Поговорю-ка я о футболе. Не такой уж я и болельщик, но матч Франция – Парагвай смотрел. Мои футбольные пристрастия – атавистические. Мой дед в юности был футболистом (не знаю, насколько профессиональным, и за кого играл). И когда я в детстве приезжал к нему в Ростов, он водил меня на местный стадион Ростсельмаш смотреть матчи местной команды – СКА «Ростов». И когда приезжал к нам в гости в Ленинград, инициировал походы с нами на матчи «Зенита», один такой поход я точно помню.
Поэтому далеко не все, но некоторые матчи чемпионата мира смотрю, смотрел и Францию – Парагвай. Большей футбольной несправедливости я не помню, игроки Парагвая не просто играли грязно и подло, они били по ногам французов, явно говорили, не прикрывая рот, гадости противникам в лицо, провоцировали их, при этом сами симулировали травмы. И сначала это казалось издержками того стиля судейства, который демонстрирует нынешний чемпионат: максимально давать играть, не останавливая игроков после подножек, в том числе грубых и опасных. Но когда за те же приемы судья трижды показал желтые карточки французам, стало понятно, что игра — нечистая. Нет у меня никаких доказательств подкупа судьи или той или иной мотивации его со стороны команды Парагвая или парагвайской мафии, которая тоже страстно болеет, но если это не предвзятость, причем отчетливая, бескомпромиссная, то я не знаю.
Причем наиболее отвратительно вел себя игрок московского «Динамо» Касерес, который непрерывно бил по ногам лидера французов Мбаппе, а лежа на траве (после очередного грязного приема) просто врезал шипами по ноге стоявшего рядом французского нападающего. И ничего.
Понятно, что футболисты на поле своей игрой рисуют. Когда мы говорим о стиле игры, мы и имеем ввиду тот рисунок, который оставляют игроки в течение матча. Чей портрет соткали, нарисовали игроки Парагвая? Инстинктивно хочется сказать, что портрет парагвайцев, его общества. Тем более, что главная язва современного футбола (и не только его), что это вид такой схематичной войны. Наши сражаются с чужими. Футбол стал видом разрешенного легального национализма, кто-то скажет, что это хорошо – спорт, в том числе игровой, командный, является способом освобождения от агрессии, перераспределения, перенаправления ее в легальное и мирное русло. Но здесь есть обратно-поступательное движение, олицетворение себя со своей командой (здесь и поднятие флагов, и пение государственных гимнов) – не только, возможно, безболезненное зондирование, выпускание пара и ненависти, но и попутно концентрация ее вроде как в мирных целях.
Это побуждает связать стиль парагвайцев с какими-то национальными особенностями, но для меня это неприемлемо, потому что сама нация – воображаемое сообщество, и олицетворять, преломлять воображаемое в реальность – опасная иллюзия.
То есть что-то от нравов и культурных обычаев всегда присутствует в том числе в спортивном состязании, но если стремиться к точности, то здесь есть и более простые объяснения. Все игроки – люди, зависимые от тренера, если только ты не звезда вроде Месси или уставшего от жизни Рональдо, и своей игрой в той или иной степени обнаруживают, воплощают тренерские установки. Поэтому резонно предположить, что тот отчетливый и невероятно мерзкий рисунок, запечатлённый парагвайцами на поле, это – портрет их главного тренера. Сомнительно, что он не видел, что его игроки непрерывно демонстрируют отчетливо грязную и, в общем и целом, отвратительную игру. Но. возможно, они и нарисовали его портрет; причем, можно даже ничего не знать о тренере Парагвая, о его тренерском пути и бывших триумфах, но его портрет перед глазами тех, кто смотрел матч Франция – Парагвай – останется в памяти навсегда. Запечатлен.
То, как, с трудом сдерживая рвущуюся на свободу радость, говорящие головы либеральной эмиграции повествуют о том, что война, наконец, пришла в дом простых россиян, удивить может лишь тех, кто считает, что именно наша эпоха — время двойных стандартов. Ведь если отмотать всего ничего на пару-тройку месяцев назад, сколько подлинного человеческого участия демонстрировали они же, рассказывая о бесчеловечных бомбежках накануне зимы объектов энергоструктуры Украины, что обрекало мирных и гражданских на мучения от холода. А тем более, когда ракеты попадали в жилые дома и гибли простые люди. Но двойные стандарты появились не вчера, ни в эпоху Муссолини или Франко, разделение на своих и чужих; об этом, например, латинское выражение: Bonitas in suos, justitia in omnes (Своим доброта, остальным – справедливость). Хотя и латинские максимы почти всегда цитаты.
Так что человеколюбие по отношению к мирным украинцам не отменяет полное отсутствии эмпатии по отношению к мирным россиянам. Хотя — о чем это я? Разве могут быть мирными обыватели, которых вчуже можно и пожалеть, если дроны попадают в автобус с пассажирами или пассажирский поезд, если их черт догадал родиться в несчастной России, правитель которой, сыграв на козырной карте географического патриотизма, втянул страну в войну по укреплению и продлению своей власти.
Вам кажется, это похоже на юридическую ничтожную коллективную вину, когда люди, преступления не совершавшие, должны отвечать за преступления тех, кто эти преступления совершают и инициируют? Но украинская власть буквально с первых месяцев войны объявляет всех русских соучастниками преступления, генетическим мусором и уж точно ответственными за агрессию Путина, раз не выступили против. А если выступили, то недостаточно массово, и в любом случае — не остановили войну.
