Вы здесь

7

ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТУ

Кстати, вот эта тема про маленького человека, которую кто только ни развивал и, прежде всего, Достоевский, ведь она опять про то же самое: маленький человек — это выросший ребенок, или взрослый, оставшийся ребенком и ведущий себя, как маленький. Не случайно, помнишь, в Карамазовых: это определение — мы, русские мальчики, мы все русские мальчики — очень точная формула русского менталитета. Хотя русского человека, на мой взгляд, куда точнее описал не Достоевский или Толстой, у них больше универсального, а именно Лесков. Не знаю, знаком ли ты с Левой Анненским — он много об этом знает.

Немцы, согласись, поступили куда более последовательно и честно. И пpи том — взросло. Они поняли, что в соответствии с человеческой природой самому человеку решиться на отказ от своего прошлого много труднее, особенно, если он это делает в одиночку; тем более, если ему это невыгодно. Немцы сообразили, что именно человеческую трусость, слабость, детскость надо использовать, дабы помочь освободиться от невыносимого груза. Причем, не призывая на помощь Бога. О душе пусть думает каждый сам, а вот о служебном соответствии, о праве занимать государственные и прочие должности — можно подумать сообща.

Ведь, скажем, тебя в Германии не то, что в президенты — ни на одну государственную должность не пустили бы, даже учителем физкультуры в деревенскую школу, потому что ты кто — если брать эту параллель: ты, Вова, — гестаповец; хотя, понятное дело, тебе ближе Абвер, но все таки Абвер — военная разведка, а КГБ — нет, все-таки это гестапо. Но ты не расстраивайся чрез меры, я тоже был пионером-лопухом, а что такое страна Пионерия, опекаемая старшим братом — Ленинским комсомолом, как не гитлерюгенд? Так что в Германии 1946 тебе бы не президентство светило, а запрет на профессию. И это, конечно, правильно. Человек должен думать и отвечать за свою жизнь. Это детское я не знал, простите, больше не буду — просто круговая порука безответственности. Но что делать, если это Германия, а не Россия; в России всепрощенчество равно безразличию, помноженному на беспомощность. А Германия прошла через принудительную чистку, когда человеку оказывалось необходимо раскаяться, и дело здесь не в искренности, а в механизме социального очищения — то, что ребенок не в состоянии сделать сам — принять рвотное, даже если он отравлен, может и должно сделать общество.

Ты, может быть, хочешь сказать, что сравнение с фашистской Германией не вполне коppектно? Отчасти ты прав — там за 12 лет замарали себя одно или полтора поколения, в то время как у нас замаранные трусостью и соучастием в преступлениях рождали замаранных в течение трех или четырех поколений. То есть мы зашли в тупик намного дальше, увязли намного глубже, но как выбираться из этого тупика, если не пройти кажущейся непроходимой дорогой?

Я думаю, здесь главный грех Ельцина, что суд над коммунизмом, как формой российской инфантильности, не получился. Ты скажешь, причем тут он, если общество было не готово? Общество, конечно, было не готово, но общество никогда не будет готово, пока инфантилизм определяет его статус и пока власть имеющий, наделенный авторитетом и доверием, не начнет все сам. Так начал Горбачев, и можно двадцать тысяч раз повторять, что он — смешной и говорящий с южно-русским акцентом провинциальный человек, советский на сто процентов. Однако он понял самое главное, как только обстоятельства вознесли его на недосягаемую высоту. Ответственность взрослого человека, которую он должен как-то использовать. И его шаг был в правильном направлении, другое дело, что он тут же сам всего испугался, как ребенок, решившийся на поступок, и дальше стал двигаться по-ленински: шаг вперед, два шага назад.

Но Ельцин даже этого не смог. Говорят, он якобы сделал невозвратимым прошлое. Однако у него не было другого выхода, как бороться за власть, попрекая конкурентов прошлым. Я, конечно, голосовал за него, потому что выбирал из двух зол меньшее. Хотя это типично русская дилемма, совсем как по анекдоту, когда на Западе постоянно выбирают более лучшее, мы же упорно — менее худшее. Ведь что было сделано — по сути, только одно: приватизирована государственная собственность. Причем самым грубым способом, когда она оказалась у людей, для которых ни нравственность, ни социальная вменяемость, как говорится, не указ. Предполагалось, что сама частная собственность заработает во благо людей, но с какой стати, если люди — жадные и бесчестные, их собственность будет их добрее и умнее? Почему, кто такую чушь придумал?

