Вы здесь

Вполоборота назад

Я написал этот роман в трудный момент. Тогда все поползло, и главное― распалась та интеллектуальная среда, которую представлял андеграунд, неофициальная культура. То есть люди, в основном, были еще на месте, но то поле взаимных интересов, которое и создавало удивительную тягу, споспешествующую развитию многих и разнообразных талантов, слабло с каждым днем. И, в конце концов, стало неощутимым. Многие мои московские друзья с увлечением осваивали новую и более широкую среду― уже не нонконформистов, а, скажем, постсоветских интеллектуалов. И хотя, как выяснилось впоследствии, новая интеллектуальная среда, выродившаяся впоследствии во что-то среднее между офисной культурой и новым перестроечным истеблишментом, не могла сравниться по своим вызовам и потребностям с второкультурной периода 1970-х-середины 1980-х, пути назад уже не было.
Именно в этой ситуации, когда я отчетливо ощутил, что никакого запроса на инновационные жесты в обществе не осталось, а потребность писать, вызванная инерцией всей предыдущей жизни, осталась, мне и показалось, что правильный путь― это что-то вроде реверса. То есть осторожный возврат не к традиционной прозе, но к прозе, условно говоря, модернистской, куда более конформной и менее радикальный, нежели писалась мной ранее.
Плюс к этому прибавились личные разочарования, распалась не только среда неофициальной культуры, распалась и та дружеская среда, которая была функцией огромной ценности самой идеи сопротивления. Вдруг выяснилось, что мои дружеские и товарищеские отношения с самым близким, интимным кругом, деформируются и быстро меняются. Ветер свободы кружил головы, и многим показалось правильным отказаться от старых форм отношений, в которых были распределены роли доминирования. Проще говоря, я ощутил, что моим преданным читателям и почитателям, моим друзьям и приятелям с детства по перестройку, не по нраву изменение моего общественного статуса. Пока я был непризнанным писателем, они ощущали себя тоже миссионерами, поддерживающими гения в опале, но как только опала, как система, рассыпалась, остаться в той же позиции для них показалось малоценным. И дружба кончилась.
Я тогда много об этом писал в текстах, приобретших, так сказать, широкий общественный резонанс, и вот работая над «Последним романом», где герой, не выдержав, прежде всего, предательства друзей, решается на эмиграцию, от которой отказывался все опасные для него годы застоя, сделал эту тему одной из важных линий повествования.
Конечно, я все объяснял на пальцах, так как теперь обращался уже не к известным и посвященным читателям, а к читателям-наобум, это облегчало стиль, делало прозрачней и фразу, но естественно уменьшало прищур глубины.
Теперь я понимаю, что путь был тупиковым, хотя именно по нему пошла вся та литература, что обрела популярность, как офисная, от Пелевина до Акунина. Я сделал к зарождающемуся читателю «среднего класса» только шаг, а потом вернулся обратно. Но этот шаг и остался романом, номинированным на ряд престижных премий, в том числе Букера, но не получивший их, что справедливо, так как были уже куда более ядреные и более отчетливо конформистские образцы.
Но роман зафиксировал эту попытку, я опубликовал его в журнале «Волга» и долго стеснялся, так как он с головой выдавал мою растерянность и дезориентированность, как психологическую, так и интеллектуальную. Даже название мне не давалось: то думалось поиграть с жанром и озаглавить опус ДеѲектив с «фитой» посереди, то есть и Детектив, и Дефектив, или пародия на жанр. Но, в конце концов, остановился на «Последнем романе». Мол, герой прощается не только с дружбой, но и с профессией, если так можно обозначить такое невнятное занятие, как писательство.
Теперь в Америке, наградившей меня премией The Franc-Tireur Silver Bullet 2010, потянувшей за собой многое, я решился на отдельное издание «Последнего романа»-ДеѲектива в издательстве Cambridge Arbour Press, открывшем мне свои объятия, как, впрочем, и издательство милого Сережи Юрьенена, с которого все началось. Еще один роман, в минусе прошлое, ушедшее за поворот, замечательная эпоха, похожая на пылающую переносную печь, способную печь волшебные пирожки там, где ты печь поставишь; но ведь это и есть жизнь, так что будем смотреть дальше, вертеть головой, второй раз кассету никто уже не поставит.

Михаил Берг

Оллстон

2010