Вы здесь

Большой поэт из маленькой камеры хранения

Кто нам не нравится, того хочется посчитать дураком. И подлецом. Трусом, конечно. Полуобразованцем, без сомнения: учи матчасть, идиот. И бездаремзавидующимталанту.

Но реальность, безусловно, сложнее, хотя, что такое реальность, если из неё вычесть нас самих: гондон сморщенный. Если душа негодует, как Павленский, и хочет устроить мировой пожар в крови хотя бы тому, кого ненавидим.

Тем более клиент всегда даёт повод. Скажем, утверждает, что хоккеист Валерий Харламов равновелик Моцарту или Пушкину. Ну, не дурак ли? То есть все искусство кругом, все - мастерство, от кулинарии до флирта, а область применения - дело десятое. Банально, вызов, на который и отвечать неохота. Хотя почти великий сегодня ДАП (Пригов, то есть) тоже одно время, при совке, любил хоккей, выражая таким образом уважение к массовой культуре и эпатируя интеллигентную публику, морщащую нос от запаха помойки.

Или берётся клиент за литературную теорию и с апломбом утверждает, что в России вечно борются два направления - аристократическое и демократическое. И первое (почти исключительно обитавшее в городе трёх революций), мол, - настоящая поэзия, а вторая - польза, сапоги и московское говно (если своими словами). А далее себя и тех, кто ему нравится (и кто его хвалит), объявляет последователями аристократической поэзии, а тех, кто ему противен - типа кухаркиными детьми, второсортными демократами.

Причём, логики и аргументов там мало, а прихоти, хоть отбавляй: Мандельштам, принимавший чудную присягу четвёртому сословию и рассохлые хваливший сапоги - самый что ни есть аристократ. Духа, наверное, а дух  поди, проверь на детекторе лжи. Ты аристократ или просто стиль у тебя такой, с пузырьками, как у газировки из сифона?

Кривулин у него - бойкий, но незначительный поэт. Несамостоятельный, наполненный мандельштампами, но без пастернакипи. Его клиент любил, разлюбил, возненавидел, делая при этом лицо равнодушного денди с Привоза.

Вообще Кривулин - это какой-то пунктик нашего клиента. Ещё больше он не любит московских концептуалистов (об этом после), но Кривулина почти с той же страстью, как Милонов тихих геев с длинной челкой. Даже обвиняет его в том, что он соблазнял малых сих, молодых пиитов, стоявших в очереди в Союз писателей (через прихожую комиссии работы с молодыми дарованиями) и в три толстых литературных журнала города на Неве.

То есть соблазнял катакомбами подпольной культуры тех, кто мог при достаточном терпении досидеть на скамейке запасных до нормального советского писателя, а тут - на тебе.

Но и это не оригинально. В своё время Эдичка Лимонов упрекал Сахарова и Солженицына вместе с «Голосом Америки» и радио «Свобода», что соблазняли они из хитрости и продажности простых русских мальчиков неоновым Западом, а последний тут же по приезду показывал звериный оскал капитализма и полное равнодушие к рифмованным стихам по-русски. У них там уже почти век в рифму пишут только песенки под гитару.

Но если мы так подробно будем разбираться с каждой рубрикой, то сил терпеть не хватит. Поэтому с дураком закончим и перейдём к подлецу. Хотя все, что касается зоила Кривулина, думаю, в равной степени и глупость, и подлость. Про глупость сказал, теперь про негодяйство.

Так как наш клиент - стилист, то подлость его очень хорошо видна в стиле, особенно там, где он алчет подкузьмить. А кого ему хочется подкузьмить? Правильно, Витю Кривулина. Вот, скажем, пишет он о том, что не даёт ему покоя. Мол, Кривулин считалсебя идеологом второй культуры, а потом где-нибудь в скобках добавляет (и был). 

