Есть в политике — хотя не только в ней — отчетливая связь, похожая на семейные узы, между силой и слабостью. Скажем, путинский режим с нарастающей силой давит на общество репрессиями и подстраиваемым под них законодательством. А общество почти не решается что-либо этому противопоставить, потому что инструментов почти не осталось. Да и ранее ими пользовались настолько по случаю, что за ржавчиной леса не видать. Однако мы понимаем, что эта репрессивность, как и непримиримость в отношении остановки или прекращения войны, а война и есть еще один вариант репрессий, — не от силы, а от слабости.
Куда как больше Путин был силен в свои первые каденции и, хотя буквально с первых шагов стал готовиться и готовить обществу к тому, что произошло: строить систему, в которой противоречить власти становилось все более затруднительно, былая сила в тумане далекого прошлого. А его не вернуть.
Но все равно, это противоречие остается: формально у Путина сегодня почти вся полнота диктаторской власти, но мы отчетливо видим и слышим дребезжание системы, там бьет и колотит, гайки летят, гляди, весь механизм вот-вот пойдёт в разнос, полетит к чертям. Но сколько этот дребезг, этот чудовищный скрежет отваливающихся частей (некогда вполне себе работоспособного движка) может продолжаться: долго, если не бесконечно, по меркам одной человеческой жизни. И вряд ли можно предполагать с уверенностью лелеемый предел, а голос в ушах: до самой смерти, матушка, до самой смерти.
И Украина, и Европа явно надеются, что механизм путинской диктатуры разлетится на куски раньше, чем он своей куда более сильной военной машиной, работающей явно не на пределе, довоюет до того километрового столба, когда сможет представить войну не как полное безумие, а как, типа, поучил младшего брата, нехуй пробор не справа делать, а слева.
Но это игра ва-банк, какой-нибудь Ильич давно бы выбрал вариант Брестского мира, в ожидании, когда неизлечимо больной Циклоп ухайдакает себя сам. Потому что мир для его системы — это стоп-кран, после которого вся декоративная мужественность разлетится на осколки опрокинувшегося буфета с посудой.
Но Ильича на горизонте не видно. Остается гадать, что победит — внешняя брутальная инерция или очевидная подточенность всего политического организма. Скорее, первое, Путин будет давить и увеличивать обороты, потому что он — в отличие ото всех остальных — знает, что после экстренной остановки днище ржавое со скрежетом отвалиться, и все пассажиры полетят к чертям на лобовое, а там встанут на ноги со словами: это, блядь, что такое было? Но поздняк метаться, обратно тесто в муку не превращается.
А вот то, что отступать Циклон не будет, так он и не может, у него такая инерция, он так в нее вложился, что его уже как бы и нет, есть только напор, давление, ветер, полет, помутнение от злобы в глазах, и об осторожности или миролюбии говорить не надо. Санки летят с ледяной горы — какой мир, какая остановка по линии соприкосновения или энергетическое перемирие, у него есть один шанс из миллиона, что если он все-таки заставит Украину склонить выю перед старшим в роде и начальником над мочалами, то ему за это простится все безумие (и слабоумие) замысла.
Уж он-то точно знает, что прощения не будет, и лучше нажать в сердцах красную кнопку: и нет Путина, нет России, но попутно и нет, типа, зрителей в зале и на галерке. Увы. Ведь мир-то давит ровно также как сам кремлёвский сиделец, у него – мира — нет ни Ильича, ни понимания, с кем он имеет дело. Рассчитывать, что Путина можно передавить и снести вместе с волной возмущения — это самообман. Возмущение появляется только вместе с демонстрацией слабости, а все, что предлагают ему Украина и Европа, возможно, серьезно полагающие, что параноика в припадке можно чем-то напугать, это, типа, сдаться на милость санитарам. Только в этот момент появляется шарфик и табакерка, поэтому выбирая между мне чаю пить или всему миру в тартарары лететь, уже мне выбор, а решение.
Нет никого сильнее умирающего от перенапряжения, лампочка всегда горит в полную силу перед тем, как перегореть. Но перегореть — это остановиться, делающие на это ставку, совершают роковую ошибку и в параноиках не разбираются, как свинья в апельсинах. Единственный, кто, кажется, здраво понимает Путина – это Трамп: по формуле маньяк маньяка видит издалека.
