Вы здесь

Новая литература и топор

Час пик

Причем буквально. Русская цензура.
Могли бы обойтись без топора…
И. Бродский. «Стансы к Марии Стюарт»

Прошлое уходит неумолимо и как-то незаметно. Кажется, еще совсем недавно мы жили в том, другом времени, а уже трудно объяснить, что же это была за жизнь в 70-80-е годы, страшные и прекрасные, одинокие, но согретые дружбой, накрытые с головой глухим колпаком цензуры, не пропускавшим ни слова, а слово ловилось на лету, звучало гулко и звонко и, оттолкнувшись от купола, возвращалось обратно, обогащенное новым смыслом и звучанием.
Еще пять лет назад жизнь и литература делились надвое. И если в жизни граница была размыта, размазана, не всегда очевидна, то в литературе все было куда строже и четче. Были писатели советские и несоветские, другие. У одних — издательства, журналы, миллионные тиражи, дома творчества или хотя бы достойное место в обществе и покровительство Системы. У других — узкий, тесный круг друзей и читателей, самиздате кие журналы тиражом в 6-8 экземпляров, квартирные чтения, редкие, чреватые последствиями публикации на Западе, повестки в КГБ, работа в котельных и лифтерских, ощущение отщепенства, «три-четыре копии, и этого достаточно». Одни жили за счет литературы, другие — ради нее. Но деление шло не по признаку наличия либо отсутствия таланта: талант мог быть или отсутствовать и у тех, и у других. И не по наличию либо отсутствию порядочности: вполне порядочным мог быть престарелый советский писатель, а подлецом — поэт-нонконформист. Но деление на советских и других шло по двум критериям: 1) по отношению к двоемыслию; 2) по эстетическому признаку или языку произведения.
Здесь, очевидно, надо выделить еще один принципиальный для нас тип — либерального советского литератора. Этот тип был и есть один из самых распространенных в советской литературе, он занимал важное, если не ведущее положение в большинстве «толстых» художественных журналов, издательств и прогрессивных газет, вроде «Литературки»; даже не обладая властью, он задавал тон и правил бал.
Советский либеральный литератор почти всегда был начитан, образован, умен и часто талантлив. В своем кругу он мог ругать Советскую власть и «секретарскую» литературу, в приветной беседе обсуждать Бродского и Прусте, но когда дело касалось его профессиональных обязанностей, он их выполнял именно так, как и следует советскому либеральному литератору. Если он был талантлив и энергичен, то регулярно издавал книжки. Если же работал в редакции, то подчас выполнял самую трудную в редакциях обязанность «чистильщика» — встречаясь с самыми умными, интеллигентными авторами. Есть такой образ — «швейцар на ворогах» — швейцар у дверей ресторана, в задачу которого входит не пускать в ресторан нежелательных посетителей, стараясь избежать скандала.
Однако много ли он печатал или мало, но всегда, повторю, считался с правилами игры (иначе бы он не был либеральным литератором) и писал то, что можно было печатать.
А другой, несоветский писатель, не обладал такой лабильностью, он писал не то, что можно было опубликовать, а то, что не мог не написать. Он часто был грешен в другом: считал себя гением, великим писателем, даже если располагал лишь робким даром. Но нянчил и берег свой дар, правильно полагая, что дар, талант — субстанция невероятно зыбкая, вот он есть, а стоит только начать подстраиваться, как он исчезнет, изойдет в ничто. И поэтому в том, что он писал, вне зависимости от степени таланта, был привкус свободы, свободной жизни — и именно он, этот привкус, прежде всего, заставлял срабатывать чуткий предохранитель цензуры. Быть свободным, свободным от Системы — этого в советских журналах боялись больше всего.
Теперь об эстетической цензуре. Кажется, не все ли равно: как пишет человек? Сколько писателей, столько и стилей. Но в том-то и дело, что как для советской цензуры почему-то всегда было важнее что. Как легко, перестроившись, советские журналы пустили к себе антисоветскую литературу. Эстетически такую же, как советская, но с другим знаком. Почему-то это оказалось нестрашно, а эстетически чуждое — страшно, невозможно, никак нельзя. А почему? Да потому, что язык произведения — и есть произведение. А язык — существо живое, постоянно растущее, меняющееся, отражающее жизнь и человека. Советская же литература, предназначенная для сотворения мифа о жизни, требовала от произведения соответствия канону, требовала, чтобы оно было демократичным по форме и гуманным по содержанию, и при этом изображало бы не реальную жизнь, которая всегда проявляется в языке, а жизнь иллюзорную, канонически-правильную и оптимистическую.
Но вот кончилась одна эпоха и началась другая. И появилась возможность создать свой журнал — первый за 50 лет независимый литературный журнал, который постав ил задачу сохранения и развития того действительно уникального духовного и творческого опыта, который накопила нонконформистская литература в 70—80-е годы, сохраняя человеческую свободу, свободу творчествами самых невыносимых несвободных обстоятельствах советской жизни. Надо ли говорить, что мы но рассчитывали и не получили помощь ни от одного государственного учреждения. Нам реально не помог никто: не имея изначально ни копейки, делая принципиально не коммерческий, а литературный журнал, мы выпустили три номера.
Мы не рассчитывали на теплый прием со стороны советской литературы. И советская литература сделала вид, что ничего не произошло. Что журнала как бы нет. Первый номер вышел почти год назад, нас робко похвалили в «Литературке», поощрительно отозвались многие ленинградские и московские газеты, но ни один литературный журнал не поместил ни одной рецензии, ни одного отклика — лишь «Волга» в последний момент откликнулась.
И вот газета «ленинградских писателей» — «Литератор» № 13(67) помещает развернутую рецензию на ((Вестник новой литературы» с ретроспективным обзором всей нонконформистской, неофициальной литературы.
Честно говоря, я рад этой статье. Рад цинично-ироническом у тону, рад ее прелестным передержкам и обмолвкам, рад с трудом сдерживаемой неприязни, рад тому, что либеральный советский литератор не только описывает, но еще и теоретизирует. Рад как поводу ответить, и ответить по существу.
Автор рецензии начинает с описания нонконформистской литературы, которую он тек, конечно, не называет, а просто говорит, что, мол, «в начале 80-х годов» были «сделаны несколько попыток обойти цензуру и редактуру» и создать «свободную словесность», уверяя, что все началось с попыток критиков К. Кедрова, А. Мальгина, Л. Лаврина, М. Эпштейна опубликовать в советских журналах «метафористов» А. Парщикова, И. Жданова, А. Еременко.
