Вы здесь

Добавление к рассказу о трех друзьях в день памяти Вити Кривулина

Пару месяцев как я рассказал о трех своих друзьях: Кривулине, Пригове, Сидорове. Но в последний момент, перед публикацией, повинуясь какому-то смущению, что ли, снял из преамбулы абзац об их смерти, очевидно, посчитав, что для читателя, не погруженного в тему, это будет чересчур. Но ведь свой уход вряд ли чему-либо научит, может, чужой? Вот пропущенный абзац.
Я помню, как сообщал Диме о смерти Вити Кривулина и спросив, не приедет ли он на похороны, услышал примерно то, что ожидал: мне давно тяжелы эти православные пляски вокруг мертвого тела. Я невольно вспомнил об этом на годовщине смерти самого Димы, во время пафосной церемонии со священником на Донском кладбище, сказал об этом рядом стоявшему Алику Сидорову, так как с Димой делали то, на что он не хотел смотреть в случае Вити: какой смысл исправлять человека, если его нет? Алик сказал мне несколько примиряющих слов, Надю было жалко, но для самого Алика Димина смерть была почти невыносимым происшествием, хотя он и сказал мне в первом разговоре после приговской кончины: "Дмитрий Саныч сам виноват - надо было водкой растворять холестериновые бляшки". А сам при этом чуть не плакал, а может, и плакал, я же не видел, только слышал (или лишь казалось) седые дорожки слез внутри слов, подобранных с расчетом на их подчеркнутую обыденность. Мы же все боимся пафоса. Хотя то, что Дима после перенесенного в детстве полиомиелита не мог пить ничего крепче пива, знал не хуже меня. А что сказать: повыть в трубку?
Вокруг Алика, как фирменного хлебосола, всегда была толпа народа, но умирая, он оказался один, словно привыкая к исчезновению и приучая у нему других. Да и кому мы нужны, если уже не богаты, согнуты болезнью, подбиты несчастьем, как воротник перхотью. Я позвонил ему в неурочное время, и он каким-то непривычным удивленно-слабым голосом разбитого пианино сказал мне: Миша, я упал, нет никого, Лида спит, я не могу подняться, вы не можете позвонить Алеше? И я из Бостона нахожу Алешу, который мне потом расскажет, как все было дальше, но Алика я больше не услышу, да и что говорить: все вроде сказано.
Вот и вся купюра.