А чужая смерть — ничто, даже благотворна, но и своя пустяк, единственный выход — дать санитарам скрутить идиота, а для этого нужен мир. На любых кстати условиях. Но это сказка про белого бычка.
Когда тянется и не заканчивается какая-нибудь плохая история, будь это война или эпоха репрессий, взоры многих обращены в будущее, когда эта история не только может, но и обязательно закончится. Но никак не менее (а на самом деле – более) важным является прошлое. Ведь не только мы сами, но и вообще все похоже на телескопическую антенну, мы находится на тонком конце, но и этот конец вышел из куда более толстого и прочного звена.
Формально наше знание и понимание прошлого вроде как ничем не может помочь в будущем или в ужасном, прискорбном, безнадежном настоящим. Ведь прошлое уже произошло, случилось, и как бы мы не пытались его понять, это не поможет нам справиться с настоящим и будущим. Прошлое нет изменить, только представление о нем, чем многие недобросовестные политики и занимаются, переписывая прошлое и пытаясь увидеть, как оно оправдывает будущее. И это действительно так, потому что прошлое – по крайней мере – задает направление, и здесь уже сравнение с телескопической антенной перестает работать, потому что только на плоскости все линейно. А на самом деле позади много поворотов и каждый из них так или иначе влияет на происходящее.
Вот либеральная российская эмиграция в числе наиболее думающих ее представителей, не только говорит о прекрасной России будущего (хотя образ Навального к ним по разным причинам имеет очень отдаленное отношение), но и постоянно оглядывается назад, пытаясь увидеть, где, когда, почему был сделан необратимый поворот, системная ошибка, после которой вроде как почти демократическая и уж точно не репрессивная Россия превратилась в вариант диктатуры. Да и еще такой, которую поддерживают или по крайней мере сосуществуют при ней как ее часть почти все каких-нибудь четверть века назад твердившее о невозможности вернуть пасту в тюбик, вернуться к советским временам. А тем не менее это возвращение состоялось и продолжает движение как бы вспять.
Хотя это конечно, не буквальное повторение прошлого хотя бы потому, что в совке не было частной собственности, не было полюсов сверхбогатых и очень бедных, да и обратная перспектива была другой. Смотреть назад, скажем, из 70-х, означало видеть либо отечественную или даже гражданскую войну, в лучшем случае послевоенные годы, а никакие не горизонты перестройки, в которую никто не верил, в том числе и те, кто приложил к ней руку.
Однако если вы посадите вместе все говорящие головы аналитиков российской эмиграции, то они на ответ, когда же произошла ошибка, когда был сделан роковой поворот, уже необратимо ведущий к авторитарной диктатуре, войне по сути дела со всем миром (или ее цивилизованной части – здесь нужны кавычки, по крайней мере, интонационные), то боюсь, что вам предложат одну из точек, на которой уже будет находится Путин. Разгон НТВ, дело Юкоса, или еще раньше – взрывы в Буйнакске, Москве, Волгодонске, Рязани, с которых началась вторая чеченская война и та мобилизация еще вполне расслабленного ельцинской эпохой общества. Ну а самые прозорливые, просто рубанут с плеча и скажут: да все началось с Путина, его избрания преемником Ельцина, что разрушило непрочную российскую демократию, да и все остальное.
Но даже если и так (хотя это не так): почему был выбран именно Путин, невнятный, блеклый и в меру исполнительный чиновник, никогда не забывавший о собственных интересах, а не, скажем, Немцов или еще какой-то вполне более отчетливый человек?
И тут я предложу переключить внимание и увидеть похожие явления, ну, например, с выбором в качестве своего лидера Трампа, или Нетаньяху, или Бориса Джонсона с его Брекзитом? Или еще какого-нибудь современного правителя, на которого часть населения смотрит с ужасом, как на слабоумного маньяка и злодея, а другая часть продолжает его боготворить, не смотря на всю кучу несообразностей, им творимых и дискредитирующих не только его самого, но и тех, кто его избрал, да и саму ситуацию в обществе, сделавшую это возможным.
И тогда Путин хотя бы отчасти теряет свои черты уникального злодея и при этом человека без свойств, не умеющего говорить, интеллектуально настолько невинного, что первые попавшиеся ему исторические данные он решает возвести в абсолют и ими оправдывает то, что ни прошлым, ни его любой интерпретацией не оправдывается.