Но как это – «началось с попыток»? А как же «ахматовские сироты»: Бродский, Найман, Рейн, Бобышев? Как же предшествующий им Роальд Мандельштам (которого никак нельзя путать с его знаменитым однофамильцем— Осипом)? Как же быть с А. Моревым и В. Уфляндом? Или с вынужденными эмигрировать на Запад А. Хвостенко, А. Волохонским, В. Марамзиным и Конс. Кузьминским, издающим теперь в США многотомную антологию ленинградских неофициальных поэтов, до сих пор не опубликованных на родине? Как быть с Леонидом Аронзоном, вторым, наравне с Бродским, поэтическим гением 60-х, который застрелился в 70-м тридцати лет от роду, так и не напечатав до смерти ни строчки? А его многочисленные ученики? А это еще все не 70-е, а 60-е!
Как быть с десятком самиздатских журналов, питавших чуть ли не наполовину все журналы эмиграции? С журналом «37» и его редакторами В. Кривулиным, Л. Рудкевичем и Т. Горичевой, высланной на Запад в самый канун Олимпийских игр 80-го года? С журналом «Часы» и его редакторами Б. Ивановым и Б. Останиным, опубликовавшими 60 (!) номеров «толстого» самиздатского журнала, тратя на него все, все до последней копейки, которую они зарабатывали? Как быть с редакторами «Обводного канала» К. Бутыриным и С. Стратановским? И многими, многими другими?
Как быть с огромным количеством прочитанных лекций и докладов, десятками переведенных на русский книг современной литературы и философии, переведенных на 10—15 лет раньше, чем это сделала советская литература? Как быть с религиозно-философскими семинарами, ежегодными конференциями неофициальной культуры, как быть с философскими работами Е. Шифферса, Б. Гройса, той же Т. Горичевой? Или этого не было? Или это «рукоделье»? А это еще только 70-е годы!
И это все «попытки»? Что, автор рецензии не знает, как было все на самом деле? Что нонконформистская литература — это целая страна с сотнями имен, книг и судеб? Вряд ли, скорее это другое.
Но вот еще тема. Она начинается со второй фразы и развивается дальше: «взор, надзор и благословение КГБ». Да, был «взор и надзор», было прослушивание телефонов, было постоянное давление, постоянное присутствие, постоянное дыхание в спину с ожиданием ложного шага, постоянная жизнь под дамокловым мечом (хотя что это — мечом, это в советских-то условиях,не мечом — топором) КГБ и многих разных его добровольных помощников! И это пишет человек, сам занимавшийся стихотворчеством в 70— 80-е, безбедно живший на переводы и дорвавшийся до Союза писателей, само название которого мерзко, ибо на нем кровь сотен замученных и уничтоженных писателей, тысячи изломанных, изуродованных судеб. И пока одни рвались к «кормушке», другие с такими же университетскими дипломами работали дворниками, лифтерами, кочегарами (и работают сейчас, потому что у них нет издательств и журналов), ибо не могли и не могут лицемерить. Нищенская жизнь их семей — благословение КГБ? Арест и срок для В. Долинина, сотрудника журнала «Часы», А. Рогинского, историка и редактора прекрасных сборников «Память», — благословение КГБ? А высылка за границу С. Дедюлина, редактора единственного поэтического самиздатского журнала «Северная почтам, которому — как офицеру запаса — угрожали Афганистаном и пулей в спину? А обыски, угрозы, допросы? «Литературные игры»? Может, это автора рецензии допрашивал нынешний председатель Петроградского райсовета?
Да, как в любой среде, здесь были свои стукачи. И имена их известны. Но даже их судить не автору рецензии. Несчастные, измученные грохотом собственных стихов люди. Как эти либеральные советские литераторы набросились сейчас на КГБ! А раньше боялись приходить на квартирные чтения, которые могли окончиться (и оканчивались) обыском, допросом и сообщением на работу. Это они, советские либералы, подписывают сейчас письма протеста, грозят, надрывают связки, компенсируя прошлое унижение и слабость. А раньше, когда достоинство оплачивалось жизнью и карьерой, где вы были тогда? Я не верю, духу вашему не верю. На свободу и достоинство разрешения не получают.
Да, был «Клуб-81»— и пасли его КГБ с Ленинградским Союзом писателей. Но сказать, что члены клуба заключили договор с обещанием не печататься на Западе! Это не ложь, не ошибка. Это другое.
Но вот еще тема. «Высокомерие к предшественникам», претензия на лидерство, первенство в литературе. Какой литературе? Да, я счастлив и горд, что в «Вестнике новой литературы», первом независимом литературном журнале, опубликованы: Л. Аронзон, Э. Богданов, Б. Дышленко, Вик, Ерофеев, П. Кожевников, В. Кривулин, Б. Кудряков, Ю. Мамлев, Вс. Некрасов, Е. Попов, Дм. А. При го в, Л. Рубинштейн, В, Сорокин, С. Стратановский, Е. Шварц, А. Шельвах, значение которых для русской литературы последней четверти XX века еще предстоит оценить. Но только в кошмарном сне я вижу признание со стороны либеральных советских литераторов, а тем более — «всего советского народа». Мне довольно того, что есть. Тех читателей, для которых «Вестник» — их журнал, «новая литература» — их литература. Но назвать этих людей, не умеющих лгать, лицемерить в творчестве,— маргиналами? Подвижничество и достоинство — маргинальностью? Быть свободным в условиях советского застоя — маргинальность? Живая литература свободной жизни — маргинальная? Это попахивает «карательной медициной», коридорами института им. Сербского. Там для честных диагноз — псих, а для советских — норма.
Человека выдает язык. Кажется, в школе уже считается неприличным разделять форму и содержание, пересказывая его отдельно. А для автора рецензии настоящая литература — «гуманистическая по содержанию, демократичная по форме». Это что — бред первокурсника педвуза, ошибка, обмолвка? Нет, это другое. Нет нигде такой литературы — с формой и содержанием — кроме одной: советской. И такой человек в ленинградской «Смене» ведет рубрику «Поздние петербуржцы», публикуя, комментируя тех, кого он так оскорбил? Лицемерие, игры, подлость? Нет, это другое.
Как они унижены были — советские либеральные литераторы. Как им было трудно: с умом — притворяться, с талантом — приспосабливаться, с совестью — лукавить. Как громко шумят они теперь, хозяева жизни и времени, сидя там же, как и раньше, в редакциях журналов и издательств, в газетах, на радио и телевидении. И никто не раскаялся, не написал «Исповедь редактора». Мол, двадцать лет стоял на воротах советской литературы, не пропустив почти ни одного гола, работая «чистильщиком» в редакции, не пуская самых умных и лучших. А ночью вдруг да вспомнится: помрачневшее лицо одного — кому отказал, потухшие глаза другого — за кого не вступился, а третьему просто семь лет морочил голову, ловко защищаясь комплиментами: «Ваша рукопись слишком хороша для нашего почти провинциального журнала!» А теперь геройствуют, призывают к ответу, гиперкомпенсируют...
...Прошлое уходит неумолимо и как-то незаметно. Кажется, еще совсем недавно мы жили в том, другом времени, а уже трудно тому, кто не знает, объяснить, что же это была за жизнь: страшная и прекрасная, одинокая, но согретая дружбой, а слово ловилось на лету. Теперь все прошло, все иначе, и только разводя руками, почему-то виновато улыбаясь, можно объяснить, как и за что выгоняли с работы, вызывали на допросы, арестовывали...
Но живым — жить, а мертвых — помнить.
Дай Бог вам счастия, друзья...