Поэтому светиться от радости, когда, благодаря превосходству в войне дронов, Украина при полной поддержке либералов-эмигрантов просто наказывает тех, кто говорит на русском, живет в России (а тем более на оккупированных территориях) — ведь они уже не люди, правда?
Да, Украина ведет сегодня точно такую же тотальную войну против России и ее граждан, какую путинский режим вёл на протяжении более четырех лет против Украины. Но тогда в чем разница? В том, что Украина — жертва, а Россия — агрессор и теперь ни человеческое сострадание, ни правила ведения войны к ней неприменимы?
Не знаю, кто еще, но я слышал только от Руслана Левиева серьезные возражения, что так называемое превращение Крыма в остров, тотальное уничтожение средств выживания, в том числе топлива и электричества, обладает военным смыслом. И по его мнению, это просто наказание, месть за то, что крымчане массово поддержали оккупацию Крыма, а раз так (это уже не Левиев, если что) — они уже не люди, и заслуживают любых лишений и несчастий.
Одно из ключевых препятствий для вступления Украины в ЕС является требование привести своё законодательство в соответствие с европейскими правилами, и это, прежде всего, касается отношения к меньшинствам. Но украинская власть, как бы ей ни хотелось в ЕС, упорно не хочет этого делать, она не хочет предоставлять меньшинствам (читай, собственным русскоговорящим и русским по этносу гражданам) равные права. И, возможно, готовится к тому времени, когда Крым вернется в родную гавань и вновь станет украинским. Несколько представителей украинского истеблишмента, говоря о будущем нынешних жителей Крыма в ситуации его возвращения в Украину, говорили о депортации практически всех его русскоязычных жителей. И хорошо, если только депортации. Они не люди, если встали на сторону оккупационной власти, и не заслуживают ни понимания, ни жалости. Только наказания.
И хотя бесчеловечность не оправдывается ничем, в том числе статусом жертвы агрессии со стороны более сильного соседа, эмоциональный перехлест в ненависти к врагу и отсутствие инструментов различения деталей и нюансов не то, что оправдано — не оправдано — но как бы понятно с грехом пополам. Но вот либеральные эмигранты, сами приложившие руку к становлению путинского режима, так как работали как на него, уходя из статусных либеральных газет в спичрайтеры и советники администрации президента, помогая создать новый язык изначально безъязыкой власти, или просто с первого дня работая на путинский олигархат, расписываясь в разрыве многовекового неписанного контракта русской интеллигенции — быть на стороне слабых и беззащитных, а не сильных и богатых.
Но теперь они — беженцы и страдальцы, герои сопротивления: они сидели на двух стульях до последнего, и только когда запахло паленым волосом, рванули в эмиграцию. Но откуда — делаю я вид, что не знаю — в них такая бесчеловечность по отношению к тем, кто сознательно или бессознательно поддерживал войну против Украины, или просто промолчал, или банально боится, или просто воспрял духом на гребне крутой волны и массовой эйфории. Где, блядь, европейский гуманизм? Где умение дифференцировать и градуировать обыкновенные ошибки и слабости, которые далеко не всегда равны преступлению?
Но ведь я только в виде риторического приема построил фразу в виде вопроса. Они всегда были и остаются сегодня на стороне силы. Европа по давлением Украины давно отказалась от нюансирования по отношению к России и ее гражданам. И сегодня, когда Украина из слабой позиции вдруг перешла к сильной, быть на стороне сильного — давний концептуальный принцип постсоветских либералов.
Да, можно понять ненависть к Путину и его режиму, он заслуживает любой кары, но люди, в том числе слабые и не очень образованные, падкие на лесть и любящие бесплатные победы, они не могут быть придатком этой ненависти. Не говоря о том, что с окончанием войны положение говорящих голов эмиграции будет обнулено, это как родной мне антисоветский андеграунд (при всей неуместности этого сравнения) не смог пережить свободу книгоиздания и вообще как бы свободу в эпоху перестройки.
Они нужны как изображение оппозиции в изгнании (к Яшину и ФБК это не относится), хотя представляют собой отдел украинской пропаганды: не обязательно низкопробной, иногда вполне остроумной и интеллектуально выдержанной, но все равно пропаганды. Потому что люди у них только с одной стороны границы, а с другой – прореха на человечестве.
Бессмысленно ругать Трампа, повторяя различные вариации обидных сочетаний – безмозглый нарцисс, параноик на троне, безжалостный и инфантильный подросток. Для Трампа (да и не только для него) это – как с гуся вода.
Трамп – это катастрофа американской демократии, американского общества, да и демократии вообще, той ее версии, что существует и доминирует сегодня: и не локальная проблема, не порез на пальце, а системная. Трамп никогда не скрывал, а, напротив, выпячивал свою натуру, и именно его вызывающее поведение infant terrible, его хамская неконвенциональность, его способность азартно отстаивать свою правоту, когда очевидно, что это ложь и фальсификация — привлекли к нему внимание американского общества. Уже во время первых выборов, когда американский истеблишмент не верил, что Трамп может прийти к власти, все его оскорбительные ярлыки и трюки, его принципиальная невписанность в правила хорошего тона солидных политиков, да и просто вежливости – с восторгом демонстрации нового обитателя политического зоопарка транслировала прежде всего либеральная, мейнстримовая пресса, увеличивая и увеличивая его популярность и узнаваемость. И опять же – это не тактическая ошибка, а глобальное проявление основного тренда массмедиа, делать акцент на том, что увеличивает тираж.
