Почему у Трампа, который намного сильнее Путина, не получится то, что получилось у него

Я хочу внести ряд важных уточнений в мой предыдущий текст о том, что Путин с самого начала строил общество по выкройке советского, хотя, конечно, разница между тем, что получилось, и тем, что было когда-то, существенна. Более того, сегодня нельзя говорить о моделях диктатур или авторитарных режимов вне упоминания о Трампе, хотя это автократы разных пород. И, однако, само явление Трампа говорит, что в любой обществе есть запрос на диктаторов и популистов (а Трамп в этом ряду не первый и не последний), и все же именно сравнения и различия позволят уточнить то, что без этих сравнений не видится так отчетливо.

Начну с того, что многие разочарованные голоса, особенно тех, кто живет в России, не готовы признать, что Путин не только вор, военный преступник и безумно любит роскошь (это я перечислил упреки Путину несчастного Ильи Ремесло, который переключившись с Навального на Путина, провел эту и, наверное, проведет последующие ночи в психушке Скворцова-Степанова, попав в уже известную колею карательной медицины: Подрабинеку привет). Хотя рифма между ним и поэтом Иваном Бездомным, доносившим на Мастера, а в результате оказавшийся в соседней с ним палате, очевидна. И многие – даже не подберу сразу слова – разочарованные (слишком слабо), уничтоженные (слишком неточно), убитые (отчасти да) ходом дела в благословенном отечестве, если допустить еще одну цитату, не готовы признать за Путиным какую-либо идеологическую основу, полагая, как и бедный Ремесло: власть и бабки и больше никаких идей.

Это не так, идеи или идеология – это не обязательно что-то возвышенное, это просто система объяснений и самооправданий, которая придает действиям невероятно жестоким, эгоистическим и несправедливым, вид принципиальности и обоснованности.

Очень давно, когда я учился в 30-й физматшколе, наш учитель литературы Герман Николаевич Ионин несколько раз многозначительно повторял, что идеалисты намного более жестокие, чем материалисты. Потому что идеалист или просто персонаж, вписывающий себя и свои действия в какую-то дополнительную умозрительную систему, всегда намного более жестокий и опасный. Потому что материалист может ссылаться только на реальность, которая как бы более проверяемая, в том время как воздушная подушка идеологии, позволяет ссылаться на вещи, которые проверить невозможно, они находятся в умозрительной, если не метафизической зоне, а это то, что очень часто находится за гранью логики или подчиняется логике, но другой.

Поэтому жестоких диктаторов без идеологии не бывает, как бы они не были циничны и простодушны, как бы не любили власть и роскошь, какие бы беды не несли они обществу, в которой сумели возвыситься и получить поддержку: они всегда имеют умозрительный контур объяснений своих действий высшими мотивами. А по сравнению с этой умозрительностью и цена человеческой жизни и собственная жестокость приобретают совсем другой смысл. Они оправдываются ими и это оправдание предлагается для других, как символ веры.

Но зададимся вопросом, что это Путин сам придумал и лично осуществил этот дьявольский переход от фальшивой и во многом обманной демократии Ельцина к суровой диктатуре, в которой рифма с советской властью читается отчетливо, хотя и различий, причем принципиальных, немало. Нет, конечно, он с самого начала опирался на русский вариант веймарского синдрома, на несправедливость перестройки, которая одним позволила почти одномоментно стать миллиардерами, а других не только погрузила в нищету, но и ограбила их морально, лишив возможности обмена собственной бедности и личной неудачи на гордость державой, которая вроде как утонула в собственной немощи.

И это не был проект одного человека, это была подспудная волна глухого недовольства и обиды, которую Путин сумел оседлать. Но даже в этом случае, он не просто слепил из общественного недовольства новую инкарнацию советской власти, он это делал во многом чужими руками и с разнообразной помощью. Начнем с тех либералов, которые сегодня критикуют Путина как диктатора, но именно они создавали интеллектуальный фундамент объяснения самого явления Путина, учили его языку оправдания своих действий, и без них Путин был бы деревянным и бессловесным буратино. И только, когда в их услугах власть перестала нуждаться, как построенное здание от лесов и опалубки, она дала им от ворот-поворот, и они превратились из довольно бесчестных конформистов в жертв режима. И действительно стали жертвами, хотя без них этот режим не состоялся бы.

Но этого мало: зададимся вопросом, выглядящим банальным: что и сегодня Путин, как кукловод, водит за руку всех тех, кто осуществляет репрессии в обществе, сам отменил даже послевкусие былых и ненадежных свобод, и карает за любое слово, как того же то ли прозревшего, то ли уставшего Ильи Ремесло? Нет, конечно, общество и многие его представители у власти, как бы вспомнили былое и быстро превратились в подобие тех механизмов, которые исправно работали при советской власти — и до второй мировой, и после.

Это можно себе представить на примере из физики. Представим себе общество (это очень грубое допущение, но все равно) как имеющее определенную консистенцию. Всегда неодинаковую, где-то она твёрдая и принципиальная, и вы видим множество людей в России, которые раздавлены и разочарованы, но остаются думающими людьми. А есть немало тех, кто тоже сначала представлял из себя довольно твердую заскорузлую субстанцию, но тот разогрев общества, который запустил Путин и его окружение, как бы растопило их твердость и превратили в мягкое или более текучее вещество.

