Вторая годовщина

Некоторое время назад я нашел папку с большим числом Танькиных фотографий. Сам факт, что я забыл об этой папке лишь в малой степени объясняется тем, что у меня, кажется, семь или восемь внешних дисков, и я не всегда помню, что где записано. Но все фотографии из этой папки — это самые последние годы, условно говоря, меду двумя операциями 2009 года и последней, больше я Таньку не снимал (за одним исключением, но о нем сейчас не буду). Однако я полностью удовлетворен только одной Нюшкиной фоткой 2018 года, которую неоднократно показывал. Все остальные в той или иной степени удовлетворительны, но мне в них не хватает не ее миловидности, а просвечивающего через более позднее изображение образа девочки, той девочки, что я впервые увидел в сентябре (или в конце августа) 1967 года на встрече учеников и учителей 9-шестого класса 30-й физматшколы.

Но как бы я не был требователен к тем изображениям моей Таньки, которые я показываю, другой папки с таким количеством ее фотографий у меня нет. Я прошу всех, кто фотографировал ее, поискать при случае фотки, они мне очень важны.

Но тут и дата подоспела — 12 марта — годовщина нашей свадьбы. Мы поженились в 1975 году и вам, возможно, кажется, что это было так давно, что в это время жили какие-то доисторические и нелепые люди, но поверьте мне, ничего не меняется. И наша свадьба, которой сегодня 51 год — была вчера, и мы были вчера, и были точно такие же, какие женятся сегодня или десять лет назад, и разница если и есть, то не в дате, а в том, что мы читаем и с кем разговариваем. Все остальное примерно одно и то. А что, собственно говоря, остальное?

А то, что моя Танька очень ценила и всегда отмечала нашу годовщину свадьбы. А у меня сейчас нет ничего, кроме памяти. Я живу только тем, что помню ее, помню так, что мимо меня не прошмыгнет ни одна деталь, потому что все, что было, для меня мучительно и драгоценно одновременно. Я, хотя с ее смерти прошло больше года, ничего нового не приобрел и никакого облегчения не ощутил. Я это к тому, что я выбрал несколько снятых подряд ее фоток, и составил из них обложку для этой публикации. Да, они не совсем такие, какие мне бы хотелось, сквозь них та девочка, которая мне дороже всего на свете, просвечивает, но не точно, а как бы, в общем и целом. Как через мятый целлофан, в который завернули букет. Но у меня нет выбора.

Сегодня, да и давно уже, вы вполне способны предсказать каждый мой шаг, потому что все, что я делаю известно и тривиально. Я, как уже много раз до этого, зашел в Trader Joe’s, купил цветы и поехал на то место, где год назад развеял прах моей девочки.

Хотя у нас уже несколько дней весна, особая весна Новой Англии, которая как бы выныривает из рукава зимы, вот на прошлой неделе было минус 11 ночью, а вчера уже плюс 22 днем. Но речка наша, Чарльз-ривер, все равно не растаяла, то место, куда улетел или просто упал прах моей девочки, в снегу, и мне ничего не осталось, как просто воткнуть в воду букет цветов в тут же завалившейся на бок вазе. Что я могу еще сделать? Я все бы для неё сделал, потому что без неё я не умею, не научился и вряд ли научусь жить. Я ничего не говорю о любви, я ничего о ней не знаю. Но у меня не получается жить без неё, и я не очень-то этого хочу.

Моя депрессия, увы, только усиливается. На днях мой редактор, тщательный и кропотливей, лучше не сыскать, прислала мне последние главки моей книжки о Таньке, я их прочел, постарался учесть все ее замечания, и одновременно опять погрузился в те последние две недели ее жизни, которые и так со мной каждое мгновение, но не до такой же степени. До такой, до такой – говорит мне мой текст, который сегодня я бы уже так не написал, у меня уже нет сил, все силы ушли на писание книги, а потом и продолжение ее, от которого я не могу оторваться, потому что не получается.