Можно, конечно, сказать, что явление Трампа не уникально, маниакально влюбленные в себя популисты очень часто добиваются электорального успеха, даже не поминая Гитлера, можно упомянуть многолетнее правление Берлускони, того же Путина, Нетаньяху в Израиле, где демократия для своих не отменяет общего расистского тренда; электоральные успехи Жириновского и Фараджа. Хотя сегодня, когда правые популисты в одном шаге от власти во Франции и Германии, в полутора шагах в Британии и так далее (не говоря о частых латиноамериканских политических фестивалях в виде явления Болсонару в Бразилии или Хавьера Милея в Аргентине): это просто банальность.
Но мы по умолчанию считали, что колыбель демократии США – это вам не Бразилия и Аргентина, только-только вышедшая из долго туннеля авторитаризма и военных диктатур. Конечно, двухпартийная американская демократия — сама по себе свидетельство кризиса и архаичности американской политической системы. Но считалось, что зрелость демократического процесса придает характер опытности избирателю, который научился отсеивать зерна от плевел, и, в общем и целом, делает всегда если не правильный, но умопостигаемый выбор.
А оказалось, что нет. И дело, конечно, не в том, что республиканцы мобилизовали в своих рядах замшелых реднеков, аутсайдеров американского общества, архаических белых националистов, для которых эмигранты из стран Африки и Южной Америки – реинкарнация черных рабов, заслуживающих суда Линча в виде трамповских боевиков из ICE. Посмотрите на противоположную сторону – на партию демократов. Они как во время первого избирательного цикла делали акцент на невменяемости Трампа, точно так же вели себя во время неравной борьбы Камалы Харрис с Трампом, да и сегодня ведут себя точно также. Почти вся политическая повестка демократов сводится к предложению посмотреть на Трампа, как сумасшедшего, высмеять его, ужаснуть и тем самым представить себя, как норму, которая противостоит безумию.
Но для политики это катастрофически мало, Трамп активировал политические травмы, принесённые многолетним давление либерального тренда, делавшего акцент не на политических или экономических преобразований, давно назревших и во многом перезревших, а на продвижении повестки политкорректности, реабилитации сексуальных и прочих меньшинств. Полагая это более важным, чем реальный ответ на экономические и политические проблемы общества. А эти проблемы только опасным образом копились, складировались, воспалялись, генерировали болезнетворные процессы. И то, что существенная часть американского общества пошла за Трампом – свидетельство системных ошибок, совершенных в том числе и вроде как нормальной демократической партией.
Можно в сотый раз сетовать, что кандидаты в президенты не проходят врачебную и, в частности, психиатрическую проверку, но это праздное сетование. По умолчанию считается, что избиратель, особенно с таким опытом, как американский избиратель, своей трезвостью представляет собой сито, отсеивающее все анормальное и болезненно опасное. Может быть, так и было, пока ситуация в обществе была более-менее уравновешенной. Но явление Трампа и есть свидетельство глубокого кризиса американского общества, и его обеих партий, да и вообще этой двухпартийной системы, которая превращает политику в доходную профессию, практически не оставляя пространство для спонтанности и быстрого реагирования на изменения в обществе.
Трамп и есть реакция на глубокий фундаментальный кризис американской демократии и, как мы видим, вообще той версии демократии, что сегодня доминирует и при этом не способна противостоять яркому популизму и фундаментализму. И обоюдные политические обиды приводят к опасной поляризации общества и позволяют выбирать эксцентрика и политического клоуна в виде выразителя своих надежд. Означает это одно – явление Трампа – не конец, а продолжение глобального кризиса американской и мировой демократии. Республиканцы могут проиграть промежуточные выборы в ноябре, поведение Трампа как сумасшедшего на троне, утомляет и его сторонников, тем более что им понятно, что все эти лозунги, типа, Америка превыше всего, обещания прекратить играть затратную роль мирового полицейского и сконцентрироваться на внутренних проблемах – было блефом. Трамп оценил свое повторное избрание, как патент на сумасбродное и безответственное царствование. Но даже если республиканцы потеряют Конгресс, а на следующих выборах победит не Ди Джей Вэнс, а демократ, проблемы американского общества и его архаической политической системы не исчезнут.
Хотя, увы, повторим – дело не только в особенностях американского политической системы, сама политическая система под брендом демократия – как мы видим – не гарантирует уже ничего: ни противоядия против популизма и фундаментализма, ни преграды на пути политических эксцентриков с самоубийственными для общества идеями. Да вообще ничего эта демократия и ее хваленные институты, по поводу чего российские либералы до сих пор ломают копья, не гарантирует. Разве что сохранения еще на какое-то время статус-кво в виде прописей: авторитаризм и тоталитаризм – зло, демократия – благо, даже если она сама приводит за ручку к вершинам власти будущих автократов и диктаторов.
