Вы здесь

Барабанная дробь усталого патриотизма

Не знаю фамилию комментатора матча Россия - Уругвай на «Первом», но его комментарий - песня. Песня о Родине Дунаевского - Лебедева-Кумача, но включённая на ускоренное воспроизведение в темпе «Яблочко»: эх, яблочко, куды ты котишься, в ноги к Дзюбе попадёшь, хуй воротишься. Или даже ещё быстрее, с тревожно-торжественным ожиданием начала парада по поводу взятия уругвайского Берлина или даже «Танца с саблями» Арама Хачатуряна. Да, именно с саблями, так как звонкий, как пионерская зорька, голос звенел, словно приказы главнокомандующего Жукова, дающего указания полкам в заранее выигранной битве. Багратион сместись вправо, Барклай де Толли обходи с флангов, ебать-колотить, Дзюбу, Дзюбу ищи.

До первого гола казалось, что комментатор связан невидимыми узами с ушами Путина, и лично сообщает с интимностью советского кухонного трехпрограммника: товарищ Путин, я вам докладываю не по службе, а по душе, товарищ Путин, работа адова – ебать в сраку уругвайский Запад – будет сделана и делается уже.
Но вот – опа! - незадача, в авоське первый гнилой арбуз. Но ничего страшного, русские не отступают, они только перегруппировываются и отходят на заранее подготовленные позиции, готовясь к поражению под Москвой. Два, блин, ноль. Что-то мне кажется, мы с арбитром из Сенегала играем в разную игру, он – в англо-саксонскую выдумку по обналичиванию лохов, а мы – в патриотические салки-лавочки «Зарница»: гори-гори ясно, чтобы не погасло. Однако, как подсказывают мне компетентные товарищи, не в уругвайской ли тундре укрывались фашистские недобитки, которым помогал заранее проплаченный вашингтонский спецназ из Сенегала? 
Что же это? Смольникова – удалять, Смольникова, у нас там кабинет мемориальный с Ильичем работает как часы, Смольникова не тронь, сенегальский прихвостень! Но в голосе с отзвуками литой меди начинает робко звучать бедная скрипка белой печали в бокале Аи.
Кадр трибун: плачут бляди в роскошных кокошниках, матросы, солдаты и офицеры в штатском, в креповых лентах Политбюро, хладный труп застрелившегося Черчесова выносит через запасной лаз на помойку почетный караул вохровцев. И плачет весь стадион, все как один, как дети, кроме продажных уругвайцев (взяли же, взяли, я знаю, они у народа весь урожай медалей прошедшего года). Здесь плачут самарцы и самаритяне, здесь плачут фаны, бабы, слобожане, учащиеся, слесаря, что еще минуту назад брали Черчилля за мошонку под уздцы, что я с другими наблюдал, естественно, боготворя.