Я не буду пересказывать то, что может прочесть любой, но у меня перед глазами все время стоит образ Таньки в ее последний день, когда она лежала, приговоренная врачами к смерти и не открывала глаза, накаченная морфином.

Еще накануне утром, то есть 31 декабря 2024 года она выглядела как старуха, измученная, израсходованная жизнью, хотя продолжала быть такой же стойкой и невозмутимой.

Но на следующий, когда они отключили ее от лечения и дали просто возможность спать, она лежала тихонько-тихонько, дышала так деликатно, как будто дыхание может кого-то потревожить. И ее лицо, шея и руки были нежные, немного розоватого оттенка, как у маленького ребенка, и я держал ее за теплую ручку, она была живая, а все вокруг говорили, что она умирает и шансов нет. Их и не оказалось, но, перестав дышать, она все равно лежала тихо, склонив головку на бок и продолжала быть теплой и нежной, моей девочкой, которая от меня ушла навсегда.

Я не знаю, как жить, я не могу смириться, что ее не будет никогда. Иногда слышу советы завести собаку и переключиться на заботу о ней. Я не знаю, я боюсь не справиться. Одна очень знающая читательница моего фейсбука из Харькова, Леонора, очень мне помогает, мы с ней несколько раз обсуждали, какая собака будет мне лучше других, и, хотя она советовала мексиканскую голую собаку, я совершенно неожиданно напал на то же голую, но американского голого терьера. Почему голого? Потому что у меня, у нас, в нашей семьи были две собаки, очень волосатые – чёрный терьер и ризеншнауцер, и я просто для контраста хотел бы короткошерстную. Типа, таксу. Но они норные охотники, обожают идти по следу и не слышат воплей хозяина.

Я так просил Таньку, пока никакой болезни даже не маячило на горизонте, давай купим собаку, тому, кто останется один, будет легче, у него будет свидетель нашей общей жизни, и он попробует нас спасти или хотя бы облегчить боль. Но Танька была упрямая зараза, нет, мне двух собак в жизни плюс сумасшедшего мужа и сына, таких как есть, за глаза и за уши. Да и ты не подходишь для владельца собаки, ты не умеешь терпеть, когда они болеют, а смотреть, как ты мучаешься и сходишь с ума, тоже, поверь, не самое прекрасное на свете. Да, она всегда упрекала меня, что я слишком переживал, когда мои собаки болели, но ведь все, отступать некуда, позади Москва.

Самое смешное, что я нашел щенка, который запал мне в душу. Более того, он относительно недалеко от меня, в Нью-Хемпшире, всех из его помёта забрали, а он остался один и у него такой взгляд, будто он просит, умоляет о помощи. Я бы, наверное, еще вчера поехал бы и купил, но тут вот какое дело. Через три недели я уезжаю, если ничего не сорвется, на месяц в Армению и Грузию с друзьями, а у меня нет никого, кроме Ольки Будашевской и Миши Шейнкера, мы давно договорились, хотя я подозреваю, что они это делают для меня, чтобы поддержать, но я не могу не принять их поддержки. И у меня два опции, на самом деле три, но сначала о первых двух. Я могу заплатить депозит и попросить заводчика подождать до конца апреля, когда вернусь. Или купить типа завтра, а на апрель попросить подержать его три недели, если для них это будет возможно. Но у этого щенка такой взгляд, что я причиню ему страшную боль, если только он начнет привыкать к моему дому и ко мне, а я опять отвезу его обратно в дом заводчика.

Ну а третья опция. Не смотреть на эти просящие о помощи глаза и отказаться от покупки. Я себе уже не доверяю. У меня были собаки, но была семья, делившая со мной заботы о животном, поддерживающая меня, когда мой пес тяжело и очень тяжело болел, как и мы с Танькой, но он первый умер от этого самого рака. Но как я справлюсь один, я не очень представляю.