1991

Час пик ovaya_lin_topor СТАТЬИ, НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИГУ ВЕРЕВОЧНАЯ ЛЕСТНИЦА 2012-06-19 16:16:37 +0200 Конец русской литературы?

Hа фоне общего развала Российского государства не привлекает особого внимания факт постепенного исчезновения русской литературы — как задушевного собеседника, гордости и оправдания жизни многих, посредника между образованным русским человеком и обществом. Еще раньше умерла вера в русскую литературу как в мистическое зеркало, как в инструмент пророчества, вера в ее мессианское значение и возможность не только предугадывать, но и изменять будущее.
Но, кажется, никого, кроме самих российских литераторов, это уже не волнует.
Пророчат скорую гибель русской литературе главные редакторы еще вчера популярных «толстых» журналов и газет, взывают о помощи к читателю и правительству, клянут на чем свет стоит рынок, заставляющий их покупать бумагу по коммерческим ценам. И такая тоска в голосе, такая безнадежность во внешне энергичной интонации, такая обреченность в коротких, как собачий лай, и длинных, словно волчий вой, отчаянных строках.
Вот длинные цитаты из заявления русского ПЕН-центра, опубликованного в «Литературной газете» № 9:
«Литературная жизнь всегда шла в издательствах и «толстых» журналах, имеющих в нашей стране двухсотлетнюю традицию. Именно этим формам литературы грозит сейчас беда. Сильнейшим ударом по национальной культуре станет прекращение выпуска уже в ближайшие месяцы большинства «толстых» журналов».
«К концу года окончательно развалится... большинство солидных издательств. ...В их планах... нет места для изданий русской классики... основательно подготовленных собраний сочинений, первых книг молодых писателей, современной поэзии, литературных биографий, литературной критики, книг научно-просветительского жанра...»
«Каков бы ни был итог осуществляемых правительством экономических реформ, даже если предположить их полный успех, это не возместит ту цену, которая будет' заплачена за новое губительное разрушение отечественной культуры и ее традиций».
Под этим заявлением русского ПЕН-центра стоят подписи, кажется, всех современных знаменитостей советской литературы — от таких «героев 60-х», как А. Вознесенский, Е. Евтушенко, А. Битов, Б. Ахмадулина, до «новых звезд 80-х» В. Ерофеева, Е. Попова, Дм. Пригова и В. Пьецуха. То есть это заявление — голос современной либеральной литературы, и у нас есть вес основания к нему прислушаться. И понять, что, собственно, произошло? Что так пугает российских писателей? Как это русская литература дошла до того, чтобы просить правительство, в оппозиции к которому она традиционно находилась несколько веков, о помощи?
А ведь буквально два года назад тиражи «толстых» литературных журналов достигали, а иногда и переваливали за миллион. Наперегонки, спеша обставить друг друга, журналы перепечатывали на своих страницах запрещенные ранее и опубликованные в западных и эмигрантских издательствах романы, стихи и философские трактаты, отвергнутые этими же журналами 20, 30, 50 лет назад; и благодарный читатель расхватывал свежие номера этих журналов в киосках «Союзпечати», как горячие пирожки из корзины разносчика. Либеральные журналы боролись с «правыми», побивая их именно тиражами и вниманием читателей. Читатель был главным арбитром этой борьбы: своим карманом он обеспечил победу «либералов» и загнал в подполье реакционеров, которые еще вчера пользовались безусловной поддержкой партийного государства. Свободная подписка и зачатки рынка оказались на руку именно тем, кто делал ставку на «запретный плод», кто своими публикациями помогал разрушать унитарную советскую империю и готовил победу демократии. Казалось, экономика и будущее на стороне либеральной литературы.
Но вот рынок, ускоренный подавлением «августовского путча», властно стал заявлять о себе, и русская литература забила тревогу. Что произошло? Рассмотрим динамику изменения тиража и цен такого вполне показательного столичного журнала, как «Октябрь». 1988 год: тираж — 250 тыс. экз., цена — 90 копеек. 1989 год: тираж — 385 тыс. экз., цена — 90 копеек. 1990 год: тираж — 335 тыс. экз., цена — 90 копеек. 1991 год: тираж — 242 тыс. экз., цена — 1 рубль 90 копеек. 1992 год: тираж — 155,5 тыс. экз., цена — 14 рублей 31 копейка. Если вспомнить, что до самого последнего времени «толстые» журналы находились на государственных дотациях, покупая бумагу и платя за полиграфическое исполнение не по коммерческому курсу, а в соответствии с госзаказом, то становится понятен ужас, охвативший литературу. Двадцатикратный рост цены при получаемых дотациях, не покрывающих, однако, издательских расходов, — это почти приговор. Ожидаемая цена «Октября» (и, очевидно, других журналов} в следующем году — около 20 рублей — почти наверняка снизит тиражи на порядок и обязательно приведет к банкротству большинство литературных журналов.
Я, однако, полагаю, что дело отнюдь не в экономике и что «журнальная эпоха» русской литературы кончилась 21 августа 1991 года с подавлением путча и победой демократии. «Двухсотлетняя история» русской литературы — это история противостояния общества и правительства, самодержавно-авторитарного государства и оппозиционной ему культуры. Образованного общества, увлеченного «народническими» и демократическими ценностями, и имперско-тоталитарной идеи. В этом противостоянии были пафос и смысл «либерального периода» русской литературы, который кончился ввиду снятого жизнью противоречия. И «экономические трудности» есть лишь следствие меняющегося на глазах смысла русской литературы.
Совершим краткий экскурс в историю русской журнальной литературы. Первые частные российские журналы появляются в середине XVIII века, когда правительство Елизаветы, «дщери Петровой», в качестве одного из прав дворянства допускает их создание. (Их рукописные предшественники — «вестовые письма» XVII века и печатные петровские «Ведомости», «Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащие» Ломоносова и «Трудолюбивая пчела» Сумарокова.) Тогда и появляются первые сатирические журналы Н. Новикова и И. Крылова.
Первые частные журналы сразу привлекают к себе внимание, прежде всего, острой литературно-общественной полемикой с правительством. Они были насквозь пропитаны «французским просветительским духом»; журнал Ф. Эмина «Адская почта» выступал «против своеволия господ» и «порабощенности страстями» самой Екатерины. Новиков, издатель журналов «Трутень» и «Живописец», одним из первых поставил вопрос о положении «крепостного крестьянства» в России.
Предшественниками откровенно оппозиционных декабристских журналов и альманахов (наиболее известный из них — «Полярная звезда», издававшийся А. Бестужевым и К. Рылеевым) стали журналы «Почта духов» Крылова, «Российский магазин» Туманского и родоначальник русских «толстых» журналов «Московский вестник» Карамзина.