Володя, ты хоть читал Макса Вебера Протестантская этика и дух капитализма, где объясняется, как рыночная стихия вырастает из этического, религиозного отношения к труду, в виде самого верного способа проявить свою веру и приблизиться к Богу, придав большее благообразие его творению? А наше православие — очень детская религия. Нет, как верить — дело личное и интимное, но социальная программа церкви — уже совсем другое. И, конечно, социальная программа православной церкви во многом ответственна за асоциальность российского общества, потому что сама эта программа, безусловно, асоциальна. Если жизнь — мир зла и греха, то, понятное дело, что относиться к жизни надо брезгливо и особенно не устраиваться в ней, чего там устраиваться на час, когда нас ждет жизнь вечная и прекрасная. Я ничего не имею против вечной жизни, но ради нее превращать земное существование в сплошное свинство — нет никакого резона. Помнишь, как Пушкин отозвался о нашей церкви, сказав, что главная проблема попов, что они носят бороды, то есть находятся вне общества. Это очень точное замечание. Он не Ленин, он не утверждал, что религия — это опиум для народа, он указал на важнейшее обстоятельство, асоциальность православия; и в этом смысле ничего не изменилось.

Православие всегда смотрело на общество крупнозернисто, и, не замечая мелочей, видело только очень большие объекты — Царь, Народ, Отечество. И хотя написано про разную природу власти Бога и кесаря, церковь с готовностью поддерживала только кесаря и все, что от него: сильного Царя (прощая ему любые антихристианские поступки); воюющий за царя народ, а сейчас даже более мелкие проявления, но все равно проявления власти. Вон ушедший папа римский, которого православие не терпело, постоянно перед кем-нибудь каялся — за инквизицию, за крестовые походы, за убитых при завоевании Гроба Господня сарацин, а наша — Трижды краснознаменная, дважды Ордена Ленина — никогда, даже перед собственным народом. А почему — не за что? А за то, что дурила голову, поддерживая любые указы царей и генеральных секретарей, за то, что пошла на службу в КГБ, за то, что одобряла любую войну, только бы люди гибли, защищая интересы тех, кто их эксплуатирует. Не знаю, повторю еще раз, к мистическому в вере это отношения, может быть, и не имеет, но высокомерная церковь, лишенная больной совести, никогда не попадет в такт с жизнью. Ты ж — неофит, так посоветуй им преодолеть детскую болезни любви к земной власти, пусть больше проповедуют вещей добрых и социально вменяемых, того, чего не хватает.

А ведь не хватает чего — обыкновенного доверия. Доверия одного человека, идущего по улице, к другому, шагающему навстречу. Понимаешь, не хватает не только честности, но и обыкновенной уверенности, что идущий навстречу — тебя не ударит, не оскорбит, не плюнет в лицо. Ты столько жил в Дрездене, бывал и в Западном Берлине, причем именно тогда, когда был лицом вполне приватным. Ты заметил, как отличается взгляд обыкновенного европейца от взгляда наших соотечественников? Европеец идет и ни на кого не смотрит, а посмотрит — взгляд прекраснодушного идиота, радостно приемлющего все на свете. Наш человек идет, издали отмечает идущего навстречу, а затем, в серии оцениваний, прикидывает — чем тот опасен: закричит, выкинет фортель, просто выругает? Ты посмотри, увы, ты уже не посмотришь, потому как эту приватность потерял надолго, но тогда вспомни, вспомни — как напряжен взгляд российского гражданина на улице вне зависимости от его социального положения. А из-за этого недоверия и рынок — не рынок, а базар и надувалово.

