Взломали, гады, слона в зоопарке
Мой аккаунт в Телеграме вчера взломали и просят дать мне взаймы деньги, типа, до завтра. Ничего поделать не могу, даже удалить аккаунт. Не переводите деньги и примите мои извинения, если попали в эту рассылку.
Мой аккаунт в Телеграме вчера взломали и просят дать мне взаймы деньги, типа, до завтра. Ничего поделать не могу, даже удалить аккаунт. Не переводите деньги и примите мои извинения, если попали в эту рассылку.
В основе любой войны лежит спор между законом и справедливостью. Практически любая – есть нарушение закона, даже если это освободительная война или война за право народа на самоопределение, она всегда нарушают нормы закона, но легко рекрутирует сторонников из числа тех, кто в этот момент встает на сторону, оспаривающую те или иные законы по причине уверенности, что на их стороне справедливость.
Хотя, как вы понимаете, я буду говорить о российско-украинской войне, войне Путина против Украины, я хотел еще заметить, что представления о справедливости очень часто намного понятнее тем, кто в споре закона и справедливости на стороне последней. Закон – это сухая мертвая буква, это вроде как невидимая штрихпунктирная линия, которая, однако, легко превращается в колючую проволоку или минное поле, только пересечешь границу. Потому что закон – это юриспруденция, право (в русском обиходе не случайно выражение адвокат – продажная совесть, что означает, что ему плевать на справедливость, он питается только буквой закона). Потому что справедливость не просто что-то из области с моральной-нравственной подоплекой, но и с отчетливым присутствием психологии, что почти всегда означает подмену мысли эмоцией, что мы всегда, и в том числе сейчас, когда война близится к пятилетнему рубежу, наблюдаем непосредственно.
Практически любая война – спор о территориях. Даже если это война, которую начинают в рамках идеи права народа на самоопределение, по сути, речь идет о праве жить на своей территории и не подчиняться законам, который на эту территорию распространяются, потому что это любая территория почти всегда является часть бОльшой, которая и защищает в этой войне букву закона. А именно принцип территориальной цельности государства. Это и есть спор представлений о справедливости и закона. И это тот случай, когда у нашей цивилизации нет готового рецепта: если право народа на самоопределение справедливо, то принцип территориальной цельности государства — законен.
Однако все антиколониальные революции воплощали права народа на самоопределение, и метрополии за прошлый век потеряли почти все свои колонии, и все эти революции почти всегда включали в себя и мирный протест, и ту или иную форму вооруженной борьбы, вплоть до терроризма, если вспомнить борьбу Израиля с британской администрацией, в итоге потерявшей свой мандат на Палестину.
Но, —спросят меня сторонники Украины: какой такой территориальный спор лежит в основе агрессивной войны Путина, который просто хочет, чтобы Украины как независимого государства не существовало? Может быть, Путин этого и хочет, но даже когда он рассказывает сказки из истории Древней Руси, где с упорством, заслуживающим более легкого применения, доказывает, что Украина часть России и никогда суверенным государством не была, — это все равно спор о территориях. Ему не нужны так уж сами украинцы, могли бы пригодиться на позициях таджиков и узбеков на стройках и ремонте квартир, но, если хотите эмигрировать – скатертью дорога, только землю оставьте. Географический патриотизм – земля как способ отгородиться от врага.
Но если бы он таким обрезом формулировал идеологию начатой им войны, ему было бы труднее мобилизовать общество на поддержку такой авантюры. Ему не так-то просто и с каждым годом все труднее искать сторонников, согласных поддержать и тот вариант его объяснения войны и ее справедливости, которую он из-за проблем с артикуляцией и вообще уровнем интеллекта, воспроизвести не может. Что не означает, что его неправильно понимают те, кто войну сразу поддержал и поддерживает до сих пор. Почему?
Понятно, что именно в этот момент должны зазвучать фанфары идей великодержавия, имперского синдрома, потому что легче всего объяснить поддержку войны невменяемостью и болезнью. Недаром многие из украинских лидеров упоминали о генетическом мусоре, об ошибках природы, которая воспроизвела на свет русских. Но это все легкая и беспринципная форма пропаганды – расчеловечивание противника понятная, но ничего не объясняющая стратегия борьбы. Если просто надо мобилизировать своих на борьбу с чужими, с жестоким врагом, то и не такие глупости идут в ход. Если же задача понять и разобраться, надо искать другие приемы.
Понятно, что согласиться с тем, что в головах врагов не одно человеконенавистничество, перемешанное с остатками имперских иллюзий, бывает трудно, но тогда просто не о чем говорить, не в чем разбираться, если все заранее понятно. Но я-то как раз считаю, что пространство для понимания существует и в случае поддержки войны Путина против Украины. Войны, которая, повторю на всякий случай, — не имеет оправдания, нет идей, за которые стоит убить и искалечить жизни миллионов людей, разрушить сотни городов и сел, превратить свою страну в остров отвержения, презрения и ненависти, да и отбросить ее на неведомое мне число лет назад, в противное прошлое.