И если быть честным с самим собой, как бы не позорен и ненавистен был и есть тот или иной политический лидер, мы должны согласиться, что он пришел не сам по себе, его привела за ручку эпоха в состоянии общества, которая сделала этот выбор возможным, допустимым и кажущимся прекрасным для тех, кому не переименование Ормузского пролива, Мексиканского залива, озер и рек, как и возможность заработать на правительственных инсайдах за неполные два года большое состояние – не кажется таким уж вопиющим.
Нет, ни Путин, ни Трамп, ни Нетаньяху или Эрдоган не пришли бы к власти, если бы предшествующая эпоха не было наполнена вопиющими ошибками. Если бы те же американские демократы, почему-то посчитавшие, что их вариант либерализма – это и есть единственно возможное будущее, не сделали бы акцент на политкорректности и выдвижении вперед проблем меньшинств. А увидели бы, что огромная часть населения Среднего Запада и Юга живет с совершенно другими и вполне материальными проблемами. И ощущают себя в каком-то перевернутом мире, из которого, как из дома с горящей крышей, надо выбираться любым способом. Это способ и был Трамп, несистемный политик, политик-клоун и не интеллектуал ни разу, вообще вопиюще безграмотный и неосведомленный, хотя и самоуверенный до нарциссизма человек, в котором те, кому, как оказалось, не по пути с #MeToo и поисками сексуального равноправия, так как они продолжали жить в таких сегментах общества, где ценности были и остаются другими.
В этом смысле Путин ничем не отличается от Трампа. То есть отличается, конечно, как Россия отличается от Америки, но не отличается тем, что его позвала не только или столько эпоха, которой понадобился доверенный с репутацией охранник их капиталов, но и вообще, типа, Робин Гуд (хотя он ни разу не Робин Гуд), но все равно тот, кто скажет, что перестройка была обманом, способом ценности и средства де-факто принадлежавшие красным директорами и партийной верхушке сделать средствами де-юре, способными быть, наконец, переданными по наследству. Да, для этого понадобилось сломать убогую советскую систему и дать людям игрушку в руках, вроде демократии, которую как бы дали подержать, типа – поносить, зная, что на короткое время и все равно продолжая почти все контролировать и направлять.
В любом случае перестройка и все правление Ельцина и породило огромное количество несправедливо обиженных и обделённых людей, которые с ненавистью стали смотреть, как вчера народная собственность становится личной собственностью комсомольских секретарей, обкомовских инструкторов, куривавших если не все, то многое кагебешников, и, конечно, ничего не простили. Это, не говоря о том, что и типологически путинская эпоха вышла из чрева ельцинской, которая многое попробовала сама – и войну чеченскую для мобилизации патриотизма, и спор с Западом по поводу истинной-неистинной демократии и вмешательство в дела близкой к России Югославии, и постепенное, неуклонное превращение президента в царя. Только Ельцин был царь как бы добрый, пьяный и добрый, потому что ему и не надо было никаких репрессий, достаточно было пугать всем красно-коричневой угрозой, реваншем совка и прочего, что было ширмой, за которой Балаганов и Паниковский пилили гири народного состояния.
Но я бы не сказал пусть не самого важного (мне неизвестна здесь иерархия ценностей и право первенства), но просто важного: что сначала ельцинскую, а потому и путинскую эпоху бывшей номенклатуре помогала стать на ноги и все организовать та самая интеллигенция, которая самолично или в виде потомков своих более успешных родителей сейчас клянет путинский режим в эмиграции. Потому что именно этот слой научил номенклатуру, изначально безъязыкую, языку обеспечения и объяснения своих позиций с помощью риторики и пропаганды, на которые у номенклатурных чиновников не хватало ни ума, ни знаний. Но они учились, и скоро заговорили так, будто имели право на то, что стало их якобы по случайности, а на самом деле с той подменой понятий, которое всегда идет после революций (мирных или не очень), но заключающихся в том, что власть и деньги переходят в новый статус и к новым владельцем.
