Выбрать страницу

IV. Колониальная ночь

 

Я приехал в Москву не просто так, а по поручению нескольких колониальных писателей (в том числе Вико Кальвино), чтобы познакомиться с вполне определенным литературным кругом и договориться о совместном издании альманаха, который представлял бы, по нашему мнению, лучшие силы как метрополии, так и колонии. В результате серии прочесывающих арестов (московские власти, тайно поддерживая сепаратистские настроения в колонии, публично открещивались от тех, кто забегал слишком вперед, компрометируя их в глазах международной общественности) этой затее так и не суждено было осуществиться, и поэтому я расскажу о ней подробней, надеясь, что никого этим не скомпрометирую.

Не секрет, что литература по обе стороны от московского хребта, и здесь и там, находилась в руках, далеких от литературы; это были кучера, которым только бы запрягать, а что не запрячь, не допускалось на их убогие пастбища. Западных издателей интересовала только патриархальная Россия или Россия экзотическая — этим честным бизнесменам, коммерчески точным и корректным, было понятно, что банальному западному читателю импонируют только литературные штампы (эта ситуация отражена в известной московской поговорке «Чужой человек, а приятно» (рус). Наиболее приемлемым по литературным вкусам было американское издательство «Кук и сыновья», вставшее на ноги после того, как его глава мистер Кук, бывший негоциант и путешественник, имевший, несомненно, среди своих предков и русские корни, приобрел права на издание и переиздание собрания сочинений Вильяма Кобака, написанных им в пору еще колониального периода. Почти наверняка мистер Кук рассчитывал прорваться в арьергарде ярых сторонников новой России на бестранзитный русский книжный рынок и при моде на все русское сказочно разбогатеть, завалив его и жадных западных читателей миллионными тиражами русских авторов, далеких от политики, но близких литературе (пока, по словам Билла Корнези, «лакомый ореол запретного плода не успеет набить им оскомину»). Однако круто закругленный радиус последующих событий, тихо закрывший наивную книгу прекрасных мечтаний, отсек издателя от хищно лелеемых замыслов и заставил вместо современной литературы переключиться на маленькие и безопасные тиражи классиков, географических атласов и карт, лишь иногда разбавляя свой банальный коктейль тем или иным современным гением. Это обещало пусть не жирные барыши, но, по крайней мере, не унылое банкротство. Однако его издательство «Кук и сыновья» в Аризоне до сих пор считается самым престижным для русских авторов не только благодаря его чистому литературному вкусу, но и потому, что ни одного автора, изданного Куком, не выслали в колонию.

Издательства «Жатва», «Параллели» и «Liber Press», выпустившие за предыдущие полвека немало антиколониальных бестселлеров, были неотличимо схожи, разве что «Liber» более стыдлива и консервативна, не пропуская такие хрестоматийно схематичные слова, как «apple»[1] и описания процесса, представителем которого этот московский жаргонизм является. Однако то лучшее, что создавалось в творческих пульсациях последнего десятилетия в обеих столицах, было фатально далеко от вкусов, заправляющих русскими эмигрантскими журналами бывших московских писателей и их колониальных близнецов. Пользуясь перекрашенным знаменем, эту новую волну можно было бы назвать декадентской литературой; в некоторых обзорах я встречал траченное молью название «чистое искусство»; у иных рецензентов проскакивало унылое понятие «рефлексирующее искусство»; один критик в обзорной статье использовал термин «самоценная литература». Находились такие, которые упорно связывали лучшие достижения оппозиционных авторов с кислой колониальной традицией, и привычными руками тасовались атласные игральные карты: дама пик — ножницы между знаниями и нравственностью; туз, на всякий случай, пропускаем и, со шлепком, семерка треф — вытеснение за скобки рассудочного привкуса в искусстве.