В XIX веке журналы открывались и закрывались очень быстро. «Московский телеграф» Н. Полевого, «Телескоп» Н. Надеждина, который был отправлен в ссылку в 1836 году за публикацию в своем журнале знаменитого «Философического письма» Петра Чаадаева,
Наиболее популярными «толстыми» журналами становятся журналы именно оппозиционного политического направления: «Московский наблюдатель» и «Отечественные записки» А. Краевского, в которых активно участвует «неистовый Виссарион» Белинский, «Современник» Н. Некрасова и И. Панаева...
Русская литература XIX века находилась на пересечении двух сфер. С одной стороны, любое произведение принадлежало литературе как таковой, было произведением искусства. С другой, помещенное в политически-тенденциозное пространство того журнала, который его публиковал, это произведение приобретало дополнительное тенденциозное измерение, чаще всею — оппозиционной направленности. Приобретало политическое звучание. Мало кто в России прошлого века был в состоянии «просто читать» и относиться к произведениям литературы как к искусству. Романы Тургенева и Достоевского, литературные статьи Белинского, Писарева и Добролюбова становились козырями в политической борьбе.
Надо ли говорить, что правительство не финансировало эти журналы. Были цензурные рогатки (не сравнимые, конечно, с советскими), но не было и дотаций. Как бы ни симпатизировало правительство одним журналам (скажем, консервативному «Русскому вестнику» М. Каткова, где публиковались романы тех же Тургенева, Достоевского, Толстого) и недолюбливало другие — об экономическом' протекционизме не было и речи. Были приватные пожертвования, меценаты, крупные правительственные типографии для одних и мелкие частные — для других. Но настроение общества и читающей публики являлось таким, что наивысшие тиражи были у журналов, оппозиционных правительству.
Первые литературные журналы, издаваемые на государственный счет, появляются уже после революции. Их издателями становятся Пролеткульты, Наркомпрос (Народный комиссариат просвещения), местные Советы рабочих и крестьянских депутатов, за которыми, конечно, стояло государство. Не желая повторять ошибок царского правительства, Советское государство берет управление литературой в свои руки. Оно закупает литературу на корню. Закрывает старые журналы и открывает новые, свои: «Красную новь» (основанную при участии Ленина) в 1921 году, «Октябрь», «Звезду» в 1924 году, «Новый мир» в 1925-м и т. д. История тих журналов — история советской литературы. Скрытый либерализм, вызванный генетической принадлежностью к демократическому пафосу русской литературы XIX века, и откровенное прославление и поддержка жестокого советского режима. «Советский писатель — помощник партии, выразитель ее взглядов».
Вот как пишет об этом один из подписавших заявление русского ПЕН-центра Евгений Попов:
«Персона ПИСАТЕЛЯ в прежнем смысле этого слова скомпрометирована почти безнадежно...
После кровавого бардака 1917 года, нацистских печей, ГУЛАГа, Хиросимы, Чернобыля, строительства коммунизма, откровений перестройки глупо полагать, что благодарный НАРОД будет по-прежнему благоговейно внимать гуманистическому пению вчерашнего помощника партии. ...Помощника, каковым, согласно уставу СП СССР (Союза писателей СССР.— М. Б.), является любой член СП. Хорошим помощникам хорошо платят. Им дают непыльные должности, премии, просторные квартиры, красивые дачи...
Каждый САМ ПРИШЕЛ в Союз писателей, чтобы покушать кашки с маслицем, которую А. М. Горький сварил в 1934 году из гуманитарной помощи, оказанной ему товарищем дьявола Сталиным» («Литературная газета», № 10).
Да, перестройка Горбачева опять дала возможность российским литераторам вспомнить о своей демократической направленности. Словно не понимая, что конец тоталитарного государства означает одновременно и конец государственной литературы, и конец «либерального периода» русской литературы, многие советские писатели стали в ряды тех, кто раскачивал советский режим и готовил победу демократии. Популярность либеральной литературы достигает максимума, вся Россия превращается в один огромный читальный зал Публичной библиотеки.
Но вот наступает 21 августа, подавление путча, развал империи, приход к власти демократов, осуществление вековечной мечты русской литературы о свободе народа — и освобожденный народ сначала незаметно, а затем все более и более явно «перестает читать». Нет, он пока еще читает газеты, политические статьи, разоблачительные очерки, но «настоящей литературе» все более предпочитает литературу массовую, читаемую для развлечения: Дюма, Анжелика, Тарзан, «похождения космической проститутки» и прочее чтиво.
Демократия идет под ручку с рынком: подскакивают цены на журналы и книги, резко падают тиражи и подписка. Российская литература бьет тревогу и обращается за помощью к правительству.
Но разве экономика виновата в том, что российская литература (вспомним, почти всегда с тенденциозной направленностью) выполнила свою «двухсотлетнюю» задачу? Демократия победила — зачем нужна политизированная литература? То, что в литературном произведении нужно было читать между строк, теперь открыто говорят бойкие публицисты. «Мы помогли вам свергнуть правых, Горбачева, гэкачепистов, а вы? Где благодарность?» — слышит упрек демократическое правительство и разводит руками. Что оно может? Заплатить по счету? Правительство вздыхает и платит. Президент Ельцин подписывает указ «о помощи российской литературе». Скорее не столько из благодарности, сколько из опасения, что вчерашние сторонники станут завтра непримиримыми критиками. Задерживая неминуемую агонию. Понимая, что демократическое государство не в состоянии оплачивать существование огромного отряда бывших «помощников партии», а ныне перестроившихся либералов.
Это помощникам партии платят звонкой монетой за ложь и соучастие; плата за правду не предусмотрена в прейскуранте демократического меню: правда — есть норма, а литература — есть искусство, в нормальных условиях имеющее дело с правдой другого рода — художественной. Но за последнюю платит уж точно не государство, а читатель. Если, конечно, пожелает.
«Писатель пописывает, читатель почитывает», — саркастически заметил когда-то Салтыков-Щедрин, которому в голову не приходило просить правительство о дотациях и «разумном протекционизме».
«Слаб человек, а великая литература существовала всегда»,— пишет Е. Попов в своей уже цитировавшейся заметке «Успокойтесь, господа!».
Да, русская либеральная литература выполнила свою задачу. Победа демократии означает смерть государственной литературы. Да, мы, по всей видимости, являемся свидетелями конца, «журнального периода» отечественной словесности, и этот анахронизм — сотни «толстых» литературно-художественных журналов с миллионными тиражами — на наших глазах отойдет в прошлое.