То есть если вы хватаете клиента за руку и кричите, хватит ложечки тырить, оставь Витю в покое, он же не может тебе ответить, как клиент тут как тут: я же не только упрекнул в том, что он считал себя шишкой на носу алжирского бея, но и был ею. На, выкуси, нас голыми руками не возьмёшь. И этот приём - фирменный, так сказать, повторяется везде, где охота полить грязью: полил - подстраховался, перемазал в говне (и сам салфетку тянет: на, дружище, подотрись).

Можно, конечно, подлость и в другом усмотреть: ведь рассуждает теперь наш клиент о себе, как о члене неофициальной культуры, о видном деятеле подполья, об антисоветчике с младых ногтей. Но не было этого, совсем. Другие люди выпускали подпольные журналы и устраивали неофициальные конференции и семинары, другие рисковали головой и свободой, а клиент наш только когда уже перестройка вступила, как весна, в свои права, начал быстро-быстро делать вид, что и он здесь давно стоял, и с шашкой на белом коне был готов.

А сам, похожий на комсомольского функционера, да и неотличимый от него, помните этот образ - брючки, стрижечка, туфли-лодочки. Вот и наш такой же, и комсомол прошёл, не брезгуя, и рвался в советские театры со своими пьесками, и учился в Литературном институте. Полный карьерный набор: тройка, семерка, туз. И только когда все советское стремительным шагом побежало сдаваться во вторсырьё, вдруг понял, что надо старших догонять и о партийном стаже думать.

Да один псевдоним чего стоит у продолжателя аристократической линии русской литературы. Такой, чтобы этот аристократизм уже из фамилии лез, как тесто из кастрюли. Ведь разные бывают фамилии у людей: кто тюрьме народов Рабиновичем родится, кто Лейдерманом, кто Штеренбергом, а кто Голдштейном. Оно и понятно, государственный антисемитизм кругом. Но если ты берёшь себе псевдоним Иванов, Петров, Юрьев, Михайлов, говоря, что от папы в наследство получил, значит, хочешь за своего сойти, мечтаешь о советской социализации, и компромисс тебя не смущают.

Здесь опять же вопрос: подлость ли, трусость, конформизм на постном масле?

Но давайте попробуем встать на сторону клиента и сыграть пару геймов за него. Сбрасывать предшественников и классиков с парохода современности - святое дело для молодого и амбициозного клиента. Как утвердить своё величие без третьего закона Ньютона, ты толкаешь классика в спину, а он толкает тебя наверх. И необязательно вспоминать моську и слона, Пушкина и Маяковского по версии Карабчиевского

Много я видел в этой жизни талантливых, если не гениальных, но скромных среди них кот наплакал, можно и не упоминать. Зато амбиции – как пар на морозе изо рта. Тот же Кривулин или тот же Пригов

Кривулин, конечно, готов был слушать самые простодушные стихи, и слушал, как никто после, вникал, тратил порох и холостые заряды. Медиатор, одним словом. Но если оказывался на публике, среди других, особенно молодых поэтов, то играл всегда одну роль: единственного первого среди неравных. На групповых чтениях, там, где есть слушатели и зрители: всех подавлял, оттеснял, а сам распускал хвост павлина и громогласно квохтал.

Пригов любил и читал только тех, кого знал, но самоутверждался за счет приятелей никак ни с меньшим пылом: был у него один поэт - Рубинштейн, и один прозаик - Сорокин. Ну и ещё по мелочи, до кучи. А все остальное - казачьи хоры, то есть этнографическая частность. Я дружил с обоими, и видел, слышал, как больно они своими амбициями угнетали все остальное вокруг, безжалостно, точно крапиву на тропинке к дачному сортируИ ничего возразить никто не смел, потому как были они паровозами, а угнетаемые - вагончиками.

Так что не любить Кривулина или Пригова основания имелись, но при их жизни - страшно в этом признаться, а после смерти - неловко. Но не для нашего клиента.