Да, война, в том числе война Путина – беззаконна, но она идет и продолжается, потому что большАя часть российского общества считает ее справедливой. И здесь опять мы упираемся в спор о территориях. Собчак, первый работодатель Путина во время перестройки, практически сразу после развала СССР и подписания Беловежских соглашений, сказал следующее. Все страны или республики, которые в 1922 году (или уже после его) образовали союз, подписывали два акта Декларация и Договор о создании СССР. В 1991 СССР мирно (хотя и не всегда столь уже мирно, можно вспомнить хотя бы Вильнюс и Тбилиси) распался, республики вышли из его состава. И вышли в тех границах, которые были закреплены за ними законодательно. Однако Собчак довольно прозорливо заметил, что если следовать букве закона, то любая страна или республика, выходящая из общего образования, может выходить вместе с теми территориями, с которыми когда-то в союз входила. А если за время пути собачка смогла подрасти, то есть если внутри одного государственного образования менялись границах в рамках интереса этого образования, и республика или страна выходит с теми территориями, которые были ей приданы в рамках внутреннего законодательства, именно эти территории являются предметом переговоров и договоров. Собчак прямо говорит: довольно крупные части юго-востока Украины (не только Крым) были традиционно русскими землями, и то, что Украина ушла вместе с ними – должно стать предметом обсуждения. Собчак особо отмечает: ни в коем случае не войны, война не допустима, но, если Украина хочет дружеских соседских отношений, территориальные споры должны быть улажены, иначе это станет бомбой, которая когда-нибудь обязательно взорвется.
Ни один из руководителей Украины ни в тот момент (о чем говорил Собчак), ни после не желали говорить о территориальных проблемах. Их нет, это по закону, по международному праву – это наша землю, и обсуждать здесь нечего. И формально все правильно. Беловежского соглашение было подписано, СССР распался, у бывших советских республик началась самостоятельная государственная жизнь.
Это все так, вот только большАя часть российского общества считала и считает это несправедливым: Крым принадлежал России несколько веков, был завоеван, а Украина владела им всего четверть века и унесла с собой, как варенную курицу в газете.
Но ведь война началась не сразу. Между 2022 и 1991 — более тридцати лет промежутка. Во время которого ни о какой войне речь никто не вел, разве что в пропагандистских целях горячие головы Лужкова или Жириновского, ну так последний и делал на парадоксах свою скандальную репутацию. Да, россияне спокойно ездили на любимый отдых в Крым и им по большому счету ничего не мешало.
Так почему война, почему она такая жестокая и непримиримая? Потому что со словами у российских лидеров большие проблемы. Путин и его камарилья вроде считаются неглупыми людьми, какие-нибудь либералы, вроде Евгении Альбац, десятилетиями пели дифирамбы уму Путина, мол, да, он идеологический противник, но — умен. По-своему, наверное, да, он научился разговаривать со своими сторонниками солеными шутками и намеками, но если смотреть на самые важные моменты артикуляции идеологических и общественно-ориентированных суждений, то мы видим, кто он продолжает ограничивается этими же намеками, сомнительными метафорами, иносказаниями, как, например, в случае с его последним анекдотом о деньгах в тумбочке, которая якобы должна прояснить его позицию по отношению к Украине. Увы, он этого сделать не сумел, он вообще не сумел хоть как-то непротиворечиво представить свою позицию, в том числе по отношению к Западу, НАТО или Украине. Он всегда говорит вокруг да около, это речь плохо владеющего аналитическим языком самоучки, которому лесть вскружила голову и он считает себя, типа, Сталиным или Гитлером. И хотя и эти ребята – были не шибко образованными, но формулировали намного более внятно, а иногда и писали книги. Не «Малую землю» с помощью услужливых референтов, а за долго до того, как эти референты вообще возникли из банного тумана власти.
То есть Путин не был в состоянии и тем более сегодня не может формулировать что-либо непротиворечиво и отчетливо. Те, кто скажут, что ему это и не надо, что он устанавливает связь с аудиторией поверх интеллектуальной отчетливости и внятности, и именно поэтому говорит иносказаниями и образами третьестепенного поэта из провинции, по-своему правы. Но вы вдумайтесь в ситуацию. Не благодаря его отчетливым идеологемам, которых нет, и именно в этой системе намеков, угроз и дурацких шуток про бабушку и дедушку с видом на просторный сортир, он смог установить связь с теми, кто его понимает, несмотря на проблемы с артикуляции. Да, понимают по-своему, но в том-то и дело, что язык, апеллирующий не к закону, а к куда более аморфной, хотя и эмоционально заряженной идее справедливости, вполне может обойтись и таким видом коммуникации.
Да, в государственных отношениях это не работает и на работало (потому, кстати, Путин говорит так длинно, часами, читает лекции, потому что сказать ни слова внятно – не может). Путин на протяжении долго времени объяснял на своем мутным языке, почему он не допустит, чтобы Украина, вместе с территориями, которые он и многие в России считают русскими, вместе с тем довольно большим процентом русскогоговорящих украинцев или этнических русских (хотя вообще-то этничность – это почти всегда метафора), — не допустит, чтобы она ушла к другому дяде вместе с нашей курицей, завернутой в газету.
Если вы скажете, что он ни разу не смог сформулировать свои претензии и угрозы, то я соглашусь. Не смог, не умеет, а, может, и не хочет. Но то, что он говорил было и без слов понятно многим. Что Горбачев вывел свои войска из Европы, позволил распасться Варшавскому договору, открыл калитку для выхода в сад дикой свободы для стран народной демократии, — и ничего не получил взамен. Только похлопывания по плечу, льстивые слова благодарности и вроде как обещание не продвигать НАТО к границам России. Но это все слова, мало того, что в нашем мире слова мало порой что значат, одни и те же слова в разных устах звучат и весят по-разному. Если эти слова шутника Трампа, то все понимают, что это бред, перемешанный с реальной угрозой. Но его угрозы, по крайней мере поначалу, казались именно что реальностью – он действительно мог и войну начать, как чай попить. Взял да выкрал главу государства Мадуро, напал на Иран, поубивал тучу его руководства, просто так, без объявления войны, по праву сильного. и чтобы сделать приятное дружку-расисту Нетаньяху.