Трамп после окончания церемонии в Trump International Hotel позвал в свой лимузин Стивена Миллера, о чем-то поговорили, сверили ощущения, а на выезде из Лас Вегаса по пути в аэропорт почти заснул. Затем как-то заворчал недовольно, открыл глаза, увидел Миллера и вдруг предложил: а как ты смотришь, чтобы заехать к Биби в Израиль, он будет польщен, поляну накроет, его Сара чудно готовит форшмак и гефилте фиш? Миллер немного скривился, покачал неопределенно головой, но Трамп только засмеялся: да знаю я тебя, знаю, для тебя все недостаточно белые, а уж евреи — чернота на черноте, но потерпи. — А не будет ли Биби бочку катить, он же много чего вопил после переезда? — Да ладно тебе, к нему теперь никто не ездит, а я прямо сейчас позвоню и оформлю это как государственный визит, ему это польстит. А отсюда рукой подать — часа два с половиной, и ты опять в новом году в Иерусалиме. Да и потом, мы ему сразу из четырех штатов лучшую землю пустыни Мохаве выделили, все аутентичненько, надо и честь знать, все звоню.
Уже через полтора часа прямо после поворота на 66 дорогу мелькнул в окне дорожный бело-голубой знак «Израиль» с синей звездой Давида справа, ни погранцов, ни таможни, вообще ни одного строения по обе стороны дороги. Одни кактусы и пара деревьев Джошуа. Пролетели границу, не сбавляя скорости. — Может, для настроения к Стене Плача заскочим, она аккурат возле Долины смерти сейчас, не пожалел мемориального места, все только, чтобы как на родине было? — Да что я евреев в кипе не видел? Давай лучше сразу к Биби. — Знал бы ты, сколько нашим топографам работать пришлось, чтобы приблизить ландшафт к им привычному: скалы переносили, несколько холмов заново насыпали, зато теперь Иерусалим и опять столица официальная, и вообще новая с иголочки. И даже что-то вроде реки Иордан соорудили, да, в их газетах пишут, что она больше похожа на пруд, но зато теперь по обе стороны Иордана — еврейская земля. Погоди, это Биби звонит. — Да, дорогой, нет, не бойся, я все понимаю, мы со Стивеном так, экспромтом, а государственный визит, чтобы тебе меньше тратиться пришлось. Да, конечно, и Саре привет, мы с Миллером уже ее фаршированную щуку предвкушаем и пальчики… — ах не щука, а форель, да какая разница, главное, что фаршированная.
Путин, построивший жестокий репрессивный режим и ради укрепления власти напавший на Украину, совершил и продолжает совершать отвратительные преступления. Но надо сказать, что и украинская власть, подчас не менее отвратительна, когда в целях недобросовестной конкуренции объявляет треть своего населения людьми второго сорта, неполноценными и потенциальными преступниками. Подписанный вчера Зеленским закон, лишающий русский язык прав языка меньшинства не только нарушает европейскую хартию, но и уже не делает вид, что направлен против России и русских, как якобы населения страны, ведущей против Украины жестокую агрессивную войну. Русские в России не в меньшинстве, да и русский в России язык государственный. Преследуя русский язык и русскую культуру, украинская власть не борется с оккупантами, до которых таким образом точно не дотянуться, а борется с собственным русским и русскоязычным населением, пытаясь погрузить их в символическую резервацию. Хотя они точно такие же патриоты Украины, точно также гибнут на фронте и под бомбежками; даже в основном русскоязычный Восток Украины, не захваченный путинской армией, не перешел на сторону захватчика. И хотя понятно, что путинский режим использовал притеснение русских в Украине как предлог и оправдание, украинская власть методично, практически с первых шагов своей независимости стала использовать этнический национализм и в его рамках символически репрессивное давление на свое же русское население. Ведь первые попытки принятия закона против русского языка были до захвата Крыма и части Донбасса, этнонационализм был доминирующим симптомом практически всей украинской власти после распада СССР. Русские в Украине, формально ничем не отличающиеся в правах, на самом деле подвергаются двойному давлению, они точно также находятся в ситуации жестокой агрессии со стороны путинской России, и подвергаются символическому унижению со стороны собственной власти, которая сносит памятники русским писателям и третирует русскую культуру, как культуру оккупантов. На самом деле отвратительна и главная пропагандистская стратегия украинской власти, которая практически уже в первые месяцы агрессии стала интерпретировать войну с путинской армией не как войну с жестоким диктатором, успевшим к этому времени подмять под себя все независимые институты российского общества и методично расширяющего репрессии против своих оппонентов и даже потенциальных оппонентов. А как войну между русскими и украинцами. Кому-то могло показаться, что это просто мобилизационный трюк, перенести ответственность за войну и творимую жестокость с настоящих виновников и военных преступников, на язык, культуру, этнос. И, конечно, от этого обобщения Путину и его власти, да и российскому обществу – ни жарко, ни холодно, только добавляет масла в огонь ненависти, которая всегда раскручивается во время войны. Нет, такая иезуитская интерпретация войны была направлена против своих русских, русских украинцев. Чтобы опустить их еще ниже, чтобы их накрыла тень позора принадлежности к нации, с которой Украина якобы ведет войну. Для угнетения и еще большего давления на собственное национальное меньшинство. Конечно, можно попытаться вывести эту ненависть к русскому, как часть протеста против великодержавной многовековой политики русской империи, в которой все национальные меньшинства неофициально вроде бы, но считались людьми