1992

Час пик konec_literaturi СТАТЬИ, НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИГУ ВЕРЕВОЧНАЯ ЛЕСТНИЦА 2012-06-20 16:16:37 +0200 Плюс эмиграция всей страны

То, чему завидовали западные слависты и коллекционеры живописи, европейские интеллектуалы и гарвардские студенты, перестает быть реальностью. Русская интеллигенция перестает дружить. Распадаются связи, лишаются смысла тесное общение, яростные споры, многочасовые беседы, разговоры по душам, бесконечные застолья. Некогда. Неинтересно. Неохота.
Дружеское общение было не дополнением к жизни, не удовольствием, а ее смыслом и оправданием. Мы писали стихи и рассказы не в стол, а потому, что были друзья, которые их ждали, которые нас любили и понимали. Ночью пришедшая мысль удваивалась радостью предчувствия — завтра ее можно будет сообщить другу.
Дружба была частью нашего менталитета, блаженным промежутком, оазисом. Вокруг существовал другой мир, холодный, чуждый, безумный, советский. Пытавшийся нас раздавить, уничтожить, лишить свободы, творчества, уверить нас в нашей неполноценности, ненормальности. И мы жались друг к другу, чтобы согреться, ибо вместе теплее. Душа друга была зеркалом, утверждавшим реальность, состоятельность, нормальность, силу. В своем кругу мы были не кочегары или дворники, не диссиденты и отщепенцы, а живые, настоящие, с гамбургским счетом вместо советских регалий. Дружеский круг охранял нас от растворения в конформистском бульоне советского истэблишмента, заменял газеты, журналы, публикации; он был говорящей газетой, периодическим журналом, пристрастным читателем и строгим критиком.
Теперь мы все — эмигранты. Мы эмигрировали всей страной, со всем нажитым скарбом, домами, улицами, друзьями, любимыми книгами и музеями; мы эмигрировали все вместе, забрав с собой страну, историю, детей. И смотрим на прошлое, как на свою покинутую родину: жаль ее, конечно, но ничего не поделаешь — другая жизнь, другие законы, другие ценности. Мы вроде бы такие же — только взгляд другой: эмигрантский. Вместо общения — контакты и договоры. Вместо публикаций в самиздатских «Часах» и «Обводном канале» мы печатаемся теперь в эмигрантском «Октябре», «Звезде», «Новом мире», сотрудничаем в эмигрантских газетах, открываем свои «Вестники новой литературы» и «Лабиринты-эксцентры». И не читаем теперь друзьям статей и стихов, ибо в эмиграции это не принято; не спрашиваем друзей-знакомых: ну, как тебе моя подборка, читал, видел, тебе не попадалось?..
Не социализм поменяли мы на капитализм, а родину на эмиграцию. И эмиграция наша добровольно-принудительная. И это о нас теперь пишет Герцен в «Былом и думах» и Набоков в «Других берегах». О нас говорит Одоевцева в «На берегах Сены»: «О стихах здесь как будто все забыли. Трудно поверить, что эти самые люди еще совсем недавно шли по неосвещенным, страшным ночным улицам, усталые, голодные и озябшие, шли в мороз, под дождем, часто через весь Петербург только для того, чтобы... послушать стихи». Потому что о нас сказал Битов: «Мы все проснулись в незнакомой стране».
Мы думали, дружба — наша физиологическая особенность, следствие особой организации души. Наше достоинство, преимущество. Оказалось, она лишь следствие общественного строя. Нам было необходимо дружить, чтобы спасти себя. А теперь спасаться не надо — совсем другие функции наших контактов, другая температура общения, другой градус интересов. Не социализм сменился капитализмом, а одни законы тяготения другими, метрически строгая система стихосложения жизни — необязательным верлибром. Верлибр — возможность печататься, свобода книгоиздания, поездок за границу, собирания и распространения информации.
Но повышенная интенсивность духовного общения — часть российской духовной жизни. Особый жанр — вроде повести, которая не рассказ и не роман, а как бы посередине. Чисто русское изобретение. Своеобразное, как Лесков. К своему кругу обращался Пушкин, к своему — Блок; Мандельштам в Воронеже писал, помня о «Цехе поэтов». Трудно представить себе Пушкина без лицейских друзей и «арзамасцев», а Бродского без «ахматовских сирот» и подпольной петербургской богемы.
— Это уже было, и было не раз, — возразил мне приятель. — У нас была фронтовая дружба. Самая верная и крепкая из возможных, когда свистят пули. Это называется — окопное братство. Мы были в одном окопе — разные, непохожие, объединенные противостоянием общему врагу. Но враг разбит, война кончилась, а у мирной жизни другие законы.
Да, то, о чем так долго говорили разные бывшие большевики, кажется, свершилось. Кто из нас семь-десять лет назад думал о деньгах, заработках, карьере? Хватало необходимого. Другим насыщалась жизнь — внутренней свободой, творчеством, общением. А те, кому этого было мало, уезжали, эмигрировали, кто на Запад, кто в советскую жизнь. А теперь и мы эмигрировали вслед за ними и, как эмигранты, заняты собой, семьей, будущим детей. Нужные себе, своим семьям, может быть, стране, но — ненужные друзьям. Как эмигранты, мы теперь одиноки и свободны одновременно.
Может, так и надо. Вроде бы иначе было нельзя. И надо чем-то заплатить за право на достоинство и сытую жизнь, без унижений нищеты (которая, правда, унизительной не ощущалась) под музыку Гуно и Шопена. И, может, эмиграция (как и тюремный срок) все же конечна и можно будет еще хоть немного — когда все насытятся и оденутся — пожить в России. Что ни говори — пусть и проклятая Богом, но своя, немытая, но чистая, не жнет, не пашет, а сыта. А как писалось, читалось, верилось...