Поэтому и обещания не продвигать дальше НАТО остались лишь шевелением воздуха, даже в записи журналисткой камеры их нет, только в неверной памяти свидетелей: но не путают ли они, ничего не известно. Но главное, что в той же политике – слова иногда значат все, а иногда вообще ничего. И это именно тот последний случай. Не расширять НАТО обещали грозному Советскому союзу, грозному, конечно, вчера, а сегодня колосу на глиняных ногах, но все равно. Не было сил у России просить быть последовательными, не было сил, но пришел человек из подворотни, дождался роста цен на доморощенные углеводороды и силы говорить через губу появились.
То же самое по отношению к Украине. Путин все время что-то мямлил, не зная, на какие клавиши давить, и то льстил, прибегал к словам любви и дружбы нежной, то чему-то или кому-то невнятно угрожал, но ни разу не сказал: если уйдете в ЕС и НАТО с Крымом, до государственной границы не доползете. Убью, падла, на месте.
Ничего подобного. И украинским руководителям и лидерам общественного мнения приходилось гадать, какие такие гадости им подготовил Путин, если Украина решится-таки бортануть Путина и Россию, и уйдет с нашей курицей. А советники из Европы успокаивали: права не имеет, буря в стакане воды.
И только когда что-то несмазанное маслом заскрипело, и корабль украинской государственности со скрипом пополз по стапелям, приближаясь к границе между небом и водой, которая фиксировала окончательный и бесповоротный разрыв с Россией, Путин начал войну.
Да, у войны всегда много мотивов. И укрепление собственной власти и мобилизация патриотов вокруг флага, но здесь две пропасти, Сцилла и Харибда любой войны. Война — разрыв с законом, с международным правом, но и сильный довод в пользу тех, кто понимает, что такое справедливость и что иногда терпеть все просто западло.
Нет сильных доводов оправдания войны, тем более такой жестокой и долгой. Но Путин, параллельно построивший в России репрессивную диктатуру, смог поверх любых законов установить канал общения с обществом, не всем, конечно, но с той его частью, что понимала его без слов, потому что эти слова пели у них в душе. А это всегда особенные люди, многим в своей жизни справедливо недовольные, возможно, не шибко какие изысканные интеллектуалы, потому что интеллектуал ищет смысл и удачу в сфере мыслей и слов, а не с калашниковым в руках.
Но мы явочным порядком узнали то, что и подозревали раньше, что в России число тех, кому для успокоения души надо вернуть великодержавные погоны на светский пиджак, не так и мало. И они поддерживают войну не из-за ненависти к Украине или украинцам, хотя война всегда расчеловечивает, но потому что считают, что это справедливо — защищаться, когда нас режут по кускам. Режут? По кускам? Это кто это режет Россию, это она режет на части несчастную Украину. Да, режет Украину, но те, о ком речь, считают все началось с перестройки, когда вместе с величием державы с помощью беззвучной трансформации была потеряна именно ее державная часть, и они терпели, терпели, пока Путин, конечно, в личных целях не начал эту войну.
Но я хочу сказать еще вот что. Я постарался объяснить, почему война началась и почему у нее до сих пор такая поддержка внутри России (хотя это поддержка на глазах уменьшается, и, если бы не репрессии, возможно, давно бы съежилась как пустой детский кулачок). Но помимо того, что эта война все равно преступна, какими бы соображениями бы не руководствовались те, кто ее поддерживает, но она еще и инструмент уничтожения самой России.
Я сочувствую украинцам, хотя мне категорически не нравится тот националистический тренд, который, как упертые, стали осуществлять украинские руководители почти сразу после начала войны. И никакой войной это не оправдать. Но именно сегодня, когда речь идет о мире, и все больше кажется, что Путину вместе с дурачком Трампом удастся уломать и Украину, и Европу на такой мир с ним, что это будет победа России, — этого принять и этого допустить нельзя. Победивший Путин будет еще страшнее, еще беспощаднее, его победа легализирует и оправдывает репрессии, а это репрессии на порядок больше и страшнее тех, что были в брежневский, андроповский или черненковский период. И победа пустит воздух в жестокие пневматические рукава, сжимающие общество в своих объятиях. Для России такая победа будет катастрофой, и ей стоит противиться изо всех сил.
Но чтобы не кончать на такой ноте, а я все-таки не эмоциональный, а как бы рассудительный тип, и позволю себе рассказать одну историю. 26 февраля 1986 года, на второй день того самого съезда КПСС, на котором Горбачёв и объявил перестройку, меня районное управление КГБ по Ленинграду и Ленинградской области вызвало на допрос, чтобы поставить перед фактом: мол, у КГБ достаточно данных, чтобы открыть против меня уголовное дело по политической статье в любой момент. Но так как следователь, капитан КГБ Евгений Лунин (Лукин), по его словам, симпатизировал мне и считал меня хорошим писателем, которого в оппозицию всему советскому завела неправильная политика старых глупых пердунов из Союза писателей, он предложил мне обмен.