Я вот тут вспомнил одну историю, и опять о Германии. Мы с тобой еще один раз чуть не пересеклись, в 1989, когда и тебе, и мне одинаково стукнуло 37. Ты еще был в Дрездене, я мне посчастливилось первый раз выехать заграницу. Да, да, в твою Германию, то есть ехал на поезде через Польшу, в Восточном Берлине через границу и таможню прошел в Западный, а затем на другом поезде добрался до Гамбурга. В Западном Берлине, ожидая поезда, мы с женой гуляли целый день, кого только ни встретив, и вполне возможно мы вместе сидели в кафе около вокзала, или в открытой пивной, что возле Берлинской стены. Так Набоков любил, разматывая сюжетную ленту назад, размышлять о встречах, оставшихся незамеченными. Но я не столько о возможной встрече, сколько о том, как покупал в Гамбурге машину. Не буду рассказывать, как заработал на нее деньги, но каким опытом меня одарила покупка машины, расскажу. Меня опекала жена моего приятеля, немка, сказавшая однажды утром, что знакомый ее знакомого продает то, что, кажется, меня интересует, и мы поехали. Хозяином машины, которую я, в конце концов, приобрел, оказался пристойного вида афганец, более, чем неплохо, правда, с акцентом говоривший по-русски. Мы встретились в центре города, сели в его машину и поехали, сначала на одну стоянку, где из мерседеса пересели в вольво, затем долго плутали, выехали чуть ли не за город, на автобан; мне все это напоминало детективный фильм и немного беспокоило, потому что советского человека всегда что-то беспокоит. Например, сдержанные и благородные манеры афганца, подозрительно хорошо говорящего по-русски, не бывший ли моджахед — думалось мне? Наконец, приехали, я посмотрел на свою ласточку, она мне понравилась с первого взгляда, мы немного поторговались, а затем афганец говорит — все, по рукам, если хотите, я отправлю вам машину морем. Отлично, говорю я, а сам все время думаю об одном, как с деньгами быть, неужто я просто так отдам ему деньги. Однако жена приятеля толкает меня в бок и говорит, очень хорошо, что он сам отправит, это удобнее. Тогда я прошу прошения, отвожу жену приятеля в сторону и спрашиваю — ты считаешь, что я должен ему отдать деньги сейчас? А как же, удивляется она, вы же договорились? Но как — без расписки, без всего, ты уверена в его порядочности? Я его первый раз вижу. И ты хочешь, чтобы я отдал ему все свои деньги просто так? Она смеется, ну и что, он же не сможет обмануть, ведь у него все дела рухнут, здесь никто не обманывает, говорит мне она.

Вот история, я думаю, ты слышал таких десятки, об обществе, в котором можно устраивать рынок. Когда обмануть невозможно, иначе лишишься репутации, а она дороже всего. У нас этого нет даже в зачатке — пресса обвиняет чиновника, что он вор, а он говорит: да пошли вы, вы все продажные. Суд говорит: ты — мошенник, он же в ответ — вам никто не верит, у вас не правосудие, а цирк. Как сдвинуться с мертвой точки? Если никому никто не верит, то как быть, как существовать в таком обществе? Я не знаю. Могу еще рассказать историю про одного моего уже финского приятеля, Юкку Маллинена, кстати, переводчика Бродского, которого (Маллинена, не Бродского) я как-то в магазине спросил, а где видеокамеры, чтобы наблюдать за посетителями? Он же мне отвечает, знаешь, таким европейско-недоуменным взглядом светлых глаз — а зачем, здесь никто не ворует. Но ведь бомжи есть, вон сидят за углом на панели. Все равно, никто не ворует, потому что тому, кто раз украл, больше никто не поверит и ему надо уезжать из страны. Его не возьмут на работу, не выпишут пенсию, не дадут пособия — вообще изгой.

Теперь представь, что в России будет применен этот закон — ведь население, как воду в аквариуме, менять придется. Вместе с рыбками. И все потому, что ни к чему нет серьезного отношения, ну, слямзил, ну и что? Детский, понимаешь, разговор, и детский сад, а не родина.

Поэтому такое число людей живут в отчаянии, перемежаемом бессмысленными надеждами, ибо ничего не понимают; они озлоблены, беспомощны, ленивы, крикливы, полны претензий ко всем, кроме себя. Так как только взрослый в состоянии понять, что он сам прежде всего отвечает за свою жизнь, а человек с инфантильным сознанием понять этого не может в принципе, как ты ни мучай его сменой капитализма на социализм и обратно, ни испытывай рыночными отношениями, больше напоминающими разбой с большой дороги, как ни пудри мозги, что человек — это звучит гордо и каждый сам кузнец своему счастью. А он чувствует, что его при всех этих громких словах (и благодаря им) эксплуатируют и обводят вокруг пальца. Что же в момент кризиса придумывает государство, а точнее — люди, репрезентирующие власть? Они переводят стрелку, говоря, не мы виноваты, потому что мы — свои, виноваты они — чужие, им наше родное не дорого.