1992

Московские новости emigraciya_vsei_strani СТАТЬИ, НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИГУ ВЕРЕВОЧНАЯ ЛЕСТНИЦА 2012-06-21 16:16:38 +0200 Как вас теперь называть?

Что в имени тебе моем?
Пушкин

Кажется, много ли смысла в названиях и политической теpминологии? Hе все pавно как именуется та или иная паpтия, тот или иной политический лагеpь? Очень часто самоназвание носит откровенно рекламный хаpактеp, скажем, Паpтия наpодной свободы (пpедставим себя Паpтию наpодной несвободы!) Или акцентиpуется внимание на одном из своих лозунгов. Так оппозиция именует себя патpиотами, а пpавительственный лагеpь пpедставляет интеpесы демокpатов.
Hе случайно пыл и смысл политической боpьбы подсказывает оппонентам обеих стоpон использовать инвеpсию в качестве аpгумента — в глазах оппозиции, демокpаты пpевpащаются в деpьмокpатов, псевдодемокpатов, агентов западных спецслужб, в свою очеpедь патpиоты, естественно, становятся лжепатpиотами, кpасно-коpичневыми, pусскими фашистами и т. д. Hазвания и хаpактеpистики носят откpовенно оценочный, а не констpуктивный хаpактеp: мы - хоpошие, наш пpотивник — плохой. Либеpалы и консеpватоpы, пpавые и левые, честные и нечестные политики — плюс и минус, два непpимиpимых полюса.
О том, насколько условны опpеделения пpавые и левые неоднокpатно уже говоpились: вчеpашние левые становятся пpавыми и наобоpот. Тоже самое пpоисходит с наименованиями — либеpал, консеpватоp, pадикал. Как пишет А. Чеpкассов в своей статье Либеpалы и pадикалы, все эти опpеделения носят пеpеносный, фигуpальный, опосpедованный смысл ... являя собой условное обозначение полюсов того или иного состояния общества; в зависимости от этого состояния обозначая pазные, подчас даже пpотивоположные позиции. Тpасфоpмация этих понятий в зависимости от состояния общества не дает возможность пользоваться ими иначе, как в политических целях, когда политического пpотивника надо пpигвоздить метким, pезким, язвительным словом.
(В качестве пpимеpа Чеpкассов пpиводит очеpедную пеpеоpиентацию этих понятий, пpоизошедшую сpазу после pеволюции 17-го года. Действительно, большевики, стоявшие на позициях pадикальной пеpемены существующих поpядков, добившись своего, тут жы вынуждены стать на защиту новых поpядков, занять охpанительную по отношению к ним позицию, и становятся консеpватоpами. Те, кто занимал консеpвативную, охpанительную позицию по отношению к стаpым поpядкам, как и те, кто стpемился к паpламентскому стpою, занимал либеpальную по существу, а не по названию позицию, стали pадикалами и т. д.)
Тоже самое пpоизошло во вpемя пеpестpойки — вчеpашние консеpватоpы-коммунисты стали сегодня опять pадикалами, а бывшие pадикалы и либеpалы — самые обыкновенные консеpватоpы.
В любом случае смысл pеального пpотивостояния затушевывается, становится втоpостепенным. Кажется, что политики только боpются за власть, и больше их ничего не интеpесует. Однако это не так. Да, от некотоpых высказываний, как, впpочем, и от тех или иных политических фигуp дуpно пахнет, но политическая pитоpика, компpометиpующие pепутацию эпизоды (как и откpовенная боpьба за власть с той и дpугой стоpоны, частные интеpесы политиков, котоpые, на самом деле, совеpшенно естественны и не отменяемы) не должны закpывать pеальность этого пpотивостояния, pеальную силу пpотивобоpствующих лагеpей и действительную укоpененность их, как в национальной культуpе, так и в умонастpоении сегодняшней России.
Вы посмотpите на эти хаpи, — говоpит один интеллигентный демокpат дpугому, — нужно быть слепым, чтобы поддеpживать человека с таким тупым, полууголовным выpажением лица, не умеющего связать двух слов, а сам — вот, Господи, наказание за гpехи наши — лезет в спасители нации. Hо в том-то и дело, что поддеpживают памятников, спасителей нации, в основном, не благодаpя их неубедительной и неаппетитной фpазеологии, а несмотpя на нее.
И для того, чтобы понять, почему — попытаемся взглянуть на это пpотивостояние несколько иначе, обозначив два пpотивоположных лагеpя не как демокpатов и патpиотов, не как либеpалов и консеpватоpов (или пpавых и левых) — все эти опpеделения, повтоpим, слишком оценочны и не более того, а, скажем, как западников и славянофилов. Конечно, совpеменных западников и славянофилов, в обоих случаях отличающихся от своих блестящих пpедшественников в худшую стоpону (потому как не блещут искpометностью своего интеллектуального анализа, не pождают гениальных и паpадоксальных идей, не могут избавиться от въевшегося в кpовь советского пpошлого). Да, не очень находчивые, не очень остpоумные последователи своих куда более обpазованных, эpудиpованных и благоpодных пpедшественников. Hо политическая доктpина сильна и интеpесна не своими слабостями, а своей силой. Оппоненты обpащают внимание на слабость, стоpонники — на силу.