Но сначала он мне рассказал одну байку, как другому человеку, совсем даже не писателю, предложили выбор – как он предпочитает, чтобы его судили – по закону или по справедливости? Я не помню эту байку, хотя ее можно найти в интернете, но прекрасно помню, что следователь мне сказал. По закону мы можем арестовать вас как врага советской власти в любой момент. Но, по справедливости, вы же — талантливый писатель, что выиграет наша страна, если такие как вы будут мотаться по лагерям? Давайте, вы подписываете предупреждение, что ознакомлены с тем, что ваша деятельность рассматривается как преступная, но раз вы подписываете это, значит, вы это осознаете, я это так и представлю, а потом просто завтра же пойду к главе одного крупного ленинградского издательства и отдам ему рукопись вашего замечательного романа. Идет?
Не-а, ничего у него не получилось. Я отказался подписывать предупреждение, отказался от его помощи в публикации моего романа. Меня, чего я тогда не знал, спас, как и многих, говорилка Горбачёв на своем дурацком съезде: наступили другие времена, и КГБ стало не до писателей. Но то, что он предлагал мне выбор между законом и справедливостью — было понятно. Я был враг советской власти, как сейчас враг Путина и его режима, но разницу между законом и справедливостью понимаю. И как бы я не хотел поражения Путина, я не могу считать тех, кто поддерживает его войну, быдлом и генетическим мусором. Они мои идеологические противники, но все равно люди со своими представлениями о справедливости.
Вот, пожалуй, и все. Мы не смогли предотвратить войну, не знаю как, но надо предотвратить победу Путина.
Те, кто пытаются понять, чего Путин хочет и чего добиваются те, кто поддерживает его, должны учитывать, что его способ попадания в цель, — это стрельба под яблочко. То есть Путин видит перед собой цель, но целится не в ее центр, а в нижний край мишени, а его оружие, настроенное под яблочко, должно поразить то самое, что он подозревает, но не называет целью.
Нетрудно понять, что Путин — реваншист, он понял свою роль, как осуществление политики по исправлению того положения, в которое Россия попала в ходе исторического развития. У этого положения разные координаты, но роль после распада СССР и потери Россией полюса многолетнего противостояниям тому, что именовалось международным капитализмом, а также места одного из двух основных игроков мировой политики, — это какай-то позорный запасной путь. Путь провинциальной, технологически не слишком продвинутой державы второго ряда, чему способствовал акцент на добычи газа и нефти для стран более сильных и внушительных, как это сложилось в результате ельцинской перестройки и выхода Европы из противостояния разных систем. Ибо в России стал развиваться почти такой же капитализм как у соседей, только c другим знаком.
Если практически все страны Восточной Европы, существовавшие раньше, как сателлиты советской России, восприняли происходящее, как освобождение от многолетних пут и ограничений. То элита и часть общества России все те же изменения расценивала, как обман и заведомо придуманную политику ее ослабления, унижения и списания со счетов.
Именно поэтому Путин, только прийдя к власти, стал намекать на то, что навязанное России второстепенное место в мировой иерархии ее совершенно не устраивает, в том числе потому, что все произошло не так, как ей представлялось.
На самом деле не совсем понятно, о чем думал Горбачев, добровольно выведший советские войска из Восточной Европы и реально освободивший страны так называемой народной демократии от подчинения себе. Возможно, он ожидал, что это добровольное самоумаление будет каким-то особым образом отмечено. Но получилось, как получилось: Россия перестала быть жандармом Восточной Европы, которую держала в ежовых рукавицах с конца Второй мировой войны. И ее за это погладили по головке, но никаких пряников не дали.
Да и какие могли быть эти пряники? Капиталистическое соревнование принципиально отличалось от социалистического, выигрывал тот, у кого больше денег, кто больше платит зарплаты и привлекает к себе трудовой капитал, кто быстрее развивается и становится местом притяжения инвестиций и других вливаний.
Нельзя сказать, что России как-то особенно не повезло, именно рост цен на углеводороды позволил путинской Росcии начать развиваться; и все было бы в порядке, если бы не реально возникший у части российского населения ресентимент, печаль по утраченной роли одной из великих держав. И это определялось тем, что под ее сапогом была почти половина мира, а ее вооружение, включая многочисленные ракеты с ядерным зарядом, могли в теории уничтожить весь земной шар.
Именно это противоречие и стал раздувать Путин в своей политике реваншизма, он упрекал европейские державы и вообще Запад, что тот благосклонно принял жертву России, добровольно распрощавшейся со своей ролью жандарма Восточной Европы и по крайней мере второй великой мировой державы. И за эту жертву Россия не получила ничего, и ее самоумаление осталось незамеченным, как бы самом собой разумеющимся. И путинский реваншизм объявил текущее положение вещей — несправедливым и требующим изменения.
Так как его оружие было не прямого действия и нацелено под яблочко, он не мог говорить открыто то, что говорил намеками российскому обществу: наше место, полученное в результате перестройки — несправедливо. Мы все равно великая держава, хотя уже не являемся второй по силе страной мира в экономике и геополитике, но по уровню вооружения и способности уничтожить весь мир — мы такая же великая держава, как раньше СССР, и требуем соответствующего места за взрослым столом.
На самом деле выход России за пределы позиции владетельного князя восточноевропейских стран был практически всем европейским сообществом воспринят с облегчением. И претензии России на какие-то особые позиции, впервые прозвучавшие во время мюнхенской речь в 2007, вызвали недоумение и неодобрение. Как ничем не подверженные претензии. Несмотря на высокие цены на энергоносители Россия занимала скромное 8-10 место среди наиболее развитых стран, хотя сама считала по паритету покупательной способности, что давало ей более высокое 7 место.
