Вы здесь

Отражение в зеркале с несколькими снами

Люди на свете не равны — они либо счастливы, либо нет, к этому все давно привыкли.
Только в детстве почти каждый уверен, что все еще получится, потом эта уверенность пропадает. Ближе к осевой середине жизни будущее видится как бы через дождь или мутное стекло: и возникает сомнение, не осталось ли оно за предыдущим поворотом?
Вот передо мной старинная любительская фотография с загнутыми концами, на которой изображен стриженый мальчик лет семи-восьми в нелепом платьице с оборками, стоящий босиком на песке. Снимок любопытен: сплошное пространство песка, на заднем плане огромный, топорщащийся куст, не поместившийся на фотографии полностью, в руках у мальчика сачок с деревянной ручкой. Разве можно с уверенностью сказать, что этот ребенок будет обязательно несчастен? Об этом ли говорят его обиженные губы, глаза, открытые так, что они почти не заметны, а видна лишь темнота под веками и руки, одна из которых безвольно прислонена к телу, а вторая напряженно сжимает древко сачка, будто это главное оружие в жизни?
Однако, пожалуй, кое-что действительно настораживает. Первое, это вовсе не мальчик, а девочка, я это знаю доподлинно. Второе — сама фотография, пожелтелая от времени и скрючившаяся у краев, будто уплывающая по волне небытия или сгорающая на огне забвения, когда-то явно была разорвана на мелкие кусочки, с затем не очень умело подклеена с обратной стороны тонкой папиросной бумагой. Кому понадобилось рушить эту реликвию детства: не говорит ли это о какой-то случившейся беде?
Возможно, но нам кажется, лучше все-таки начать несколько с другого.
В общем-то, это будет рассказ об одной моей знакомой, Надежде Сергеевне Ветровой, молодой женщине, что-то около тридцати, хотя всегда, и особенно в последние годы, она выглядела старше своих лет. Знакомая, даже не совсем моя, скорее, одного моего товарища; но я прежде, чем прочесть ее дневник, пару раз видел и даже один раз говорил, в частности, во время ее последнего возвращения в наш город лет пять тому назад, когда еще никто точно не знал, что случится с ней буквально через несколько месяцев, хотя некоторые подозревали.
Говорили, что она была внучкой когда-то давно репрессированного генерала, еще перед войной, но я в это не очень верю. Она даже сама мне говорила, что дед ее был вовсе не генерал, а то ли полковник, то ли подполковник, к тому же нездоровый психически человек. Дед ее во время еще первой мировой войны был поручиком Его Императорского Величества генерального штаба, принадлежал к печально известному и достаточно распространенному дворянскому сословию, то есть был дважды скомпрометирован. Компрометация своей постыдностью чем-то напоминает раздевание догола в присутствии незнакомых людей. Однако двойная компрометация, пожалуй, уже бесполезна, ибо это опять же раздевание догола, но на тридцатиградусном морозе, когда за смотрящих людей уже не стыдно, а, вероятно, все равно.
О деде, несмотря ни на что, в семье Надежды Сергеевны вспоминали всегда с большим почтением, хотя от него и матери Надежды Сергеевны, и ей самой передалась не совсем твердая психическая уверенность в жизни. Мать Надежды Сергеевны воспитывала одна бабушка, супруга деда, женщина, потерявшаяся от всех происходивших событий и не сумевшая как следует приучить дочь к материализму жизни. Мечтательность и идеальность хороши только в том случае, когда они основываются на твердой уверенности в своих силах и на вере в существование доброго начала. Вот почему получается, что дети, воспитанные слабыми и чрезмерно любящими женщинами, вырастают эгоцентриками, озабоченными сами собой, неловкими в жизненных перипетиях, и от этой неловкости озлобленными.
У матери Надежды Сергеевны, так вспоминает она сама, всегда была убежденность, что ей чего-то не додали, обделили; даже стареющей и почти ненужной никому женщиной она продолжала жить в каком-то странном ожидании, что мир, наконец, исправится и искупит перед ней свою вину и оплошность; а пока — с трепетом и тайным наслаждением терроризировала своих домашних. Впрочем, свою мать Надежда Сергеевна болезненно любила. Как и всякое настоящее чувство, эта любовь накатывала волнами: то она сопровождалась спадом — ненавистью, то подъемом — обожанием, от чего чувство только закалялось, крепло и усиливалось. Глубоко про себя Надежда Сергеевна считала свою мать идеалом, которому во многом стремилась подражать.
Подражать, однако, оказалось не так просто. Если мать при всем сумасшествии своей натуры сохранила даже до седых волос некую привлекательность — свое кокетливость, вызывающую желание порвать со всем разумным и кинуться в объятия этой женщины-психопатки; то дочь — ни такой, ни какой другой привлекательностью не располагала. С раннего детства она обещала стать кислым яблочком-дичком и не обманула этого обещания.
Нет, она не стала безусловно уродливой, все, что необходимо нормально функционирующей женщине, у нее имелось. Выросли густые, почти кустарниковые темные волосы, кожа лица получилась чистой, фигура несколько костистой и крепковатой, но на любителя; и даже глаза — хоть и пугали черной темнотой под прищуренными веками — но и такие глаза встречаются у женщин. Однако ничего рокового (а именно такой эпитет более подходил для определения ее матери) — в ней, Надежде Сергеевне, не ощущалось.
Как и полагается кислому дичку — она стала неизмеримо застенчивой, замкнутой и впечатлительной. В доме царил несомненный культ мужчины, не домашнего мужчины, а феминизированного незнакомца, вечно мужественного и необыкновенного. В пользу бесполезно репрессированного деда мать Надежды Сергеевны всегда вспоминала, что еще до увлечения им бабушкой, он, поручик Императорского генерального штаба, имел несколько блестящих любовниц, из-за одной он чуть было не стрелялся на дуэли, а из-за другой едва не отравился. У отца Надежды Сергеевны, Сергея Яковлевича, такой заманчивой биографии, конечно, не было. До связи с Ксенией Александровной (так звали мать Надежды Сергеевны) он неумно оставался девственником, причем как физически, так и духовно. По крайней мере, это было не смешно.
Флюиды страсти, безумной любви легко перешли от матери к дочери. Первый раз она влюбилась в первом классе, второй — во втором и так далее. Женщина созревала в ней постепенно: так прибывает вода при наводнении. Роковой оказалась амурная история, случившаяся в последнем классе школы, когда она потеряла голову от высокого белобрысого мальчика с детскими глазами и крутым мужским подбородком, который он уже два раза брил. Даже сама себе Надя не могла бы признаться, что уже хочет от этого мальчика того, что желают получить женщины от мужчины; и, не имея сил сдерживаться, написала ему откровенное письма, ибо, как она правильно предполагала, он за десять лет совместной учебы, похоже, ни разу осмысленно не посмотрел в ее сторону.
Кажется, до конца своей жизни Надя не смогла простить своему избраннику, что он ей так и не ответил. Возможно, он не догадался — кто же посмел ошарашить его этим письмом; возможно, сам еще не созрел, чтобы понять: к чему такое письмо обязывает. В любом случае, она это так никогда и не простила.
Нет, она, в конце концов, оправилась, однако внутри у нее тлела неутоленная любовь, и, вслед за матерью, она смогла посчитать, что в ответе за эту неутоленность все окружающие. Любого будущего мужчину она считала своим должником, и за полученную фору он обязан был расплатиться.