Тут и произошло, собственно говоря, то, что позволяет сравнивать путинский режим с совком: они как бы вспомнили дремавшие внутри силы и формы, и медленно, шаг за шагом стали превращаться в механизмы репрессивного режима. Общество в определенном его изводе как бы восстановило в себе то, что дремало, репрессивный      и безжалостный механизм подавления и привычку к почти тотальной лжи и лицемерию. И именно это позволяет сравнивать путинский режим с советским, он мобилизовал не только людей, но и их природу, помнившую свою советскую механистическую исполнительность, и реанимировали, восстановили ее.

И все же разница между советским обществом и путинским режимом огромна. И она в памяти, в том низком или высоком старте, с которого все началось. Я хорошо помню один эпизод, конца 70-х или начала 80-х, когда мы с Витей Кривулинам и его тогдашней женой Наташей едем в такси. Витька неплохо зарабатывал на репетиторстве, а ходить ему было больно или он просто уставал, он мог позволить себе такую роскошь, как ехать домой с приятелем на такси, чтобы потом много часов пить вино и разговаривать. Так вот мы с Витей о чем-то говорим, не особо обращая внимания на таксиста, у которого ушки вянут от уровня непринуждённой антисоветской беседы. Никакой особенно не антисоветской, просто мы как всегда говорили так, будто никакой советской власти вообще не существует. Но Наташка, чуткая и приметливая, первая обращает внимания, что таксист, кажется, просто в ужасе, он никогда не слышал, чтобы о родной советской власти говорили таким тоном, и просто не знает, куда деться. И Наташка нас урезонивает, мол, поимейте совесть, говорите о таком между собой, но не вовлекайте в это посторонних, которым это может быть неприятно.

Вот и разница с совком. Тогда за несколько лет до перестройки, людей, ощущавших себя совершенно свободными от советской власти и ее ритуалов, было несколько десятков, может быть, сотен, на всю страну. Да, на пресловутых кухнях что-то могло говориться, но публично, ничего не скрывая, в том числе в своем писательском или поэтическом деле, можно было пересчитать по пальцам. И мы всех, собственного говоря, знали, если не лично, то через одно рукопожатие.

А вот сегодня все, в том числе винтики путинской репрессивной системы, а тем более вроде как покорное его безумной силе и напору общество, прекрасно помнит, что было еще несколько десятков лет назад, даже десять лет назад, когда репрессивность режима нарастала, но память-то о другом все равно оставалось. И делает старт не таким низким, как при совке, а вполне высоким, с горизонтом прошлого, которое так просто не забудешь. И это существенное различие.

А теперь о Трампе и американском обществе. Дело, конечно, не только в том, что Трамп, очень, мягко, говоря, не умен, по-детски самовлюблён и лишен способности посмотреть на себя как-то иначе, нежели смотрит на себя он сам – с нескрываемым восхищением. Да, его интеллектуальный горизонт так низок, что он – так поступаем, впрочем, все мы – судит обо всем по себе, и уверен, что умнее всех этих умников из Нью-Йорк Таймс или Гардиан, не говоря о критике от противных демократов. Важно, что его откровенно диктаторские замашки вызвали огромную поддержку в части американского общества, прежде всего у республиканцев, и они или готовы закрывать глаза на его вопиющие ошибки, либо готовы списать их на неизбежные издержки. Главное – другое: и американское обществ готово во многих своих аспектах к диктатуре и не имеет против нее видимого противоядия.

Хотя – и это главное отличие – противоядие все-таки есть. Мне, как и многим, всегда казалась американская демократия с двумя партиями, меняющими друг друга, несовершенной, далекой от более естественной демократии европейского, например, французского образца. Но, как ни странно, именно это убогая система деления на два непримиримых отсека общества и является главным лекарством. Мотивы противников Трампа могут быть разными, от желания вернуть себе власть, утопив оппонента, до искреннего возмущения, что на троне патологический идиот, способный устроить мировой пожар в крови на большей территории окружающего пространства.

Но вот в чем отличие. Эта удивительная готовность к диктатуре и принятия диктатора в самой его карикатурной форме, что говорит, что человечество не умеет пользоваться историей и учиться на ней, все равно характерно только для – грубо говоря – половины общества. То, что произошло в России, когда подогретая масса вдруг сама по себе приняла форму былых репрессивных механизмов, здесь, в Америке, тоже возможно, но имеет границы. И если республиканцы, на самом деле тоже трезвеющие на глазах, еще способны поддерживать нарушающего все мыслимые законы автократа, то другая часть общества остается не просто твёрдой, а все более непримиримой к безумствам неодиктатора.

Да, сходство между всеми диктаторами, в том числе Путиным и Трампом, очевидно, это недалекие упертые люди, уверенные, что никто не видит их убогий интеллектуальный горизонт. Более того, и мы это знаем сегодня точно, универсального противоядия против увлечения яркой фигурой автократа-фундаменталист нет ни у кого. Но сами общественные традиции – разные. И там, где российское общество поплыло, сначала расплавившись под жаром напора власти, а потом быстро приняло форму репрессивных щупальцев, работающих уже почти инстинктивно, такого в Америке, кажется, нет. И это то, что позволяет различать и уточнять то, что кажется очень прохожим, а что как не различение и является смыслом интеллектуальной работы.