Когда мы с Вико Кальвино обсуждали варианты названия составляемого альманаха (и одновременно хулиганскую возможность манифестировать задним числом рождение школы), неожиданно возникла идея, что между выбранными нами авторами есть какая-то странная, чуть ли не генетическая взаимосвязь. «Не кажется ли вам, — сказал тогда Кальвино, — что вкусов у человечества не больше, чем рас? Не в том смысле, что каждая раса имеет свой собственный вкус, но расовое несовпадение и своеобразие напоминает ту разницу и несовпадение самодостаточных вкусовых пристрастий, которыми обладают люди, невзирая на их происхождение, национальность и место проживания? Давайте плясать от этого. Мне кажется, что настоящий журнал или альманах чем-то похож на монастырь или своеобразное запоминающее устройство, в котором хранится коллективная память о всех этапах созревания того или иного вкусового пристрастия. Безо всяких амбиций — ни один вкус не лучше другого, он есть лишь выражение способа ориентации в жизненном пространстве. Я бы назвал наш альманах “Экологическая литература” (или сокращенно — “Элита”) — с одной стороны точно, с другой — в меру задиристо».

Мне, однако, попытка собрать всех в дом со столь сложной кровлей и стрельчатыми окнами казалась если не претенциозной, то, по крайней мере, спорной, если не сказать насильственной. Однако обсуждение возможного манифеста происходило уже позднее, когда более или менее определился состав, и все лунки оказались занятыми.

Первыми московскими авторами, с которыми я познакомился, была уже упомянутая выше группа писателей, образовавших «Московский литературный клуб» и выпустившая в свет задорный альманах под названием «Колониальная ночь» (впоследствии вышедший в том же издательстве «Кук и сыновья»). Все было сделано с московским размахом и в московской манере, чтобы привлечь внимание к положению русских писателей в колонии. Один вариант предназначался строгой московской цензуре (хотя ее строгость была относительной по сравнению с колониальными порядками); другой — Таможенной управе; третий для получения рецензии был отправлен нашему славному Давиду Багратиону; четвертый — милой певунье Бэллочке Таманской; пятый — на всякий пожарный случай (рус.) (еще одно московское выражение, смысл которого, вероятно, связан с теми столь некогда частыми московскими пожарами, уничтожавшими не только, по традиции, деревянную архитектуру Москвы, но и частные деревянные строения ее обитателей вместе с хранящимися там рукописями (прим. ред.); шестой начал бродячую жизнь по московским квартирам; седьмой зарыт в «незасвеченном месте» (то есть в неизвестном для тайной полиции, чьи неостроумные действия были вызваны, в общем-то, благородными целями); восьмой, возможно, хранился у помогавшего беллетристам князя Василия, который уже полтора года «мазал лыжи» (рус.) и готовил себе мягкую посадку в Америке (то есть подбирал наиболее подходящую мазь, которая помогла бы ему совершить кругосветное путешествие на гоночных лыжах, начав спуск с Московского хребта), а заодно узнавал, сможет ли он пользоваться в пути средствами своей последней жены, вдовы Романа Якобсона, то есть теми миллионами за двадцатисерийный фильм «Жозефина, или Великая Отечественная», которые г-н Якобсон положил в швейцарский банк незадолго до смерти.

В соответствии со своим смелым замыслом авторы «Колониальной ночи» собирались официально зарегистрировать в Таможенной управе свой «Литературный клуб» (со всеми вытекающими последствиями), добровольно отнести туда экземпляр своего альманаха, однако они успели спуститься только ниже этажом, выйдя из квартиры Жана Трика, и прямо на лестнице, несмотря на протесты, были задержаны представителями правопорядка и пожарной охраны и отведены в ближайший околоток, где им было предъявлено обвинение то ли в похожести на каких-то поджигателей, то ли в попытке развести костер в неположенном месте. Банальный вариант, утром их отпустили, извинившись, что задержали по ошибке.