Но Путина и ту поддержку, которую оказывала ему та часть российского общества, которая также испытывала ресентимент по поводу потерей ею роли второй великой державы мира, ни 7, ни 10 место не устраивало. Они требовали считать либо по старому счету, когда под российским кирзовым сапогом находилось почти полмира, либо по ее реальной возможности уничтожить весь мир, что в этот момент могла только Америка, потерявшая своего геополитического противника с облегчением. Не надо бороться, не надо бояться ядерной мировой войны.
Но именно этого и не хотел Путин. Он хотел, чтобы страны оценивались по потенциальной возможности уничтожить цивилизацию, а раз, кроме Америки, это могла только Россия, то она и требовала себе соответствующего места за европейским столом.
Увы, считать по уровню потенциальной опасности никто не хотел, смотреть на постперестроечное развитие Европы как глобальную несправедливость по отношению к России, тоже. И России, и Путину оставались только два пути: или смириться с тем, что по уровню экономического развития она в самом конце первой десятки (что не так-то и плохо, но не очень почетно). Либо настаивать на том, что лишение России места великой державы — огромная несправедливость, которую надо немедленно исправить, потому что она может уничтожить весь мир, что, кроме неё и Америки, не мог никто.
Так как говорить это впрямую тогда казалось неприличным даже Путину, он стал использовать любимую стрельбу под яблочко. Вместо формулировки той гигантской обиды, когда жертву России как бы не заметили и приняли как само собой разумеющееся, он стал педалировать тему безопасности, мол, в результате постперестроечной эпохи, безопасность России сильно ухудшилась, это несправедливо и должно быть изменено. Мол, один уровень безопасности был у СССР, когда между ним и ненавистным Западом была покорная ему Восточная Европа, как такая огромная пограничная и буферная зона. А совсем другая безопасность сегодня, когда все эти восточноевропейские страны стремятся в НАТО и в этот самый Запад, что и ослабляет саму Россию, которая все также может уничтожить весь мир, что, кроме неё, может только Америка.
И так как никто и не думал награждать Россию какими-то особыми регалиями и правом влиять на политику там, где она влияла когда-то, Путин выбрал себе цель по плечу и напал на Украину, чтобы показать свою силу и принудить Запад считаться с ним.
Конечно, Украина ему была не больно нужна, ему нужна была показательна порка непослушного бывшего подчиненного, который никак не хотел видеть все те знаки, все те предупреждения и угрозы Путина, потому что речь вроде как шла о свободном выборе народа. А этот народ видел свое будущее не под сапогом любящей его России, а в максимальном отдалении от нее. Это получилось практически у всех бывших сателлитов России из числа восточноевропейских стран, которые переоценили прошлую насильную дружбу-любовь с Россией и мечтали оказаться от нее максимально дальше и максимально защищенными, например, пятой статьей НАТО.
Единственно, чего они не могли изменить — это реальной и многокилометровой границы со страной, которая ими долгое время почти что владела, а теперь заявляла, что не смирилась и никогда не смирится с потерей своей былой над ними властью. Украина стала последней, и Путин решил, что терпеть больше нельзя.
В чем была реальная причина войны? В том, что по европейской конституции народы всех восточноевропейских стран имели право на вхождение в Европейский союз и максимальное дистанцирование от России. Но изменить ту реальность, по которой они оставшись ближайшими соседями со своим бывшим угнетателем — этого изменить они не могли.
И Путин решил преподать урок. Весь тот бред, которой он периодически несет об истории славян и месте в этой истории Руси и России, значения не имеет. Это все стрельба под яблочко. Но то, что Россия оставалось большим и очень неудобным соседом, переживающим ресентимент, это как будто не замечалось европейскими стратегами, посчитавшими, что Россия рано или поздно смирится с потерей своей бывшей роли и теперешним вполне ничтожным положением. Ничтожным не абсолютно, а ничтожным по сравнению с былым величием и привычными амбициями.
И для этого понадобилась война. Да, эта война показала, что Россия совсем не так сильна, как это казалось Путину и большой части российского общества, также зараженной ресентиментом, но и Украина вряд ли выстояла бы сама, если бы не помощь Европы и Америки. Но раз не удалось наскоком, Путин решил взять измором. А если кто-то не роптал, конечно, это уже было небезопасно, а высказывал или обозначал тени от сомнения, Путин говорил как бы: потерпите, рано или поздно они устанут и согласятся на наши условия.
Однако война, надоевшая почти всем до чертиков и почти уничтожившая соседнюю Украину, не могла закончится поражением ни одной из сторон. Обе стороны полагали, что обязательно должны победить, потому что это, во-первых, справедливо, а во-вторых, победа противоположной стороны означала поражение для себя. И то, что мы видим, это попытка закончить войну, в которой победителями будут обе стороны, но этого не бывает. В том числе потому, что силы примерно равны. Силы России, понукаемой Путиным, и силы Украины, поддерживаемой наиболее сильными странами Европы и Америки.
И то, что во главе Америки оказался странный президент Трамп, которому, как и Путину, не нравятся европейские ценности, толерантность и сама Европа, а по нутру национализм, право сильного и бесконтрольная власть, казалось, внесло в это противостояние свою ноту. Трамп решил как-то обмануть и Путина, и Зеленского: Зеленского, как более слабого, обмануть больше, но и Путина тоже как-то помирить и поженить, себе забрав лавры миротворца и Нобелевскую премию мира.