второго сорта. Но вот это поразительное свойство – перенимать худшие черты страны агрессора – в полной мере характерна для украинской власти. Чем больше идет война, тем глубже проникает и повторяется украинской властью путинские и вообще великодержавные черты. Как будто два тела, борющиеся в тесной схватке, обмениваются своим запахом и потом. Не менее отвратительна позиция либеральной оппозиционной эмиграции, которая в ситуации войны между их родиной и страной, на которую она напала, выбрала путь почти полного олицетворения себя со страной-жертвой. И это могло бы показаться таким моральным выбором, если бы в нем не настолько отчетливо присутствовала конформистская и конъюнктурная составляющая. Да, политические эмигранты из путинской России – бесправны, незащищены, испытывают двойное давление, как со стороны путинской власти, объявляющей их иноагентами и экстремистами, так и со стороны Европы, которая находится под сильным воздействием дискурса украинской власти и выбранной ею пропагандисткой стратегии на противодействие не Путину, а всему русскому. Делается вид, что раз Украина – жертва, значит, она безгрешна, политика ее властей безошибочна, не может критиковаться, особенно, если критик – этнически или лингвистически имеет какое-то отношение к тени агрессора. Не во время войны, как-нибудь после, когда утихнут пушки и Путин окажется в Гааге. Это конформистская позиция, выдающая собственное малодушие за моральный выбор, которая оборачивается карикатурным образом путинского полюса как огромного, беспощадного и невероятно глупого зла путинской России, ее безропотного и распропагандированного населения, боящегося поднять голос протеста, и живящего с языками в жопе, как сказал один остроумец, почему-то не вернувшийся в родную Белорусию, чтобы сказать это же Лукашенко. И в итоге безудержному путинскому злу противостоит жертвенная и чистая, как родник, украинская власть, свободная от критического осмысления и практически бесплотная, до такой степени безгрешная. И в результате все информационные ресурсы оппозиционной эмиграции превратились в рупоры очень удобной и как бы одетой в белые одежды проукраинской пропаганды, в которой просто нет даже попытки реального осмысления происходящего. Четыре с лишним года войны непрерывно каждый день объявляется скорый крах российской экономики, сначала под влиянием санкций, оказавшихся далеко не сокрушительными, теперь из-за войны и чудовищных потерь на ней, искривления экономики, превращающейся на глазах в военную. Поток пессимистических прогнозов и обещания скорого неминуемого краха, который все не происходит и не происходит, превратился в норму, мантру, проклятие, не сбывающееся пока, что не мешает каждый день генерировать новую порцию пессимистически убийственных для Путина сценариев скорой гибели. Почему эти эксперты не видят, что непрерывно выдают желаемое за действительное? Да только потому, что когда у тебя в войне только одна сторона, то не удается достичь равновесия. Нет, реальной картины противостояния, а есть эпическая борьба добра, не подлежащего осмыслению, и зла, которое можно только осуждать. Но война – грязное дело, в ней трудно остаться чистеньким, даже если ты жертва, ведущая войну четыре с половиной года. Но для либеральных российских оппозиционеров, добровольно (или невольно) взваливших на себя груз проукраинской пропаганды, давно стало понятно, что их аудитория хорошо воспринимает только катастрофические прогнозы для путинской России, и любую попытку трезвости оценивает как предстательство и игру на поле имперской великодержавной России. Вот, слушаю вчера вполне симпатичного мне Кирилла Рогова, которого знал еще мальчиком, увлеченным прозой моего приятеля писателя Жени Харитонова, и вообще абстрактно неглупого и непустого человека, вынужденного самоопределяться в пространстве, где место есть только для проукраинской пропаганды, а все остальное просто не воспринимается. И вот умному и знающему человеку приходиться, идя на компромисс даже не с совестью, а интеллектуальной порядочностью, использовать только пространство, отведенное для него пропагандой и вопросами ведущего, которым нужна только скорая катастрофа Путина и его страны. И он повторяет все те пропагандистские мантры про то, что умные украинские дроны меняют ход войны (что правда) и обеспечивают перелом в ней, в том числе на фронте. Конечно, последнее утверждение обернуто в несколько слоев осторожных уточнений и умолчаний, но общий тон непрерывного объявления скорого краха Путина и неизбежной победы Украины, заставляет оставлять в тени те аспекты реальности, которые не вписываются в эту картину. Но не надо слушать даже военных аналитиков, типа Руслана Левиева или Юлиана Репке, можно просто спросить у Chat GPT, и он за минуту расскажет, что наступление в Константиновке продолжается, что положение там украинских сил катастрофическое, что взятие Константиновки, где война идет за городские кварталы, грозят украинским войскам не только окружением, но и потерей последней преграды для движения на Славянск и Краматорск. И что еще по нескольким направлениям продолжается медленное продвижение российских войск, а те вроде как возвращенные ВСУ участки фронта имеют отношение к приграничной полосе и не обладают военной ценностью. Почему эксперты, с радостью делящиеся убийственными для Путина прогнозами, не упоминают о реальных проблемах? Потому что это не вписывается в ту картинку, которая хорошо продается аудитории, не желающей видеть пятен на солнце, а только война ослепительно белого добра и грязного ужасного зла. Но неужели опытный политический аналитик, а мне симпатично даже косноязычие