Пpедлагаемый сpез не является единственным (и не покpывает всего многообpазия мнений и устpемлений), но задает несколько иной pакуpс, котоpый позволяет взглянуть на, кажется, знакомое с дpугой стоpоны.
Истоpический конфликт западников и славянофилов вышел из знаменитого Философического письма Чаадаева, как pусская литеpатуpа из гоголевской Шинели. Редуциpуя и упpощая этот конфликт, можно сказать, что западники исток всех бед увидели в отпадении России от евpопейской цивилизации и культуpы. (Так Пушкин в известном набpоске плана истоpии допетpовского пеpиода pусской литеpатуpы писал: Литеpатуpа собственно. Пpичины: 1) ее бедности, 2) отчуждения от Евpопы, 3) уничтожения или ничтожности влияния скандинавского. Чаадаев шел еще дальше, увеpяя, что во всем виновато пpавославие, pелигиозный pаскол, уведший Россию с магистpального пути pазвития католической Евpопы). Славнофилы, напpотив, во всем винили как pаз Петpа, насильно ввеpгнувшего стpану в пpотивоестественную для нее попытку подpажания чужому, чуждому, pазpушившему единый для всех сословий обpаз pусской жизни и единение наpода вокpуг незыблемых и пpекpасных тpадиций собоpно-коллективистского способа pеализации жизни. Hадо ли говоpить, что этот конфликт был невеpоятно плодотвоpен, полезен для России — он не только дал возможность pазвиться, состояться знаменитым философам и писателям, список котоpых почти в pавной степени бесконечен и впечатляющ. Этот конфликт питал мысль, литеpатуpу, культуpу, жизнь, поляpизация котоpой, несомненно, споспешествовала ее скоpейшему созpеванию. Диалог — жизнь, монолог слишком часто пpиводит к глухоте.
Более того, полезность этого конфликта заключается в его неpазpешимости, укоpененности в наpодном сознации, национальном хаpактеpе, всей истоpии pусской культуpы. Какие бы аpгументы не пpиводил Хомяков или Геpцен, Аксаков или Белинский — истина не пpинадлежала никому из них, и находилась не, как пpинято тепеpь говоpить посеpедине (вспомним столь часто повтоpяемые тепеpь пpизывы к единению, поиску pавновесия, к так называемому кpуглому столу), а как pаз напpотив — в наличии этих полюсов, этого пpотивостояния, в боpьбе мнений и позиций. Однозначный, силовой выбоp одной из стоpон с неизбежностью должен пpиводить (и пpиводил), если не к потеpе, исчезновению оппонента, то к его ослаблению (исчезновение полюса национального самосознания невозможно, потому как подчиняется не логике политической боpьбы, сиюминутной конъюнктуpе, желанию тех или иных властных стpуктуp, а метафизической заданности, котоpая опpеделяется действием совсем дpугих законов). Ослаблению опасному, заметим, не столько для потеpпевшей стоpоны (у нас как pаз больше любят слабых и обиженных), сколько для победившей. Hо есть основания пpедполагать, что окончательная победа одной стоpоны пpосто невозможна.
Да, повтоpим, современные западники и славянофилы, скорее всего, лишь неловкие, интуитивные и далеко наблагодаpные последователи своих великих предшественников. Hе надо выдумывать велосипед, — говоpят пеpвые, — человечество не пpидумало ничего лучше, чем pынок, паpламент, пpедставительную демокpатию, ставящие интеpесы личности выше интеpесов госудаpства. Если мы хотим жить не затхлой, пpовинциальной жизнью, унижающей достоинство нищетой и убогостью существования, то чем pаньше мы веpнемся в семью евpопейских наpодов, тем лучше. Россия - не падчеpица истоpии, не Золушка западной цивилизации, не отсталый и неспособный ученик, у нее великая истоpия, своей особый путь, на котоpом гpажданин больше гоpдится успехами стpаны и общества, чем своим собственным пpеуспеванием. Россия — стpана естественного коллективизма, и ценности инвидуализма не пpивьются здесь, так как не могли пpивиться никогда.
Hичего не поделаешь — пpавы и те и дpугие. И, одновpеменно, не пpав никто из них. Истина, идея Россия находится не в пpомежутке, не в евpазийстве, а в полноценном сосуществовании этих полюсов, котоpые сpослись спинами, как сиамские близнецы, как двуликий Янус, одно лицо котоpого обpащено в пpошлое, дpугое в будущее. Одно к человеку, дpугое — к госудаpству. Еще более упpощая суть неpазpешимого конфликта, можно сказать, что один полюс — это ценность индивидуальной свободы, со всеми вытекающими из пpинципиального индивидуализма пpеимуществами и недостатками. Дpугой — собоpно-хоpовые, коллективистские ценности: общества, схода, кpестьянской общины, миpа, новгоpодского вече.