Именно в этот момент, когда от русского капитализма устали даже те, кто ненавидел совок и никогда бы не отказался от свободы, хотя для большинства все стало совсем плохо, два еврея решили сделать из тебя преемника. Ты понял, откуда я взял двух евреев? Из Четвертой прозы Мандельштама, помнишь: ходят два еврея (Ленин и Троцкий) по Ильинке и разговаривают. Короче, люди решили сделать из тебя стрелочника, который сначала все возьмет на себя, а потом переведет стрелку на других, а жизнь тем временем будет продолжаться так же, как шла и до. В принципе это ничем не отличается от промывания мозгов по рецепту саудовских принцев и сирийских Аладдинов, внушающих своей погибающей от нищеты и безысходности толпе — вы что, не видите, кто это сделал с вами, это евреи и крестоносцы из Америки захватили все себе, эксплуатируют наши недра, покупая их по дешевке и смеются над нашим Богом, отчего жизнь наша не складывается. Точно также поступили русские олигархи, когда давление пара в кастрюле достигло опасной величины, они сказали — мы не можем жить спокойно, потому что черножопые захватили здесь все, взрывают наши дома, хотят разделить нашу страну.

Ты понимаешь, я не буду повторять упреки тех, кто полагает, что именно российские спецслужбы ответственны за взрывы домов, и на российские деньги Басаев и Хаттаб отправились в безумный поход на Дагестан. Хотя очень подозрительно звучит твой довод. Уж так и нет? И почему сразу нужно интересы спецслужб объединять с интересами России? Да и разве не российские спецслужбы уничтожили миллионы наших с тобой сограждан, причем просто так, для того, чтобы страхом укрепить власть партии и политбюро; и, кстати, за это никто не извинился, ни ты, как директор ФСБ, а теперь глава государства, никто другой. Так что есть, есть люди — любые и везде, особенно там, где зарплата мизерная, жена ест поедом, а дети тебя считают неудачником. И не тебе, Вова, прекрасно знающему, как становятся шпионами, как за деньги или за убеждения продаются любые государственные секреты, причем в любой структуре — от казармы до кабинета министров, быть настолько прекраснодушным на словах. Однако у меня нет ни одного доказательства, хотя зачем нужны доказательства в твоем положении, когда ты и так отвечаешь не за намерения и идеи, пусть они принадлежат другим, а за результат.

А результат таков — да, стрелку переключили, и люди вместо того, чтобы ненавидеть своих бандитов, ненавидят чужих абреков. Да, мальчишки в самом взрывоопасном и нетерпеливом возрасте не сражаются за свои права, а выпускают пар во время твоей длящейся уже шестой год антитеррористической операции. Да, маленький народ со сложной историей получил право ненавидеть нас вечно; но самое главное другое — ты возбудил в людях темные, дремучие чувства, отбросив их назад, сделав еще более инфантильными и злыми от ненависти и беспомощности. И за это мы будем платить все, и платить долго.

Теперь в российских городах режут кавказцев, вьетнамцев, китайцев, негров, казахов, таджиков, всех, кто в состоянии своими чертами лица аккумулировать ненависть. Кто будет отвечать за то, что люди превращаются в фашистов, а ксенофобия кажется привычной, как анекдоты? Как жить среди этого, если живешь не в Кремле и не в пентхаузе с оградой?

Первый раз мне захотелось тебе написать во время истории с Андреем Бабицким, в которой тебе принадлежала роль более, чем сомнительная. Ты на голубом глазу утверждал, что спецслужбы не причастны к его похищению, что не знаешь, где он находится, и при этом со значением намекал, что ничего страшного с ним не произойдет. Такой вот урок для всех, кто сует нос, куда не следует. Первый урок прессе, который она прекрасно усвоила. Когда идет война, которую нужно выдать за праведную, при условии, что таковой она не является, правда и животрепещущие подробности не нужны. Ибо иначе не происходит поворота людской ненависти. Так все и произошло, и мне страстно захотелось написать тебе, я даже промучился несколько ночей, борясь с голосом, диктовавшим мне обращенные к тебе вопросы. Поверишь ли, я хотел не оскорбить тебя, а объяснить. Я ни тогда, ни сейчас не считал тебя закоренелым и испорченным навсегда негодяем. Да, в выражении лица смесь волка с акулой, да, прошедший выучку в преступной организации, но именно психофизиологические данные, плюс отчетливая и столь важная для меня печать нашего хипового поколения, которую я видел, вижу и оцениваю как противовес. И хотя меня здесь многие, возможно, посчитают прекраснодушным, я бы, однако, не писал всего этого, если бы был уверен в обратном.