Пока они сидели в кутузке, на квартире Трика проводился обыск — искали последний экземпляр без фотографий, но хозяйка дома, вспомнив свою знаменитую роль в нашумевшей пьесе Ануя, сыграла ее еще раз. Манускрипт, накрытый одеялом, украсила сверху горка нижнего белья. Когда после многочасовых поисков робкий лейтенантик потянул на себя одеяло, предварительно прочистив юношеское горло, — «Разрешите?» — она с прекрасным презрением рванула на себя угол одеяла, еще больше накрывая яркий переплет: «Пожалуйста, копайтесь в моей постели сколько угодно!», и он, обжегшись, отдернул руку.

На следующий день Жан Трика давал по телефону интервью корреспонденту «Нью-Йорк таймс», и два или три месяца потом велись переговоры с чиновниками из Таможенной управы, которые точно еще не знали, как им следует отреагировать на произошедшие события. В самой «Ночи» ничего криминального не было, колониальная тема проходила тонким контрапунктом: альманах был составлен по типу анкеты — паспортные данные, образование, написанное и опубликованное, литературное кредо и образец текста. Последний раздел разрастался в некоторых случаях до пьесы или отрывка из романа, или ограничивался несколькими миниатюрами. Живо, забавно, достаточно талантливо. Все были с университетским образованием, один с неоконченным курсом, зато двое с учеными степенями, и с кандидатом искусствоведения посередине. Самыми представительными, в смысле литературной известности, был Жюль Поп, исключенный из Гильдии писателей за участие в другом альманахе «Акрополь», также обвиненный в раздувании дыма, по следам которого и шли авторы «Ночи», и некто Ромеро, получивший год назад парижскую премию Ламарка за лучший дебют года, коим был назван его роман «В рот истории». Жюль Поп, не зная или только предчувствуя будущую славу, писал тогда достаточно традиционные рассказы, чем-то напоминающие манеру официального писателя Шеншина, только если героями г-на Шеншина были «chudaki», то героями Попа становились «mudaki»: и одна буква — как остроумно заметил один остроумный человек — открывала дверь принципиально иной прозы. Несколько книг — одну рассказов, другую научно-популярного толка с акцентом на семейной сексологии, выпустил самый молодой из семи, Ник Кейсович (родственник московского губернатора Ростопчина). Мне сразу понравился этот высокий москвич, когда я увидел его в первый раз: он вошел стремительно, сильными, точными движениями определяя себя в пространстве, зарокотал низким приятным голосом, в него обертонами входил какой-то скрежещущий рык, напоминая сильно взведенную пружину, которой все никак не распрямиться. Таким я представлял молодого Дягилева: ровные, аристократические манеры, с трудом скрывающие кипение энергии и силы, деловитости и таланта, хотя мое первое впечатление было, определенно, именно физиологического свойства: жесткий подвижный мужчина, на которого можно положиться в любых обстоятельствах.

Помню, как он вошел, резко развернувшись в дверях и демонстрируя в профиль версию московского play-boy, в паре с которым я согласился бы противостоять шайке обнаглевших люмпенов с улицы Сан-Хосе. Четвертым был уже упомянутый Жан Трика, режиссер по специальности, лауреат премии одной молодежной патриотической организации за документальный фильм о колонии «В поисках утраченной родины». Пятый — г-н Прайхоф, единственный, с кем я уже встречался однажды в Питере: маленького роста, почти лилипут, с уютным небольшим горбом между удивленно приподнятых плеч. Его благородное лицо с учеными глазками поразительно напоминало Мефистофеля, каким его изображают на старинных баварских гравюрах или курительных трубках: добавь, читатель, рожки — и не надо никакого грима. Потом я вспомнил, что видел его стихотворные тексты в каком-то номере «Колониального вестника»: мощный, гипнотический голос — трудно представить, что рождало его столь субтильное тело. Знаком я был и с прозой шестого автора «Ночи», Халлитоу: по странному стечению обстоятельств его рассказ затесался в тот первый номер «Вестника», что дал мне дон Бовиани. Седьмой был единственный среди всей компании колониальный метис, которого и взяли, скорее, для гармонической полноты, ибо что это за затея в поддержку колонии, если в ней нет ни одного аборигена. Первой превентивно (или примитивно) репрессивной мерой была высылка за границу этого несчастного малого, тоже имеющего ученую степень; воспользовались его давнишним заявлением на выезд, от которого он впоследствии отказался, не желая лить досужие слезы о навсегда потерянной родине на берегу Атлантического океана. Больше ничего. Рекламная партия была разыграна блестяще: к альманаху и авторам было привлечено внимание слишком резкими пассами неуклюжих тайных агентов, но тексты были подобраны с интимно-злым умыслом — они были достаточно интересны, но не криминальны (ни один из авторов — предложим еще один образец московского слэнга в обратном переводе с английского — не «получил в подарок взбивалку для яиц»[2] (рус.) — это выражение применяется только по отношению к интеллигентным представителям мужского пола, иначе не высекаются искры (прим. ред.), как скорее всего произошло бы в колонии). Альманах получил блестящие отзывы со стороны рецензентов, которыми в данном случае являлись г-жа Таманская и наш державный Багратион (подмоченная репутация князя Василия властями в расчет уже не принималась, а рецензии предназначались именно для них).