Рогова, его постоянные обрывы недоконченных фраз, хотя это чисто мозговые явления, но я в рамках презумпции симпатии интерпретирую это как спонтанность, неподготовленность речи (хотя он по большей части пересказывают материалы на своем сайте, не упоминая об их авторах). Хорошо, вставил шпильку, но на эмигрантском безрыбье, и такая репрезентация собственного сайта была бы уместна, если бы выдерживала интеллектуальное сопротивление материала. Но она не выдерживает, потому что у его пространства только одна сторона. Только одна ось координат, хотя даже у плоскости их две. Я не говорю о пространстве. Нежели Кирилл и другие не видят, что льют воду в стакан, в которого нет дна? Прозрачного дна, но все равно границы, между двумя мирами, нет, поток льется без ограничений, ему нет предела, нет предела пропагандистскому искушению, которое побеждает интеллект, даже если он сопротивляется. А то, что Рогов сопротивляется, что в нем есть протест против неизбежного склонения в сторону пропагандистки удобной интерпретации, почти очевидно. Еще один образ проукраинской ориентации оппозиционной журналистики и аналитики – это Мюнхгаузен, сидящий на половине лошади, лошадь пьет, и вся вода выливается на землю, не оставаясь внутри. Это всегда так получается, если у вас вместо аналитики и осмысления пропагандистское обязательно заклеймить одну сторону и не столько обелить, сколько дематериализовать вторую. Украинская сторона почти напрочь лишена материальных признаков, она только витает, как образ Орлеанской девы, где-то там в эмпиреях, и почти не касается земли. Но она касается, она вполне материальна. Она ведет кровопролитную войну против страны, в нее вторгнувшуюся, но в результате этой войны не только перенимает многие черты агрессора, но и сама совершает ошибки и преступления. И от того, что проукраинские конформисты из российской оппозиции слепо закрывают на это глаза, их собственная позиция становится не просто не устойчивой, они стоят на одной ноге и голову прячут под крыло. Специально или случайно, но бомбардировка рейсового автобуса, пассажирского поезда или общежития колледжа – обыкновенные военные преступления. Возможно, неизбежные в такой кровопролитной войне, но все равно должны фиксироваться, обсуждаться, осуждаться и вставать в общий ряд осмысления войны. То, что добровольные российские пропагандисты делают вид, что этого нет, что Украина не может критиковаться, просто превращает их позицию в конформистскую и конъюнктурную и на самом деле мало чем отличавшуюся от позиции пропутинских пропагандистов. Да, те, как тот же Соловьев или Симонян – несравнимо хуже образованы, они примитивны и нацелены на более незамысловатую аудиторию, но тем хуже для либеральной оппозиции, что она намного лучше образована, умна, но выполняет ту же функцию кастрации собственной мысли и позиции. Все в путинской стороне достойно осмеяния и осуждения, все становится материалом для скорых и сокрушительных прогнозов, только экономика на пятый год войны все равно не рушится, и Путину, на самом деле архаическому и необразованному князю из грязи, удается и удерживать на плаву свой репрессивный режим, и загонять на самом деле не живущих с языками в жопе оппонентов на уже немыслимые сроки в тюрьму. И при действительно реальных проблемах и с экономикой и мобилизацией забривать новых несчастных солдат, длить и длить свое ужасное правление. И вот, смотрите, я тоже поддался фразеологической инерции и назвал тех, кто за деньги или иные бенефиты воют на стороне Путина – несчастными. Это на самом деле вполне в русле очень удобной и на самом деле невероятной картины происходящего. Она построена на концепциях пропагандистов из эмигрантской среды, льющих воду на украинскую мельницу, что русские, поддерживающие войну, — безмозглое стадо, обменивающее свою жизнь на несколько миллионов деревяных. Что русские вообще – биомасса, и чем их больше убить, тем лучше и чище будет жить. Но ведь это все неправда, да? Конечно, русский человек не бунтовщик по своей природе, и Путину удалось использовать распространенное преклонение перед властью, тем более ведущей войну, в своих целях. Но ведь если мы аналитики, то должны докапываться до причин. А причины в том, что хотя сама агрессия против Украины, начало войны – очевидное международное преступление против права, у той поддержки, которую несмотря ни на что продолжает оказывать Путину бОльшая (или большАя) часть российского общества, есть вполне объективные резоны. Путину удалось использовать довольно распространённый в России географический патриотизм, сакральное отношение к территориям, которые не только являются способом защиты (три дня скакать – не доскачешь), но и является критерием национальной идентификации. То есть и язык, и культура, конечно, но, прежде всего, территория, которая соединяет все в единую цепь, а в ней и так плохо общественно координированный русский человек ощущает какую-то почву под ногами. И, конечно, хотя Путин, со свойственной ему недалекостью историка-самоучки из рассказа Шукшина «Срезал», вместо мифов о половцах и печенегах, мог просто сказать то, что все и так понимают. И Крым, и Донбасс очень многими в России ощущаются как русская земля. Да, можно и даже нужно трактовать начала этой войны как агрессию и преступление, но если вы хотите реально понять мотивы поддержки этой войны российским обществом (или важной его частью), то эти соображения никак нельзя сбрасывать со счетов. В свое время Собчак, сразу после развала СССР, отметил, что с юридической точки зрения, если распадается государство с национальными республиками, то безусловно каждая республика имеет право на выход