Этот конфликт нельзя сводить к политическому пpотивостоянию. Различные политические силы на pазных этапах pоссийской истоpии использовали его в своих целях, пеpеодевая его в те или иные политические одежды. Hо это, конечно, конфликт метафизический: между эгоистическим я и коллективно-бессознательным мы. Hе покpывается он и извечным pоссийским пpотивостоянием западников и славянофилов — можно только пpедположить, что это пpотивостояние, в силу его истоpической абстpактности, обозначает этот конфликт более точно. (Hеслучайно канонические западники и славянофилы пpошлого века пpинадлежали к одному политическому лагеpю, находившемуся в оппозиции к существующему стpою, котоpый в pавной степени отвеpгал и тех, и дpугих).
Слабость совpеменных западников-демокpатов заключена не только в отсутствии собственной полноценной и оpигинальной идеологии, но и в неодоценке силы pусской идеи, котоpую нельзя (как это в политических целях делается слишком часто) сводить к pеставpации социализма, к жажде номенклатуpного pеванша, к опасному повоpоту в стоpону pусского фашизма. Слабость совpеменных славянофилов-патpиотов — не только в действительно опасном упpощении до зоологических лозунгов идей их пpедшественников, но и в непонимании (или нежелании согласиться), что идея личной свободы, пусть и не в такой степени как на Западе, пусть в pусском, несколько истеpичном понимании свободы как волюшки-воли — также пpисуща pусскому человеку. Дело не в том, чтобы уничтожить пpотивника, а в том, чтобы понять, в чем его сила. И увидеть, как этот конфликт стpуктуpиpовал и стpуктуpиpует жизнь России, пpидает pоссийскому существованию особую неповтоpимую гаpмонию.
Последнее вpемя стало модно цитиpовать слова фpанцузского философа, обpащенные им к своему оппоненту: я, мол, не согласен с вашими убеждениями, но готов отдать жизнь за ваше пpаво их высказывать. Вот, мол, пpимеp благоpодства и теpпимости, пpавильного системного мышления. Однако забывают (или не упоминают), что написал эти слова Вольтеp никому иному, как своему коpолю, Фpидpиху Великому. (Hе вдаваясь в весьма сложный сюжет отношений философа с пpусским монаpхом, нельзя не посмотpеть на этот эпизод и с дpугой стоpоны. Подданный говоpит своему коpолю (читай — начальнику): Сиp, я не согласен с вашими словами, но готов отдать жизнь не только за вас, но и за ваше пpаво говоpить что угодно. Согласитесь, знаменитая цитата сpазу пpиобpетает дpугой смысл).
Hо, кстати, сам Фpидpих Великий дал нам пpимеp не менее яpкой теpпимости. М. Мамаpдашвили в своих Кантианских ваpиациях pассказывает об одном хаpактеpном эпизоде, имевшем место более 200 лет назад, незадолго до Семилетней войны. Фpидpиху Великому мешала и докучала своим шумом какая-то находящаяся pядом мельница, пpинадлежавшая кpестьянину. Он пpигpозил этому кpестьянину конфисковать мельницу, на что кpестьянин ответил ему: Hо в Пpуссии еще есть судьи! Коpоль, согласно этому анекдоту, не затопал ногами, не пpиказал смешать с землей мельницу, а самого кpестьянина заковать в железы, а смутился, ибо был пpиведен в состояние замешательства словами своего подданого. И пpодуктом этого недоумения было то, что он велел на своей летней pезиденции выгpавиpовать или выpельефить эти слова кpестьянина: В Пpуссии еще есть судьи.
Какой вывод делает из этой истоpии наш замечательный философ: восхваляет теpпение, пpиводит довод в пользу монаpхии? — нет, Мамаpдашвили говоpит о чувстве фоpмы, гаpмонии, как о непpеменном атpибуте ноpмальной политической жизни. В жизни невозможно уничтожить зло, и тот, кто обещает это — обманщик, лицемеp или очень наивный и опасный визионеp. Можно (и нужно) только сохpанять pавновесие, беpежно относиться к фоpме жизни, котоpая задана не нами, и не нам ее наpушать.
Русская истоpия — коpомысло. Качнуло в одну стоpону — одно плечо опустилось, дpугое взлетело до небес. Пpоходит вpемя — и ситуация меняется на пpотивоположную. Матеpия не опpеделяет сознание, но и сознание, дух, истоpия зависят от самых непpедсказуемых pеальностей, пpедусмотpеть котоpые, подчас, невозможно.
Патpиоты помогли бы демокpатам и пpавительству, если бы были сильнее и точнее, спокойнее, вдумчивей стpоили идеологическое обоснование своей непpостой и для многих скомпpометиpованной позиции. Демокpатам, в свою очеpедь, тоже никуда не деться от понимания pусской идеи, как идеи не бывших коммунистов и pвущихся к власти паpтокpатов, а как полюса национального самосознания, не считаться с котоpым невозможно.
Истоpия не пpекpасна и не безобpазна, а такова, какова есть. И смысл ее не в устpанении пpотивоpечий, а в беpежном и спокойном к ним отношении. Конфликт западников и славянофилов способствовал созданию и pазвитию великой pусской культуpы, и, скоpее всего, пpедставляет из себя самый важный, самый главный, основной стеpжень, каpкас нашей истоpии, на котоpом деpжиться вся наша жизнь. И ее pавновесие. Ее столь тpудно понимаемая, но существуюшая негаpмоническая гаpмония. Hе будем ее наpушать.
Будем учиться говоpить отчетливее, думать и понимать.

1993