Я попал в самый разгар событий, когда группа этих писателей была на взлете, и очень быстро сошелся с ними накоротко.

Славное время. Мне импонировала их сплоченность, они много работали, дружили, о нашем острове говорили с упоением. В колониальной богемной среде по пальцам можно было перечесть тех, кто работал много и каждодневно: у нас в основном пили, болтали о литературе, встречались ежедневно, накачивались до чертиков и скандалов, ибо основной тон задавали такие поэтические натуры, как Вико Кальвино, живущий при поднятом занавесе, буквально все совершая только в присутствии зрителей: быт был свернут в рулон и задвинут в угол. Угнаться за ним было невозмжно. Он еще успевал работать, но те, кто шел у него в форватере, быстро выдыхались, не выдерживая жизни на открытой сцене, и скоро превращались в тех богемных литераторов, для которых богемный быт заменяет саму литературу. Поэтическая натура — это летящая по ветру пелеринка. Московские писатели работали куда более упорно: проза требует ежедневной черновой работы по многу часов, и здесь тон задавали именно такие люди. Моцарт-колония и Сальери-Москва — моему характеру более импонировало второе.

Продолжим сравнительный анализ: злоречие. Я был изумлен, когда не обнаружил у московских писателей навязшего на зубах злоречия, остроумно названного Золтаном Шарди «принципом реактивного движения души». В колониальной среде разговоры по преимуществу состояли из злых анекдотов, уничижительных реплик и язвительных замечаний по поводу отсутствующих, в блаженном, как рай, перемывании косточек за спиной. Самым язвительным был автор «Истории кота Мура», в один год с московским г-ном Ромеро получивший премию Ламарка, владелец прекрасной квартиры-мансарды с выходом на крышу в угловом доме на улице Сан-Себастьяно. Дон Скотт сказал бы, что злоречие было его специальностью. Двумя-тремя фразами он уничтожал отсутствующего оппонента, мгновенно находил уязвимое место и изящно втыкал острозаточенное жало. Сначала слушать его блестящие и остроумные рассказы было забавно, затем грустно, потом неприятно. В нем сидел какой-то бес язвительности, вступавший в контраст с почтенным возрастом, прекрасными манерами и уютно провинциальным обликом. Он имел бурную биографию, множество университетских дипломов и ученых степеней и целую гирлянду жен; каждая последующая была младше предыдущей, но и самая последняя из них была моложе его на тридцать лет. Сначала он преподавал математику, потом увлекся археологией, этнологией, астрологией, чтобы все это забросить ради литературы. Удивительно широкая эрудиция, поразительная по составу и числу редких книг библиотека. Г-н Полонский (под таким псевдонимом появлялись его рассказы и миниатюры в вечерних газетах) имел тонкий вкус, чутье и изысканно сервировал даже самый простой стол, будто составлял натюрморт, каждое блюдо подавая на новой скатерти. После первой рюмки его физиономия лучилась добротой, после второй становилась задумчивой, после третьей приобретала разительное сходство с известной фотографией русского поэта Сологуба; последний снялся на ней, облысев и побрившись наголо. Проза Полонского была традиционна и не пользовалась успехом. Лучшей вещью считался «Кот Мур», где было немало хороших страниц, но как в жизни наш долгоиграющий Нахтигаль был изощренно язвителен и беспощаден, так в литературе он был поразительно сентиментален и даже наивен. Добрый сентиментальный клоун с красным носом, который на арене льет настоящие искренние слезы о сказке первой и навсегда потерянной любви, а вернувшись в гримерную, становится беспощадным и умным циником, прожигающим жизнь всю ночь напролет, чтобы утром опять лить слезы, хлюпать носом и вздыхать о превратностях жизни.