Потому я, кстати говоря, хочу купить очень породистую и редкую породу, чтобы, если я умру раньше, его не сдали в приют как бродяжку, а взяли себе такого породистого красавца с бесконечно добрыми виноватыми глазами. Я, когда мечтал о собаке, давно решил, что, если это будет девочка — назову ее Нюша, как я звал свою жену, а если это будет мальчик — назову его Нюшка: не очень мужское имя, конечно, но другого у меня нет. Моя собака будет инкарнацией моей Таньки, другого мне не надо. Ну не инкарнацией, а тенью, воспоминанием. Но я все равно страшно боюсь, справлюсь ли, не подведу ли его?

Есть еще одно сомнение, по фотографии и по тому, что ему уже 4 месяца, а его никто не взял, а он почти белый, ну, бело-розовый, то можно подозревать, что он альбинос. А альбиносы чаще других страдают от болезней ушей и глаз, просто могут ослепнуть и подвержены инфекциям, хотя заводчица, с которой я в переписке, утверждает, что он никакой ни альбинос, а бело-розовый, а после двух-трех выходов на солнце, станет бело-красным. Конечно, заводчик может врать, но мы с ней переписываемся на официальном сайте, где наши письма не стереть, не отредактировать, да и потом – вокруг все-таки Америка с репутацией и протестантизмом наперевес, обмануть, чтобы тебе просто уничтожили имя навсегда, вряд ли возможно. Или хотя бы разумно.

А с таким беззащитным взором, как у этого щенка по имени Цезарь, он просто какое -то воплощение памяти о моей девочке. Хотя она совсем не была беззащитной, но тихой и неконфликтной, и она ушла, а я ее не защитил, и она стала беззащитной, и я должен кого-то спасать, чтобы не пропасть самому. Потому что и у меня самого давно глаза побитой собаки, я тоже давно пропал, у меня так мало шансов, что только если на моей шее повиснет груз невероятной ответственности, может быть, в моей жизни появится дополнительный индуцированный смысл.

Но я помню все. Я помню почти каждое мгновение того дня, когда состоялась наша свадьба, было так неожиданно тепло, что мы были без пальто, нас повезли на дурацкое Марсово поле в лимузине, где пахло ложной весной и советским праздником. Танька была в платье, я в расстегнутом пиджаке; я помню десятки годовщин, помню, как мы иронизировали, что неминуемо приближается то, что звучит так же смешно, как и нелепо — золотая свадьба. И мы готовы были смеяться над жизнью бронтозавров, если бы именно в этот последний год она, моя девочка, не заболела и не умерла. И я, пока она болела, уже понимал, что никакой золотой свадьбы не будет, а будет одно и бесконечное горе, ничем не умаляемое и не вылечиваемое. И так, собственно говоря, все и вышло.

Наша свидетельница и моя как бы первая любовь, Наташка Хоменок, от которой увела меня моя Танька, давно умерла. Ни от кого она меня не увела, это так только говорится, увести меня было ой как не просто, сколько потом было попыток увести меня от Таньки, но это было невозможно, потому что я, женившись, дал слово сделать ее счастливой. Я никому это слово не давал и никому о нем не говорил. И самое главное — счастливой не сделал. Но как только я чувствовал, что потенциальная разлучница предъявляет на меня права, как все рушилось — я дал слово одной единственной женщине, хотя никакого слова ей не давал, но дал внутри себя и ничто и никто меня от него не мог освободить.

Вот и вторая годовщина без моей Нюши. Как она ценила все эти числа, казавшиеся мне нелепыми, какая разница — сегодня 31 декабря, 14 ноября или 15 июня, это все числа, ничего собой не представляющие. Но она ценила эти числа, она что-то в них или сквозь них прозревала, и я теперь тоже смотрю на все ее глазами, и говорю: да, вторая годовщина нашей свадьбы, моя милая, без тебя. Тебя нет, а годовщина свадьбы есть. Нет тебя, но есть день твоего рождения и день твоей смерти. И они будут со мной, пока есть я, какой бы нелепой и бессмысленной не казалась мне жизнь без тебя. Нюшка, Нюшенька, Нюш Месопотамский, вот и все.