Увы, ничего не получается. Для Путина, как и Зеленского и поддерживающей его Европы, — поражение невозможно. Это только Трампу кажется, что можно административным указом поменять границы Донецкой области, и тогда Путин объявит о победе, об освобождении всех русских земель и успокоится. Не успокоится. Ему не нужна ни Донецкая область, ни Украина, ему нужна роль в мире пропорционально его возможности своими ядерными баллистическими ракетами уничтожить весь мир. И пусть мир заплатит за предотвращение неминуемой гибели признанием особой роли России. И без этого никакого мира не будет. Путин — это не только пожилой лидер большой и богатой недрами европейско-азиатской станы, это огромный гонор, который не может быть ничем подтвержден, кроме поклона всей Европы перед хозяином, который может в последний момент согласился не рубить преклоненные перед ним головы, но только если они униженно преклонятся. А так как этого в ближайшем будущем не планируется, никакого перемирия и конца войны не будет. Для Путина перемирие — это смерть его вооруженного ресентимента. И согласится на дату собственной смерти он никак не может. И никакой Трамп здесь не играет никакой роли. Победа или смерть, другого не дано. Ну, пока смерть не разлучит нас.
Одной из особенностей путинского режима является довольно понятный и функциональный процесс политического манипулирования, наиболее рельефно проявляющегося в тренде на такое упрощения судопроизводства, когда задача доказательства преступления (формально — любого, на наиболее зримо и отчетливо это происходит при политических обвинениях, хотя может быть использована и в экономическом, и уголовном аспекте) сводится лишь к повторению формулы обвинения. В чем бы не обвинялся подсудимый, реальный или предполагаемый, формулы обвинения уже достаточно для приговора, а груз доказательства просто растворяется в процессе судопроизводства, стремясь к статусу избыточного. Обвинение настолько авторитетно, что оспаривать его не может ни защита, на суд, способный только согласится с предъявленным списком или параграфом нарушения.
Конечно, это произошло не мгновенно, если бы в самом начале этого политического пути кто-либо предположил, что ожидает многих на все еще промежуточном этапе трансформации путинского режима, многие бы не поверили. Особенно те, кто вполне толерантно относился к попыткам протагонистов режима аккумулировать все больше и больше власти, как просто к процессу перестраховки. Мол, Путин и его политические менеджеры просто были не уверены, что в состоянии удержать власть, упавшую им в руки, и считали, что должны быть готовы к более конкурентной ситуации, когда на одни и те же позиции будут претендовать не только те, кого назначают, но и еще определенная группа неизвестных соискателей, пришедших со стороны политических преобразований и модификаций.
Однако именно последовательная трансформация, ставившая под сомнение благотворность случайностей или конкуренции с не предрешенным результатом, была единственным и последовательным путём совершенствования правовой и политической системы. Причем, хотя конечные цели, конечно, не формулировались, да и трудно представить их откровенную формулировку: скажем, полное отсечение общества как многообразия сил и непредсказуемых возможностей от какого-либо участия и влияния на процесс принятия решений. Влияние практически любого от самого высокого до средне-номенклатурного и т.д.
Однако сама направленность политического движения была вполне откровенной и настолько непротиворечивый, что предугадать цель, как полностью ручное управление всем, что оставляет хоть малейшую возможность случайности, представляется затруднительном. Случайность, не совпадающую с единоличным или групповым правлением, было не только не сложно, а просто затруднительно не увидеть, как и предположить иную концептуальную цель политической трансформации.
Однако драматичность для многих этого процесса политического упрощения и постепенной фокусировки множества разнокалиберных процессов на процессе концентрации власти, что практически совпадало с траекторией движения от многообразия к единообразию, представляется избыточной и недостоверной. Ничего во всем политическом процессе накопления власти и упрощения манипулирования ею не указывало на какую-то иную цель, кроме как единоначалия и методичной дискредитации какого-либо постороннего контроля. Не важно откуда исходящего — от другого субъекта политической или какой-то другой власти, скажем, церковной или культурной. Или от того или иного общественного движения: временно неподконтрольного и отличного от все отчетливее поступавшей траектории магистрального движения.
Конечно, некоторым было удобно не видеть в этой траектории предсказуемость и предопределенность, это позволяло иметь свободу выбора при артикуляции своего отношения к происходящему и оценки своей роли наблюдателя или участника процесса. В основном многочисленные участники и содеятели процесса или процессов политического упрощения и политической концентрации власти предпочитали не видеть закономерность движения и тем самым оставляли для себя свободу маневра. Которая в основном сводилась в процедуре сложения с себя ответственности за частичную поддержку самого процесса общественной редукции или участия в нем. Так как трансформация режима, на самом деле не окончившаяся и вообще не имеющая логического конца или цели, кроме собирания власти в одной точке, была принципиально постепенной, то две близко расположенные точки почти не отличались друг от друга.
Эти точки репрезентировали различие не большее, чем у других взятых и расположенных близко на временной шкале точек. И эта разница одна из подсказок, потому что она не меняется от времени и просто повторяется на все более низком уровне, если высчитывать реальные общественные возможности для реакции.
Поэтому и ответственность за соучастие расплывалась и рассредотачивалась, ибо оставалось как бы естественной и незаметной, более того, реактивной и оправданной в каждом конкретном отрезке времени. То есть потеря независимости той или иной конфигурации и вида власти, от политической, юридической, власти в культуре или на самом низовом уровне общественных реакций (будь это вполне реальные прерогативы городских муниципалитетов или формулирование политической позиции для себя и своей группы), всегда были мотивированы тем или иным политическим процессом или событием.