Но еще одна важная деталь, которая никогда не будет прощена, это то, что с радостью выбрав новых богатых как своих работодателей, представители перестроечной интеллигенции оставили в прошлом чисто интеллигентскую фишку — заботу о тех, кто слабее и кому хуже. Ведь этого не было совсем, потому что перестроченная интеллигенция наследовала советской, которая устала от служения гегемону, которая ненавидела все это каждение маленькому человечку и решила, что перестройка – это такая процедура, когда иллюзии остаются позади. Нет и не нужно никакой заботы о тех, кому хуже, потому что наконец-то наступило время, когда за ум и знания начали платить хорошие деньги. А если нет ума и знаний, то иди побирайся или работай за гроши, ты нам неинтересен, как неудачник, как банкрот, как тот, кто ничего не умеет.
Но тех, кто не умел нажиться на перестройке оказалось слишком много. И они копили свою ярость и ненависть, и когда Путин – а он это сделал буквально сразу – просигналил флажками, подмигнул, намекнул на то, что какой-нибудь Жириновский говорил еще раньше: мы за русских, мы за бедных – он и был узнан. И именно эта среда неудачников приватизации и залоговых аукционов, узнала в Путине того, кто если не спасет их, экспроприируя экспроприаторов (потому что Путин экспроприировал все в своих и своего круга интересах), то по крайней мере отмстив многим, показав на их место у параши.
И, конечно, можно теперь сетовать на близорукость провинциальных людей, живут ли они на Среднем Западе, или в русской провинции или в тех же столичных городах, но только видели по ящику, как и по каким каналом потекло народное добро в коробки из-под обуви, но они выбрали Трампа, которые обещал осушить Вашингтонское болото, Нетаньяху, который обещает отдать поселенцам земли этих недолюдей-палестинцев, или Путина, который, рассказывая плохо сложенные сказки про Владимира Святого и крещение Руси, доказывал, что и они имеют право смотреть на всех сверху вниз, потому что он аккумулировал всю силу и теперь исправит то, что было опорочено.
Да, кто-то отметит, что это были фальшивые фейерверки, что огней было много, но шерсти и смысла мало. Что для управления, а тем более изменения государства нужны качества, которых изначально не было ни у Путина, ни у Трампа, что им не удастся постелить себе соломку, ибо когда они начнут падать, это будет очень больно. Но кроме этого – не будет ничего. Никакой справедливости, никакой осушки вашингтонских болот, никакого наказания виновных, а просто еще одна ширма, за которой уже другие люди пилят гири.
В лесу раздавался топор дровосека. Вы слышите этот звук? Больше ничего и не будет. То есть рано или поздно кончится война, кончится эпоха репрессий, и совсем другие люди явятся в белых одеждах спасителей, но никого кроме себя не спасут.
Даже при анализе, казалось бы, несложной ситуации с российскими выборами в Думу, практически все аналитики-релоканты оказались неспособны выйти из жесткого объятия ложных мифов. Вне зависимости от того, исходили ли они из явки и количестве проголосовавших за Единую России из официальных данных о примерно 58 процентов того и другого. Или из данных по методике Шпилькина-Кислинга, которые привела «Новая газета в Европе», что за партию власти проголосовали на самом деле в 1.7 раза меньше — 34 процента: сам анализ этих цифр не отличается между собой.
Дышащая на ладан путинская система нарисовала, сфальсифицировала все, что могла, не допустила до выборов ни одного независимого депутата (только по ошибке Яблоко в Новгороде); она не может позволить себе даже далекую от реальности цифру с отдаленным отзвуком достоверности, потому что боится всего и на всякий случай перестраховывается.
Ну, хорошо, но ведь 34 реально проголосовавших за Едро появились тоже не с неба, это значит, что на большой части избирательных участков считали бюллетени довольно честно, значит, полученные Едром 34 процента — это вполне реальная цифра, к которой могла — при невероятной удаче — приблизиться партия Яблоко, аккумулирующая несомненно существующие антивоенные настроения. Но ведь и 34 процента — это не такой плохой результат, пусть Мерц в Германии или республиканцы Трампа получат столько в ноябре, и первый, и второй были бы на вершине чужого счастья.
Но все как один аналитики-релоканты ограничивают себя контурами мифа — за войну в России один Путин, плюс — далеко не полностью его окружение и репрессивный аппарат, а всех остальных смогли запугать или вынудить голосовать за Едро, как бы это ни было людям противно.