с той территорией, с которой она вошла. А все остальное, если она увеличила свою территорию во время нахождения внутри одного бюрократического государства, является предметом для переговоров. Не войны, отмечает прозорливый Собчак (который вообще-то далек от образа положительного героя и моего, и не моего романа), а переговоров. И от этих переговоров украинская власть, передавая и передавая эстафету, неизменно отказывалась. И что? Надо идти войной, убивать сотни тысяч чужих и своих людей? Нет, это не так, война – роковая ошибка, которая будет стоит и Путину, и российскому обществу очень, очень дорого. Но если вы не находитесь в ослеплении, если вы не на пропагандистском подряде, то как вам не стыдно изображать из русских людей бессмысленное быдло, генетический мусор, как выражается украинская пропаганда, в то время, как их поддержка войны – не продажа своей жалкой и ничтожной жизни за гроши в кулаке, а чреватая катастрофой, ошибочная, но вполне достойная осмысления позиция. Для которых почва порой ценнее крови. Но о чем я говорю? Относиться к русским как к людям, после четырех с лишком лет войны, это невозможно. Не нужно быть чемпионом мира по шахматам, чтобы придерживается вполне людоедских и человеконенавистнических воззрений, объявляющих целую территорию и ее население проклятым местом, достойным полного уничтожения. А там люди, люди, даже если ошибаются, даже если совершают преступления (а они и ошибаются, и совершают преступления), но отказ от понимания их — приговор либеральной эмиграции, не нашедшей в себе силы для интеллектуального и беспристрастного осмысления войны. За все эти годы (помимо трезвых по большей части военных аналитиков, вроде Руслана Левиева), всего несколько человек из российской эмиграции попытались взять трезвую ноту в этом аккорде. Так, презираемый и ненавидимый многими статусными либералами Леонид Волков позволил себе в небольшом комментарии назвать все своими именами, сказав и про украинский национализм, и про сельских пропагандистов во главе украинской власти, и тут же был почти заклеймен, уничтожен и не без проблем сохранил вид на жительство. Есть еще естественно не допускаемый до рупора больших эмигрантских ресурсов Дмитрий Хмельницкий, который как раньше одним из немногих и первых критиковал израильский расизм по отношению к палестинцам, так и теперь критикует украинский этнический национализм, направленный прежде всего против своих, но он же не делает погоду. Да, еще Дождь в первые месяцы эмиграции попробовал проявить сочувствие, не оправдание, человеческое сочувствие к русским на войне, и тут же был извергнут из информационного пространства страны пребывания. И запомнил этот урок. Только пропаганда, только проукраинская пропаганда, и полная слепота на один глаз. Так и живем.
Хотя речь, в основном, пойдет о той принципиальной ошибке (намеренной или случайной, скорее, первое) в интерпретации либеральной оппозицией путинного режима (хотя и украинского тоже), а также того якобы неписанного контракта, который Путин, придя к власти, заключил с российским обществом, начну я с другого.
Сегодня ехал по одной из центральных улиц Ньютона, и так получилось, что на пару сотен метров обогнал огромный торжественный кортеж из нескольких десятков мотоциклистов с цветовыми и иногда шумовыми сигналами, множества полицейских машин, сопровождавших несколько лимузинов-членовозов. Но сначала на большой скорости меня обогнал мотоциклист, сверкая сине-красными переливами, резко затормозил на перекрестке и начал регулировать.
Как происходит в России, если едет торжественный кортеж: всех сгружают на обочину, заставляют стоять и не рыпаться, пока кортеж не проедет. Здесь все было прямо противоположным образом: мотоциклист, закрывал на перекрестке движение поперечное, а движение, опережающее кортеж, напротив, гнал вперед. Продолжая призывать двигаться энергичнее, мотоциклист оставался на месте, его перегонял другой в сине-красном ореоле, доезжал до следующего перекрестка и там делал тоже самое: попутное направление гнал вперед, тех, кто пересекал дорогу – притормаживал.
Сам кортеж я разглядел не сразу, а полностью, только когда мы с ним разминулись, и он поразил меня своей огромностью. Я видел кортеж Обамы, проезжавшего по Бостону, он был в три-четыре если не больше раз меньше, несколько мотоциклистов, пара машин сопровождения и все величие. Здесь же было что-то несусветное, я даже подумал, что это тело Трампа возят с такой помпой, но нет, что делать Трампу в штате и городе, в которых за него практически никто не голосует – так, щепотка соли на огромный резервуар пресной воды, привкуса не заметишь. Тем более, когда сразу за моей спиной кортеж на очередном перекрестке повернул в сторону Бостон-колледжа, здесь ни Трампу, ни республиканцам ловить вообще нечего, его избиратели здесь отсутствуют как вид.
И только вернувшись домой и спросив у Chat GPT, что это была за процессия, с удивлением узнал, что это делегация на какие-то Специальные Олимпийские игры, которые сегодня и пройдут в Бостон-колледже, а кортеж следовал в Юридическую школу университета для торжественной церемонии. То есть местного разлива событие.
Понимаете, о чем я? Вот этот акцент на величии, на то, что в ореоле, и является теми принципиально иными правилами демократической (говорю с кавычками, но все равно) жизни, которые единственные сейчас сопротивляются Трампу в его попытках превратить Америку в авторитарную страну. Власть он уже сделал почти авторитарной, но в самом общественном организме остаются те самые акценты, рефлексы, которых нет в по-настоящему авторитарных и тоталитарных странах, типа России. Не выросли.