Ты знаешь, я читал интересную статью американской исследовательницы госпожи Коннорс, по специальности, кажется, физиолог. Она просмотрела в замедленном темпе некоторое количество пленок с твоим движущимся изображением и проанализировала твою походку. В замедленном варианте видно, что ты не просто размахиваешь левой рукой, а правую прижимаешь при этом к ноге. У тебя вообще намного хуже двигается правая сторона, опаздывает плечо, подволакивается правая нога; ты как бы кидаешь себя вперед, и это движение — спазматическое движение вперед, и чуть медленнее назад — является для тебя единственно возможным. Потому что, по оценкам врачей, такая рассинхронизация правого-левого возможна после родовой травмы, перенесенного в детстве полиомиелита или несчастного случая в более позднем возрасте. В этих обстоятельствах затруднены и почти невозможны перемещения в бок, затруднены движения назад, чисто физиологически остается только узкий коридор, чтобы идти и идти вперед. Как это проявляется в характере, не способном к признанию ошибок, не умеющем смотреть по сторонам, потому что они бесполезны, ибо недостижимы, думаю, понятно.

Ведь у тебя было трудное детство. Я рассказал тебе о своих проблемах, о том, как страх меня изменил, сделал сильнее и заставил готовиться к смертельной схватке. А у тебя? Весь этот спорт, эти восточные единоборства — оттуда. Ты говорил, что был шпаной, панком и можно подумать, что тебя легче было бы найти среди тех, кто в течение нескольких месяцев избивал меня, пытаясь сломать, но, слава Богу, я выдержал. Однако нет — даже если тебе пришлось, перебарывая судьбу, стать хулиганом, то и это — преодоление страха, который, как Париж, всегда с тобой. Моего близкого приятеля, Сашу Степанова, ныне философа, тоже, кстати, твоего ровесника, причем страшно на тебя похожего, в детстве звали Хулиган — страх не родился раньше нас, но именно он нас воспитал.

Ты из тех, кто выжил чудом. Я помню, лет в десять, после второй смены я пришел домой и потрясенный сказал отцу: ты знаешь, мне кажется, я знаю судьбу моих одноклассников. И объяснил, что увидел в лицах ребят из очень простых семей те же физиономические особенности, ту же обреченность и готовность к ней, что читал на рожах многочисленных пьяниц возле пивных ларьков или винных отделов магазинов. Папа, сказал я с отчаяньем, все они пропадут, они обречены. И уже ничего нельзя сделать.

И они все пропали: кто рано спился, кого убили, кто влачит жалкое существование, а брат моей одноклассницы Наташки Тумановой ходит с огромным мешком по нашим дворам, где мы играли в детстве, и копается в мусорным баках.

Ты, как я понимаю, тоже был обречен. Родившись поздним ребенком в очень простой семье, где папа работал на фабрике, а мама, непонятно насколько грамотная, если вообще грамотная, ибо вышла замуж в 17 лет за своего односельчанина, а потом просто всю жизнь работала и подрабатывала, где только придется. Да, все говорят, что мама, родившая тебя после сорока, была добрая. Но шансов выскочить, не повторив судьбу тех сотен тысяч, кто начинает дворовым ухарством, а кончает зоной или стаканом, у тебя было немного. И, конечно, не пьешь ты не из-за спортивного режима, а от страха — страха оказаться таким же, как все те, кто сошел с дистанции уже тридцать, если не больше лет назад. Алкоголь — как системный признак неудачи и низкого происхождения. Так Максим Горький стеснялся, когда при нем Толстой и другие писатели-аристократы ругались матом и говорили грубо о женщинах. Он считал это некультурным и признаком слоя, от которого дистанцировался — боялся простонародной грубости, и не понимал, как воспитанные люди могут столь неопрятно выражаться.

Я это к тому, что ты смог преодолеть судьбу. Просто выжил и стал небессмысленным человеком. То есть не объектом беззастенчивой эксплуатации и манипуляции со стороны всех тех, кто выше, а субъектом. Да, ты не читал Декамерон в двенадцать, Сатирикон в тринадцать, Потерянный рай в четырнадцать и Пруста в пятнадцать. Ты, скорее всего, вообще не читал их, и до сих пор почти наверняка уверен, что истина одна и она верна, если основана на традиции, хотя на самом деле традиций много и, пока они живые, то конкурируют между собой. Видеть это и принимать — полезно не только для расширения кругозора, но и для терпимости, которой иначе трудно возникнуть.