Одна из самых умных женщин-писательниц в колонии, г-жа Ганка, объяснила мне как-то, почему человек куда с большим наслаждением рассказывает сто раз слышанный и навязший в зубах анекдот, нежели слушает то, что ему неизвестно. «Говоря, мы достаем себя из омута несуществования, мой мальчик. Мы проявляем себя, как будто выходим из тумана. Насильно втискиваем свой образ в сознание собеседника — и кровь начинает биться шибче, тело кажется обведенным жирным контуром чужого внимания. Слово никак не менее вещественно, чем то, что называется действительностью; оно когда зеркало, когда зонтик, сквозь который только просвечивает реальность. А не замечал ли ты, на какие уловки падок человек, рассказывающий о происшествии, в котором пострадало его достоинство? Он повествует о неприятном событии в серии следующих друг за другом версий происшедшего, то опуская особо постыдные подробности, то дополняя тем, что могло бы иметь место, но осталось за кадром. Каждая версия понемногу выправляет покореженный и сплющенный — от унижения или страха — облик обиженного рассказчика, пока более приятная для самолюбия версия не отшлифуется и не затвердеет в сознании как истинное происшествие. И не отгородит рассказчика от того, от чего он желает освободиться. Помни об этом. Злоречие можно сравнить с хирургическим вмешательством в действительность. По закону Архимеда: погружая отсутствующего, рассказчик поневоле выдвигает себя. Сказать о ком-то снисходительно — то же самое, что косвенно похвалить себя. Писатели занимаются этим в литературе, но тем, кому не хватает литературы, дополняют ее устной речью».

Примечания
[1] Такой оригинальный синоним нашел переводчик для широко употребительного в интеллигентстких московских кругах еще одного непереводимого слова «eblya» (прим. ред.).
[2] Нам представляется весьма удачным перевод этой фразы, хотя в русском оригинале стоит: «ne poluchil po pizde meshalkoi», что, очевидно, почти одно и то же (прим. ред.).

 