Ну а теперь о той ошибке, которые делают эмигранты-либералы, описывая путинский режим и его как бы контракт с обществом. Вы слышали об этом почти все 26 лет нахождения Путина у власти, мол, он предложил обществу поменять свободу (вымороченную и сомнительную уже при Ельцине и практически исчезнувшую из политической и общественной сферы при Путине) на безопасность. Мол, свободы не будет, но вы будете в безопасности, террористы не будут взрывать ваши дома, бандиты в красных пиджаках и спортивных костюмах Адидас не будут грабить прямо на улице у лотка с овощами и бананами. Ну и так далее.
Конечно, это обман. Не только в том смысле, что никакой безопасности не возникло, но больше потому, что криминалу, сумевшему конвертировать награбленное в бизнес, понадобилось сменить инструменты, грабеж с кошельков переместился в практику рейдерских захватов и других вроде как более скрытных бизнес-инструментов. Но на самом деле контракт между Путиным и обществом, если он и был, в чем я не уверен, но если так назвать реакцию общества на политику Путина, то это был, скорее обмен свободы на величие, с которого я не случайно начал, описывая торжественный кортеж, как выяснилось, на районное спортивное мероприятие.
И это совершенно не путинское изобретение, это наиболее универсальная отмычка для подавляющей части избирателей большинства стран с историей, историей успеха, военных побед, захватнических войн, а это и было во многом синонимом успеха. Обменять склоненную перед правителем голову на право смотреть на других, которые смиренно склоняют голову перед тобой.
Уже война с Чечней полностью проходила в этом русле, никакой безопасности она не принесла, напротив, чеченские теракты все чаще сотрясали Россию по мере того, как Путин прижимал Чечню к ногтю. Но так как это якобы контракт касался не безопасности, а величия, великодержавной гордости, то безопасность в одном пакете со свободой и обменивалось на возможность смотреть на всех или некоторых сверху вниз.
Понятно, что такое желание — жить пусть и в лохмотьях, и на пепелище, но зато ощущать, что твоя страна внушает всем ужас, — удел социальных неудачников, но ведь именно ельцинская эпоха большую часть постсоветского общества превратила в аутсайдеров. Они с плохо скрываемым неодобрением смотрели на то, как, на глазах разворовывая бывшие народные богатства, превращаются в нуворишей бывшие первые секретари районных комитетов ВЛКСМ, кагэбэшные и партийные проныры, а для все остальным подачка — в виде бесплатной приватизации своей убогой квартиры в Купчино или Веселом поселке.
И так происходит везде, это не только веймарский синдром, который привел к власти Гитлера или Франко, везде, где власть из псевдодемократического беспорядка вдруг выстраивает авторитарный или тоталитарный порядок, везде вместо свободы предлагается гордость.
Та же Первая мировая война завершилась революцией (и не только в России) не потому, что она пришла в дом к каждому, все обнищали, многие погибли, жрать было нечего, ничего подобного. Это было бы прощено за победу, а вот поражение, невнятная, тягомотная оппозиционная война, заставляющая сомневаться, что лидер – именно тот поцелованный богом везунчик, который принесет всем бесплатное величие на блюде, и является точкой перелома.
Поэтому ни блокада Крыма, ни бензиновый кризис или бомбардировки Петербурга в день открытия пафосного экономического форума – не являются причинами для разрыва контракта с Путиным. Только поражение в войне. Поэтому он не может пойти на остановку войны по линии соприкосновения, ибо это равноценный мир между примерно равными по силе сторонами. Путин не может себе этого позволить, потому что общество ощутит обман. И никакие кивки на сухопутный коридор в Крым уже не помогут. Это вчерашний день.
Поэтому мира не будет, а возможно только поражение, Путин, прекрасно понимая, что выдает желаемое за действительное, делает вид, что победа близка. Хотя в равной степени близок момент его краха, потому что и возникшее равновесие или продвижение в час по чайной ложке не соответствуют представлению о победе. И этого не боятся (то есть боятся, но не так) демократические страны, те же США проигрывали почти во всех войнах после Второй мировой – во Вьетнаме и вообще Индокитае, в Латинской Америке, где воевали почти против всех левых правительства, в Ираке, Афганистане, сейчас проиграют в Иране – и ничего. Так, предлог для зубоскальства критиков из партии оппонентов. Но даже на электоральные перспективы серьезно не повлияет. Цена на бензин – влияет. Очередное поражение в войне с неизмеримо более слабым соперником — нет. Поэтому и кортежи здесь возят спортивные делегации, а людей не заставляют распластываться ниц перед государственным величием, а типа – гонят вперед, чтобы меньше кортежи мешали людям.
То есть по-настоящему ценно то, что мы не ценим, полагая само собой разумеющимся. А вот то, на чем делают обычно акцент, представляется просто избыточным.
В самом начале войны, я предположил, что в такой войне на истощение побеждает тот, кто более жесток к своим. Не к чужим, к чужим все неумолимы, к своим. Путин, конечно, жесток и безжалостен, но победит тот, кто еще более безжалостен. И, кажется, ждать осталось недолго.