У тебя есть своя легко вычленяемая логика, которую ты применяешь слишком часто, думая, что она универсальная, а она на самом деле — специфическая. Теза выглядит банальной, но не спеши меня опровергать. Дело в том, что ты очень часто опираешься на то, что называется логикой разведчика, а эта логика, по меньшей мере в европейской традиции, принципиально иная, чем у главы государства. Логика разведчика такая: не пойман — не вор. Пусть все вокруг знают, что ты разведчик, но пока не поймали с поличным, не предъявили доказательств, которые в состоянии убедить суд, ты неуязвим. Ты же очень часто ведешь себя именно так. И в деле с Бабицким, в частности.

То, что ты говорил тогда, давало понять, что ты знаешь о происходящем намного больше, но тебя не смущало это противоречие. Как, впрочем, не смутило завершение этой практически прозрачной истории — сначала человека продержали взаперти, а затем выпустили, чтобы окончательно дискредитировать. Конечно, для уголовного суда нет доказательств твоей осведомленности во всех деталях, твоего руководства этим делом. И даже если бы Бабицкий доказал, что находился в руках людей, которые абсолютно точно связаны с российскими спецслужбами, у тебя, как у опытного разведчика, всегда оставалась возможность сказать, что ты здесь не причем, тебя, что называется, подставили подчиненные. Ты же был явно доволен этой защитой, вполне удобной и пригодной для разведчика, — ведь не поймали же, а урок поганцу преподнесли — но такое поведение совершенно не подходит главе европейского государства. Потому что степень его ответственности принципиально другая и, может быть, выражается формулой: жена Цезаря должна быть вне подозрений.

Я не случайно оговорился — для европейского государства, потому что на востоке — хитрость и коварство обретают другое качество и не интерпретируются как пороки. В Европе же все иначе — вероятность и возможность меняются местами, особенно если при этом обнаруживается личная выгода политика. Именно поэтому взрывы домов, начало второй чеченской войны, коварная ловушка, подстроенная неугодному и слишком смелому журналисту — это то, что останется пятнами на твоей репутации навсегда. Вне зависимости от того, получит та или иная версия подтверждение после твоей неизбежной отставки или нет.

Более того, эти напластования компрометирующих тебя предположений, сыгравших для твоей карьеры, казалось бы, катализирующую роль, впоследствии превращаются в гири, висящие на тебе днем и ночью. Это — груз слабости, делающий тебя зависимым от всех знающих, подозревающих, догадывающихся или имеющих косвенные улики. Ты начинаешь зависеть от этих людей, задумываться над тем, как от них избавиться, избавляешься, тем самым увеличивая роль подозрений и сомнений, которые делают с твоей репутацией то же, что время с шагреневой кожей в одноименном романе. Ну, если не читал Бальзака, то, может быть, знаешь о Портрете Дориана Грея Уйальда.

Увы, ты вынужден был поступать согласно логике, избранной ранее, причем теми, кому ты показался удачной кандидатурой на роль сидельца на ненадежном российском троне. Дабы праведность неправедной чеченской войны не была поставлена под сомнение, ты должен был лишить потенциальных телезрителей той информации, которую не мог контролировать. И ты начал с канала, поддержавшего твоих оппонентов на предыдущих выборах, с НТВ. Конечно, ты начал — не более, чем персонификация неких совокупных действий, где ты опять был разведчиком, повторяющим для успокоения: не пойман — не вор. Более того, я даже не уверен, что ты вникал во все детали этой многоходовой и постыдной операции по лишению общества канала, слегка оппозиционного по отношению к власти. Но уже выявленная система переносов, когда все, что выгодно правителю и является при этом сомнительным в нравственном отношении, неизменно относится на его счет, сделала тебя душителем НТВ. Ведь точно так же Сталин лишь в редких случаях сам утверждал расстрельные списки и пояснял следователям, как пытать, какую версию заговора вбивать в голову и так далее, однако мы говорим о сталинских процессах, ибо он это все инициировал, санкционировал и обобщил своим именем. Так и ты, а не, скажем, Кох стал душителем НТВ, ибо Коху что НТВ, что ТНТ, что СТС — никакого навару; ему, в отличие от тебя, безразлично, что миллионы телезрителей могли видеть неприятную, страшную версию войны, реально идущей в Чечне, и слушать комментарии, подвергающие сомнению тот образ стеснительного отца народов, который уже без остановки лепили другие СМИ. Но что делать — ты был вынужден, война продолжала выполнять роль громоотвода, хотя рост популярности некоторых генералов, возможно, тебя тревожил мыслями о возвратившемся из Египта Бонапарте, в результате чего информация о Чечне становилась все более скупой и скучной, будто не погибали там люди и не нарастало ожесточение.