Есть такая профессия - семейный деспот или семейный философ, гений, так сказать, по доверенности, но в узком кругу. Узнать таких легко: они окружают себя маленькой группкой проверенных и проваренных в чистках, как соль. Их мало, их, может быть, трое, но они поют тебе в унисон о твоей гениальности, и ты плывешь, таешь, как стеарин на огне. И это не порок, это беда. Причём тем бОльшая, чем больнее амбиции расходятся с реальностью.

Поэзия - странная штука, она как копирка, проявляет тебя даже, если ты сам этого не хочешь. Многое могут люди, а вот быть другим поэтом, чем это созрело когда-то в твоей подкорке, не можешь.

А тут беда, нет, две беды и одно горе в конце туннеля. Первая была - советская власть. Входишь ты в жизнь, а она развалилась, разжирев, на диване, и храпит в три горла, никуда не собираясь уходить. То есть ты - умный такой, разумный и начитанный мальчик из интеллигентной семьи, и угораздило тебя ощутить в себе призвание к лепке слов. То есть ты лепишь слова, ещё не зная, как надо и как можно, но вокруг тебя одни молчаливые шлагбаумы, а за ними - советская писательская сволочь, изображающая поэтов и писателей, сортирных стен марателей. И как ты ни хочешь приспособиться, а лепка слов сильнее тебя. Ты и туда, и слева, и справа, а советская власть тебе в ответ: оставь надежду навсегда всяк сюда входящий.

Тогда ты, пересилив себя, идёшь в эти катакомбы, в эту затхлую неофициальную культуру, у которой, кажется, нет ни одного шанса вынырнуть на поверхность, но хотя бы надежда, что встретят тебя как Некрасов Достоевского, и побежит к тебе их главный и хромой, словно шестнадцатилетняя девочка с закружившейся головой. Ни хуя.

Более того, чем дальше, тем больше осознаёшь ты, что твои орнаментальные умения воспринимаются как ученические упражнения юноши архивного и архаического, а силу набирает какое-то словесное шутовство с грубой политической подоплекой под названием московский концептуализм. И идёт эта волна девятым валом на несчастного Айвазовского, и все тонет, тонет в фарисействе, как град Китеж.

И точь-в-точь, словно совок, эта беда не на год-два, а как все на Руси, на века и поколения, ждать-пождать устанешь. Убил московский концептуализм лепку слов, как пила лобзик и Раскольников процентщицу, и точно труху растер между пальцев. Нырнул и не вынырнул лепила.

И как жить, скажите? Можно уехать в эмиграцию. Можно найти переводчика в жене, можно с ее помощью стать иноязычными автором. Но как быть с амбициями живого русского поэта, которому хочется славы, а в ответ: ку-ку, ку-ку, КукулинКривулин, чтоб вы сдохли!

Но и этого мало: то были бедки - малые детки, а пришло горе, чёрное, как море. Высохло все, перевернулась страна, и все, что было, кончилось. И первой кончилась литература и поэзия, один Павленский и Пуси Райт жгут покрышки и двери в ад, пританцовывая от нетерпения. Даже Сорокин - и тот подался в массовую культуру, понимая, что это засуха до конца горизонта, если не навсегда. А пить хоца.

Совок был мерзок, но слово ценил, потому что боялся. А сейчас что: а не нужно ничего, кроме редукции, упрощения всего и вся. Людей с талантом к лепке слов достаточно, а сама поэзия потеряла статус, стала вдруг старушкой-приживалкойБойких и молодящихся прочтут с обрывом строфы на Дожде перед новостямикак Хронику дняперед франко-итальянским фильмом в «Титане»; как твит на позавчерашнюю газету.

Такие же, как ты, потерявшиеся в толпе, могут и издать твою лепку для тех, кто сам лепит или к запаху глины привык. И все, и конец. Россия - дура, ее литература - архаика, ее поэзия никому ни на грош, и ты  полу-подлец, полу-невежа, хоть есть надежда, что станешь полным, наконец.