Комментарии
…договориться о совместном издании альманаха… лучшие силы как метрополии, так и колонии… — В 1977-1978 годах неофициальные литераторы двух столиц вели переговоры об издании московско-ленинградских альманахов «МетрОполь» и «ПетрОполь». Проект был осуществлён лишь частично.
…американское издательство «Кук и сыновья»… — имеется в виду издательство К. Проффера «Ардис».
* …пока, по словам Била Корнези, «лакомый орешек запретного плода не успеет набить им оскомину»… — Ср. американский писатель и психолог Дейл Карнеги, автор популярных книг «Как завоевывать друзей и отказывать влияние на людей» и др.
Издательства «Жатва», «Параллели» и «Liber Pre»… – эмигрантские издательства «Посев» и «Pree Libre». Ср. также название радиостанции «Свобода» («Liberty»), которую, наряду с «Голосом Америки» и Би-Би-Си, регулярно слушали сквозь треск и хрип глушилки заинтересованные советские граждане.
«Московский литературный клуб» — независимое литературное объединение «Клуб беллетристов». Инициаторов «Клуба» подвергли обыскам, Е. Козловского — арестовали (осень 1981 года), через несколько месяцев освободили. См. ниже.
** …альманах «Колониальная ночь»… — самиздатский московский альманах «Каталог» (1980, составители Н. Климонтович и Е. Попов). Из соображений безопасности оставшихся в издании 1982-ого года в Анн Арбор в издательстве «Ардис» редактором был указан Ф.Берман, седьмой член «Каталога», поскольку он тогда был уже за океаном. В альманахе участвовали также В. Кормер, Д. Пригов, Е. Харитонов, Е. Козловский.
** …наш славный Давид Багратион… — московский поэт-песенник Булат Окуджава (1924-1997), родился в армяно-грузинской семье. Отец, ответственный партийный работник, был репрессирован в 1937, мать также попала в лагерь. Помимо песен, написал несколько повестей: «Бедный Авросимов» (1969; в отдельном издании — «Глоток свободы»), «Мерси, или Похождения Шипова» (1971) и др.
…певунья Бэллочка Таманская… — поэтесса Белла Ахмадулина. См. г-жа Альминэску. Ср. главы «Бэла» и «Тамань» в «Герое нашего времени» М. Лермонтова.

…князь Василий… — Василий Аксенов (1932), сын Евгении Гинзбург; популярный в 60-е годы московский писатель (повести «Коллеги», «Звездный билет», «Апельсины из Марокко», «Затоваренная бочкотара»), один из самых читаемых авторов журнала «Юность». Повесть «Коллеги» экранизирована. В 1979 году после появления журнала «МетрОполь» Аксенов вышел из ССП и вскоре эмигрировал в США. Ср. князь Василий, один из героев романа Л. Толстого «Война и мир».
Роман Якобсон — кинорежиссер М. Ромм (1901-1971), снял фильмы «Ленин в Октярбре» (1937), «Ленин в 1918 году» (1939), «Девять дней одного года» (1962), «Обыкновенный фашизм» (1966) и др.
** …двадцатисерийный фильм «Жозефина, или Великая Отечественная»… — многосерийный фильм «Обыкновенный фашизм», который здесь посредством упоминания имени первой жены Наполеона Бонапарта соединяется с эпохой наполеоновских войн.
Таможенная управа — Всесоюзное агентство по авторским правам (ВААП), основано в 1973 году после присоединения СССР к Всемирной конвенции об авторском праве.

 