Кстати, закрытие НТВ было ошибкой не только потому, что боязнь правды и критики — улики сами по себе: ведь если руки не в крови, то чего их прятать за спиной? Однако лишив довольно многочисленную аудиторию возможности смотреть полуоппозиционный канал, ты лишил их возможности выпускать пар возмущения и сооружать символические конструкции, чрезвычайно целительные и на самом деле полезные для верховной власти. Ведь люди смотрят телевизор или читают газеты далеко не только для получения дозы необходимой информации. Отнюдь. Еще они ищут подтверждение собственной правоте. Верности жизненной позиции и правильности социальной стратегии. Кто, в основном, смотрит или читает статьи, критикующие или хотя бы дистанцирующиеся от власти и ее поведения? Тот, кто естественно не доволен своим социальным статусом, хотя считает себя в высшем смысле достойным человеком, и находясь в мягчайшей, то есть принципиально не активной оппозиции, хочет, чтобы его мнение, его выбор, его оценка самого себя были подтверждены. Именно критика власти помогает ему построить символическое оправдание.

Скажем, сидит получающий издевательски маленькую зарплату преподаватель технического вуза перед телевизором и смотрит репортаж о том, как швейцарская прокуратура предъявила управляющему делами президента обвинение в коррупции и получении солидных взяток. Казалось бы, какое имеет это отношение к небогатому преподавателю? Непосредственное. Узнав, что, с точки зрения швейцарской прокуратуры, управляющий делами взяточник, он делает естественное допущение, что в наше время, дабы добиться социального успеха, необходимо быть глубоко бесчестным и порочным человеком. Он при этом не кричит жене, вот ты меня пилишь, что я мало бабок зарабатываю, а ведь это только потому, что я честный, умный и порядочный человек, из-за моральной брезгливости отвергающий саму возможность войти в круг людей, по которым плачет веревка. Он так не говорит, но таким ощущает себя, когда пересказывает только что увиденное жене, вернувшейся из ванны, и завтра сослуживцам по кафедре, так как этот, казалось бы, чисто информационный эпизод, производит действие психотерапевтического препарата. И заменить его нечем.

А что происходит, когда телезритель лишается такой символической поддержки и столь удобного оправдания себя? Раздражение на власть копится, нарастает и, не находя выхода, ничего хорошего в будущем не сулит. Ведь русский бунт представляется бессмысленным и действительно часто оказывается беспощадным потому, что в ситуации несвободы не работают другие механизмы канализации социального недовольства. Вот для чего нужна реальная, а не управляемая, демократия — дабы то, что можно, регулировалось бы естественным образом. И тогда понятно, что вреда от критики куда меньше, чем от взрыва, переворачивающего общество вверх дном. Знаешь ли ты об этом?

Боюсь, что нет, или, если и слышал, то не веришь в это, как по большому счету не веришь в подозрительные либеральные мифы. Вокруг тебя — неумные люди, или умным ты не доверяешь, потому что справедливо не веришь в их честность, а прислушиваешься только к тем, кого понимаешь. А зря. Поэтому вся генеральная конструкция пятилетней политики просто обречена на то, чтобы однажды рассыпаться. И главное здесь даже не когда, а с каким эффектом, грохотом и последствиями. Возьмем, такое ноу-хау, которому ты стал следовать, казалось бы, совершенно естественно и которое сделало тебя на долгое время неуязвимым. Я имею в виду то, как ты эксплуатировал двоящийся, принципиально нецельный политический образ двуликого Януса, обещающего любовь и налево, и направо. То есть и левым, и правым.

Как это делалось? В отличие от Горбачева, невнятность речи которого обладала известной долей многозначности и многозначительности, ты как бы сортировал сообщения: это — для тех, кто ждет подтверждения верности курсу реформ на демократизацию, развитие рынка, верность идеям свободы и священности частной собственности. Это — для тех, кто ждет кровавой бани для прихватизаторов, кто не может смириться с тем, что еще вчера все были приблизительно равны, а сегодня различаются как небо и земля, причем не своим трудом праведным попав в князья, а заграбастав народное и продав все секреты гнилому Западу.

Однако эта конструкция, будучи чисто иллюзорной, работала только какое-то время, пока не стало очевидно, что твои решения могут быть вполне реальными, а могут быть и чисто символическими. Когда дело касалось интересов тех сил, которые на самом деле стояли за тобой с самого начала, то тут все было совершенно реально и конкретно, но без либеральной патетики — и, надо признать, что за короткий срок тебе удалось заставить Думу принять все те законы, которые не мог пробить, как ни старался, дедушка Ельцин. И никаких претензий по поводу распродажи страны.