Скажем, любой теракт вёл за собой на короткой связке ужесточение в той или иной области, практически не связанной с тематикой теракта или внешне вообще принадлежащей другой сфере. Но сам механизм трансформации оставался неизменным, любое событие, выбивающееся из ряда, передавало эстафету концентрации власти и реквизиции ее у той или иной институции или низового общественного процесса. Любое яркое событие, особенно с резонансной и понятной для общества структурой, позволяло усиливать скорость и объем укрепления власти одной группой и потери ее другой или другими, иногда конкурентоспособной, иногда просто подозреваемой в возможной нелояльности в будущем.
Поэтому после любого теракта, не обязательно подстроенного или инициированного властью, политическая сила какой-то определенной области политического процесса (или только потенциально активной) неизменно теряла ту или иную составляющую своей независимости, передавая отнятое в область концентрации власти и ее источника. И последовательность этих изменений была довольно рано нащупана как правило политической трансформации.
Понятно, что сама логика этой трансформации была нацелена на то, чтобы придать избыточность любому праву, будто это институция, практически любой субъект права, который представлялся первоначально независимым и защищенным предыдущим ходом дел. Сама идея защиты и независимости представала идеей не столько бунта или крамолы, а как идея недоработки, ошибки и цели для исправления на следующем этапе. Именно постепенность и вроде бы незначительность изменений в каждом конкретном случае позволяло соучастникам процесса, казалось бы, совершенно комфортно дожидаться того всегда неожиданного момента, что их соучастие превращалось в балласт, более не требовалось, после чего происходил переход члена той или иной страты от соучастия в оппозицию.
Эта оппозиция непрерывно увеличивалось и будет увеличиваться в числе, потому что по мере продвижения к полюсу аккумуляции власти (продвижения в принципе почти бесконечного), от строительных лесов необходимо было освобождаться. Ибо усиление процесса концентрации власти совпадало с процессом уменьшения самого полюса: то есть концентрация совпадала с сокращением числа допущенных даже не для решений, а хотя бы совета или комментария. Присутствия.
Формально сам процесс концентрации власти мог бы казаться бесконечным, если бы сама концентрация в результате невидимого, но всегда существующего обратно-поступательного движения не вела к проблеме устойчивости. Концентрация всегда имеет эту проблему неустойчивого равновесия, носить все в одном месте, даже столь, казалось бы, удобном и полезном, это запускать механизм перекоса, смещения точки устойчивости, предела дееспособности. Понятно, что на процесс потери равновесия влияют многие факторы, но эта та область самосохранения, с которой невозможно справиться упрощением политической системы, редукцией судопроизводства, вообще права и давления на потенциально активных. Сама тяжесть концентрации, похожая на игру на выживание, оказывается главным оппонентом, сознательно созданным и спродюсированным протагонистами этой концентрации.
Пару дней назад, в которые у нас неожиданно вернулась лето, кондиционеры в машине, открытые окна дома и вообще: я за час до заката поехал к зданию мэрии Ньютона, чтобы поснимать ее на закате и сразу после.
Это здание вместе с Военным мемориалом построены, как и большая часть офисных зданий в Новой Англии, в георгианском неоклассическом стиле, собственно, как и дом, в котором я живу. Его также называют колониальным стилем, хотя куда точнее его именовать Colonial Revival (то есть колониальным возрождением, потому что это попытка возрождения стиля прошлых веков, но очень популярная для Америки 30-х годов прошлого века).
Мне нравятся эти окна с мелкой расстекловкой, точно такие же в моей квартире, они кажутся изысканным приемом, хотя на самом деле все куда проще. В 17–18 веках, когда это все начиналось,технологии не позволяли отливать большие цельные пласты стекла. И огромные окна, собранные из небольших фрагментов, скрепленные тонкими деревянными перекладинами, это хорошая мина при плохой игре.
Я разбил свою съемку на две части, до заката я снимал эти пафосные фасады из необожженного кирпича, портик в стиле греческого храма с четырьмя коринфскими колоннами, изящную башню со шпилем (напоминающую работы знаменитого Кристофера Рена) и так далее на свой любимый объектив fish—eye. Он точнее передаёт мое желание пародировать и подсмеиваться над этим старым американским желанием походить на Европу для чего или копируются европейские здания, или просто разбираются в старом свете и привозятся как части конструктора в новый.
Но когда солнце окончательно зашло, а сменил объектив и стал снимать без искажения, как есть, хотя это все равно культура цитаты, более чем понятная русскому уму. Я родом из города цитат и подражаний, нас не удивить чужим, ставшим со временем своим. И как здесь не вспомнить идеи Бахтина, о присвоении чужого слова, которое никогда не бывает «ничейным» или абсолютно «своим». И эта диалогичность, пропитанность чужими интонациям и смыслами, которые на время становятся нашими или не дай бог исконными – всегда цитата, пародия или банальное воровство, так как не только для поэта ворованный воздух слаще.
Помню, в Сербии, где я был на одной писательской тусовке, нас повели на ночную службу с вполне божественным церковным многоголосием (послушать бы его Бахтину, хотя он все это и так знал лучше нас). И потом, когда мы выпивали и разговаривали в какой-то мансарде, я спросил у очень симпатичной руководительницы хора, какова традиция этого многоголосия? Как какова традиция, — не поняла вопроса дама: это чисто сербская традиция, традиция собственного многоголосия. Я вежливо покивал, она была симпатична, церковное многоголосие великолепно, но в нашем мире ничто не начинается, только продолжается, переплетаясь с какой-нибудь византийской традицией, частично забытой, как у тех же сербов. Или вообще с народным дохристианским пением как у тех же грузин. Но нам хочется, чтобы можно было поставить не запятую, а точку и сказать: я здесь стоял – и не могу иначе.