** Жюль Поп — московский прозаик Евгений Попов (1946). Родился в Красноярске, в 1976 опубликовал в «Новом мире» два рассказа с предисловием В. Шукшина. В «МетрОполе» один из редакторов и автор 13-ти коротких рассказов.
…исключенный из Гильдии писателей… — Союз советских писателей, организован в 1934 году. Е. Попов, едва принятый в ССП, был исключен из него в 1980 году вместе с Вик. Ерофеевым за участие в альманахе «МетрОполь». В путинскую эпоху осуществил тренд в сторону патриотической позиции.
…за участие в другом альманахе «Акрополь»… — самиздатский альманах «МетрОполь», вышел в восьми экземплярах в Москве в 1979 году, в этом же году перепечатан издательством «Ардис». Составители: Виктор Ерофеев, Евгений Попов. Среди 23 авторов «МетрОполя»: В. Аксенов, Юз Алешковский, Б. Ахмадулина, А. Битов, А. Вознесенский, В. Высоцкий, Ф. Горенштейн, Ф. Искандер, П. Кожевников, Е. Рейн, Г. Сапгир, В. Тростников… Составители предполагали издать альманах в обход государственной цензуры.
** …Ромеро… парижская премия Ламарка… роман «В рот истории»… — московский писатель Владимир Кормер (1939-1986). Автор бестселлера московского самиздата начала 80-х романа «Наследство», «советских «Бесов»», как называли книгу в кулуарах, который очень быстро расползся по Москве во многих копиях. Был награжден в 1979 году французской премией имени В. И. Даля за роман «Крот истории, или Революция в республике = F». Даль — Ламарк: два специалиста по «костям», один — по словесным, другой — по зоологическим. См. выше: Ромерро.
…чем-то напоминающие манеру официального писателя Шеншина… — советский писатель В. Шукшин (1929-1974). Шеншин — фамилия русского поэта А. Фета (1820-1892).
** Ник Кейсович — Николай Климонтович (1951-2015), московский прозаик и драматург. Самые нашумевшие романы «Дорога в Рим» (1995), «Последняя газета» (1999), «Мы, значит, армяне, а вы на гобое» (2003). В 1990-х обозреватель отделов культуры и светской жизни газеты «Коммерсантъ», автор мемуарной прозы о московском андеграунде. В романе Е. Козловского «Мы встретимся в Раю» выведен под фамилией Эакулевич (ранний вариант — Климаксович). Один из авторов-составителей настоящего комментария и вступительной статьи.
** …уже упомянутый Жан Трика, режиссер, лауреат премии одной молодежной организации… за фильм о колонии «В поисках утраченной родины»… — в первой редакции: лауреат премии «Ленинского комсомола»… за документальный фильм «Партийное собрание». Ср. эпопею М. Пруста «В поисках утраченного времени».
** …в каком-то номере «Колониального вестника»… — в первой редакции: номере «Часов». В предыдущей главе этот журнал назывался «Русским вестником».
* Пятый г-н Прайхоф, единственный с кем я уже встречался в Питере… — в первой редакции после этой фразы следовало уточнение: «на второкультурной конференции, куда он приехал вместе с братом Хануманом и братом Нилой». Имелась в виду Вторая конференция неофициального движения 1979, состоявшаяся в Ленинграде. Брат Хунуман — Борис Гройс, брат Нила — Михаил Шейнкер. В третьей редакции это продолжение было опущено.
Знаком я был и с шестым автором «Автографа» Халлитоу… — Е. Харитонов, см. ниже.
…его рассказ затесался в тот первый номер «Вестника»… — повесть Е. Харитонова «Духовка» опубликована в 20-м номере «Часов» за 1979 год.
* Седьмой был единственный среди всей компании колониальный метис, которого и взяли, скорее, для гармонической полноты… если в ней нет ни одного аборигена — Имеется в виду Ф. Берман (см. выше), однако в первой редакции вместо «гармонической полноты» читаем: «из рекламных соображений, ибо что это за затея, если в ней нет ни одного еврея, еще скажут, антисемитская затея».
…рецензенты… г-жа Таманская… державный Багратион… — Б. Ахмадулина, Б. Окуджава, см. выше.
 
Самым язвительным был автор «Истории кота Мура», в один год с московским г-ном Ромеро получившим премию Ламарка… г-н Полонский… — ленинградский прозаик Наль Подольский, автор повести «Кошачья история», лауреат премии В. Даля (см. прим.). Ср. «Житейские воззрения кота Мурра» Гофмана.
Владелец прекрасной квартиры-мансарды с выходом на крышу в угловом доме на улице Сан-Себастьяно… — улица Декабристов, 53, квартира Н. Подольского.
Дон Скотт сказал бы… — кентавр: Дунс Скот + Вальтер Скотт.
* …одна из самых умных женщин-писательниц, г-жа Ганка… — Л.Я. Гинзбург (см. прим). МБ во второй половине 1970-х часто бывал у нее дома в Ленинграде. Какой фрагмент сочинений Гинзбург использовал МБ для пространной цитаты г-жи Ганки выяснить не удалось. В. Даль «ганкой» называет балясину — точеный брусок для перил. Ср. также популярный роман польской писательница Т. Доленты-Мостович «Дневник пани Ганки», неоднократно переиздававшийся в СССР.

Персональный сайт писателя Михаила Берга   |

© 2005-2018 Михаил Берг. Все права защищены   |   web-дизайн Sastasoft 2005 - разработка, поддержка и продвижение сайтов.