А почему? Да потому, что одновременно ты усыплял недовольство противной стороны, посылая ей сигналы типа — ужо придет и ваш час, мы тогда поставим супостатов на вилы. Правда, вот какая особенность стала проступать почти сразу. Все поклоны крупному капиталу — были вполне осязаемы, а за экивоками левым не стояло почти ничего, кроме воздуха и моральной поддержки. Ну что — вернул герб, соорудил гимн с ново-старыми словами седого Михалкова, красное знамя и звезду оставил армии. И все? Нет, еще большое число мелких жестов и несколько более крупных, которые, на самом деле, оставались неконвертируемыми в экономику символическими мэсседжами. То есть возвращение герба стало только обещанием возврата к элементам социализма и обещанием, не воплощенным в экономические решения. Зато все сигналы противоположной стороне были оформлены политически и экономически, и тут же внедрены. Конечно, это были не сигналы якобы правым, либералам, западникам и фанатам свободы, а сигналы крупному капиталу. В то время как мелкий предприниматель, малый и средний бизнес так и остались в законодательном загоне, потому что сила этого практически несуществующего класса могла бы поставить всю конструкцию в неустойчивое состояние.

Казалось бы, создавалось идеальное государство с правоориентированной экономикой и авторитарной властью. Богатые богатеют и не претендуют на передел власти, бедные беднеют и молчат, потому что по русской привычке чего-то ждут. Да еще получают от тебя обнадеживающие сигналы.

Что такое авторитарная власть и чем она отличается, скажем, от советского тоталитаризма? В свое время мой приятель Дмитрий Александрович Пригов рассказал, как, будучи в Минске, получил приглашение от одной дамы, преподававшей литературу в местном университете, посетить ее лекцию. Тема лекции была известна — проза Салтыкова-Щедрина, и лекция оказалась очень забавной. Практически при разборе каждой сказки преподаватель литературы приводила примеры из современной политики, в основном, используя богатый образ батьки Лукошенко. Студенты и слушатели смеялись, никто испуганно не оглядывался, не ждал прихода милиции или КГБ, хотя уже во время приезда Пригова власти закрыли очередную телепрограмму, уличенную в нелояльности Луке, а все оппозиционные газеты закрыли несколько лет назад.

Казалось бы, двойной счет — в университете студентам и преподавателям позволяется потешаться над всесильным президентом, а телеведущему нельзя не выразить ему ежедневное глубокое почтение и восхищение. Однако противоречие это ложное. При авторитаризме власть интересуется не всем на свете, как при тоталитаризме, а только тем, что имеет влияние, скажем, превышающее 93 процента (цифру взял, как понимаешь, с потолка). То есть если телеканал, газета, радиостанция обладают действительно большой популярностью и привлекают солидную аудиторию, то они являются объектом апроприации со стороны власти; власть лишает их права голоса или, если удается, насаждает там свой голос. Но если у оппозиционной силы влияние мизерное, тираж микроскопический — то ради Бога, играйте в свои бирюльки. Кстати, то же самое касается и бизнеса, малоформатный бизнес никого не интересует, но если что не так с бизнесом мощным, рентабельным, то будь добр, прояви лояльность.

Эти правила выдумал не ты, их испробовали на себе многие страны с авторитарными режимами. Но ты был немногословен и последователен. Сначала ты расправился с самыми опасными врагами — влиятельными телеканалами и их владельцами, расправился просто, безапелляционно, без затей, но никогда не забывая о принципе: не пойман — не вор. Ни у кого, и у меня в том числе, нет никаких доказательств, что по твоему приказу Гусинского держали в тюрьме и выпустили лишь после того, как он подписал отказ от своего бизнеса. Да и нужен ли такой приказ? Потом пришла очередь тех, кто слишком большое значение придавал своему участию в твоем восхождении на трон. Это была, конечно, ошибка. Их ошибка. Ведь если с тобой и договаривались о чем-либо люди типа Березовского, то они договаривались с другим человеком, ничего еще не знавшим о том, как изменит его власть, вошедшая во все поры. Согласен, слишком торопливая речь вперемежку со слюной и суетливым мельтешением рук может раздражать. И чувство благодарности здесь не уместно. Тем более, что у тебя и не было другого выхода, кроме как расправиться с группой якобы поддержки, и папа Карло уехал туда, откуда в советскую эпоху не было возврата — на родину Шерлока Холмса.