Проигравший с разгромным счетом Трамп, проиграл не один. Вместе с ним проиграли многие и многое, что заслуживало унижения. Прежде всего, утробный национализм, который сторонники и помощники Трампа два года насаждали не только в Америке, но и в Европе, укоряя европейских лидеров, что они стесняются национализма, а им бы надо гордиться.
При том, что Трамп — произведение американской культуры, русские узнают в нем многие черты и далеко не только гоголевских персонажей — Ноздрева и Хлестакова. Есть еще одна ипостась, которая тоже принадлежит русскому уму, но не так очевидна, как черты сходства с пародийными литературными героями.
В свое время Лотман рассуждал о семиотике стыда и страха, противопоставляя стыд — как внутренний ограничитель, свойственный свободному человеку. И страх, который выдаёт в человеке подневольную личину, сигнализирующую о рабстве.
Можно не сомневаться, Лотман бы разглядел в Трампе человека, не знающего стыда, для Лотмана, тип без стрелки морали в душе если чего и боится, так не позора, а наказания.
Но вот какая странность, Трамп очевидным образом человек бесстыдный, с этим можно даже не спорить, но есть ли в его душе страх? Думаю, многие мыслители Серебряного века поспорили бы с Лотманом, указав, что, например, страх божий, это вряд ли всегда такое уж низкое чувство. Да, все религии практически всегда на пару со своим земным государством, и о небе забывают легко, как о сне. Но Америка — страна вполне богобоязненная, и это то, что тоже можно увязать с нравственным чувством в человеке. Но ведом ли душе Трампа страх в любой форме — мы тоже не знаем. Еще до первой своей президентской каденции Трамп беззастенчиво хвастался, что мог бы убить человека на 5-ой авеню, на глазах тысяч свидетелей, и ему бы за это ничего бы не было, никто его не обвинил бы в убийстве, потому что побоялись бы.
То есть Трамп намного более сложное существо, не ведающее стыда, но не знающего и страха, именуемого божьим, хотя кого из тиранов когда пугало нарушение человеческих или божественных заповедей. И Трамп — если опять же искать его сходство с русской культурой, такой, типа, великий инквизитор, легко нарушающий любые законы, не ведая ни стыда, ни страха.
То есть при всей его вроде как похожести и на Жириновского, и порой на Лебедя (хотя Лебедь хотя бы отчасти был златоуст, такой шукшинский герой рассказа «Срезал»), есть кое-что еще. Трамп — это такая беззаконная комета в кругу расчисленных светил. Ведь инквизитор представлял собой пророчество на фигуру диктатора, уверенного, что свобода не свойственна человеку и нечего об этом впустую поминать.
Конечно, Путин куда больше Трампа похож на инквизитора, но и Трампу совершенно не случайно нравится Путин, являющий хитрую силу без стыда и страха, и сам бы Трамп хотел бы быть таким диктатором, вот только беда — в американской культуре у такой фигуры мало позитивных и комплиментарных свойств.
И все же Трамп не случайно тяготеет к диктаторам рангом поменьше — к Нетаньяху и Ким Чен Ину, естественно к выпеченному тем же скульптором председателю Си. Это все близкие его душе фигуры, тоже не ведающие ни страха, ни стыда.
Казалось бы, хорошо, что вчера Трамп с его легальным расизмом и зоологическим национализмом проигрался в пух и прах, но не стоит забывать, что он, такой вполне не скрывающий свою безнравственность, был дважды избран, до сих пор боготворим протестантами-евангелистами, как и вообще крайне-правыми во всем подлунном мире.
И это поражение — увы, только внешнее, обидное для его сторонников, которые обязательно дадут себе и ему слово, что подготовятся в следующий раз лучше и еще вернутся. И я тоже считаю, что у них еще будет шанс вернуться. Никто из проигравших вчера не исповедался в своих грехах, не отрекся от национализма-расизма, гревшего души их сторонников, и реставрация не только возможна, но и непонятно чем может быть остановлена.
Конечно, хорошо, что у американской избирательной системы нашлись силы поставить шлагбаум на пути фигуры безжалостного диктатора, потому что его безнравственность обещала и эту самую безжалостность, дай только ей распустится во весь рост, выпростав свои плоды и листья на показ всему белому свету. А повторение — увы, мать учения.
Трамп не стеснялся черное называть белым и наоборот. Раболепие и лесть ценить как превосходные качества, а свободолюбие и смелость презирать, как сорняки на тоталитарном огороде. Европа подарила мне Гренландию, вчера, не стыдясь и ничего не боясь, заявил Трамп. Такой пятилетний розовощекий карапуз.
С какой готовностью европейские лидеры стали поддакивать ему и лить елей, они тоже готовы к тоталитарной манере правления, хотя не жили ни при совке, ни при Путине. Но уже были готовы, глава НАТО называл его папочкой, эта готовность говорит сама о себе.
Трамп никуда не уходит, Трамп не сомневается в своей правоте, от него можно ждать обвинений в подтасовке демократами итогов выборов, он уверен, что любой благоразумный человек, как Илон Маск, его сторонник и почитатель, и только враги рода человеческого могут его критиковать.
Если он мог явиться в системе американской демократии, значит, никакая демократия не обладает противоядием против диктатуры и диктатора. И хотя вчерашнее поражение Трампа немного, но греет душу, лютый холод из неё не ушел, а напротив, поселился надолго. Это было возможно уже два раза подряд, где гарантия, что не будет третьего явления после небольшого антракта. Не знаю.