А почему не предположить, что среди этих 34 процентов есть те, кто, устав от войны, все равно ее поддерживает не из-за страха репрессий, не из желания выслужиться и не из-за имперских комплексов, а потому что считают войну вполне справедливой? Почему же ни одному аналитику-релоканту не пришло в голову проанализировать и такую страту? Людей, которые на войне не наживаются, ничего от нее не имеют, но полагают, что война за земли, которые несколько веков принадлежали России, а потом в результате суматохи перестройки перешли Украине, с чем они — не согласны и считают, что воевать за свое — осмысленно, вполне себе справедливо, даже если война утомила и вообще ужасна.
Да, война ужасна, и начинать ее, длить и строить на ней политику — вообще-то преступление (такое же как репрессии, тем более, что война вышла именно из репрессий и является их продолжением). Но все равно, почему это политическое действие-мотивация выпадает, как монетка из штанов, почему вообще такой взгляд полностью отсутствует среди аналитических разборов прошедших выборов? Да потому, что нельзя даже на один градус усомниться в том, что война Путина — это война сумасшедшего и давно спятившего злобного старикана, которому не жалко молодых мужчин, потому что у него дочки, у самого не стоит, а душа — черствее чернослива. Зачем обижать украинцев, ведь такое предположение, по крайней мере, вносит легкий диссонанс в представление об Украине, как полюсе нежного добра, всеми силами души и тела противостоящего силам кромешного зла?
Но как же быть с честностью и объективностью в рамках анализа? Вы можете не соглашаться, что весомая часть российских избирателей без выламывания рук, в общем и целом, согласна с причинами этой ужасной войны. Потому что война — может быть ужасной, кровавой, жестокой, но не упрощайте все до такой степени, чтобы не видеть, как у ее сторонников есть свои представления о справедливости.
Да, эти представления расходятся с международным правом. Так война и есть нарушение международного права во плоти, но ведь речь идет даже не об оправдании войны (вполне можно войну осуждать, а причины ее проведения анализировать честно и без подтасовок).
Но не могут либералы-релоканты быть честными, вся их политическая позиция держится на том, что они существуют только в рамках своего идеологического мифа о том, что война Путина — это война одного человека ради удержания власти, а все остальное общество запугано, распропагандировано, сбито с толку. Потому что, если это не так, надо говорить о позиции Украины, в которой есть свои светлые, но и темные стороны. В частности, национализм, ненависть к русской культуре и русскому языку, возникшие до войны как недобросовестная конкуренция. Или их интерпретация этой войны, как войны русских против украинцев, а, не, например, за спорные территории. Но нельзя искать на солнца пятна. Какие еще спорные территории. Тогда картина будет отличаться от пропагандистского упрощения, в ней не будет такой простоты, такой детской непосредственности: когда на одной стороне чумазые и беспощадное орки, а на другой свободный и чистый как слеза свободолюбивый народ, олицетворяющий полновесное добро.
И отказаться от столь идеологизированного мифа аналитики-релоканты никак не могут. Им заказывают аналитику, внутри которой ажурная решетка пропаганды вокруг сада-огорода, или не ажурная, а дежурная, и вполне себе хамская, но все равно пропаганда, потому что стоит изначально на фундаменте упрощения.
Даже не важно почему. Потому ли, что европейские аналитические центры и фонды заказывают только остроумную аналитику на толстой пропагандисткой подошве? Потому и картина, когда победа Украины равна поражению путинской диктатуры, единственно верная; хотя просто если сравнивать столь разные вещи, разве можно предполагать их идентичность? Не равна победа Украины поражению Путина — это две разные команды, и играют они в разные игры. Поражение Путина — воздаяние Путину за его преступления. Победа Украины — победа ненависти к русским. Пусть считают, что это одно и то же, Каспаров и те, кому нужно, чтобы война длилась и длилась, а любой, кто с той российской стороны, заведомо — ничтожное быдло, не имеющий ни прав на свое мнение, ни тем более своей какой-никакой правды. И, конечно, не имеет будущего, по крайней мере в той России после Путина, о которой якобы все аналитики-релоканты мечтают, вот только в ней ни им, и никому другому пожить не удастся. Потому что это умозрительная схема, построенная на неверных и ужасно упрощенных идеологемах, в которых тот, кто не снами, тот против нас.
Ибо правда одна, а признать существование разных правд, значит, остаться на коврике у двери с пустой сухой миской с поблескивающим тусклым дном, в которую ничья неведомая рука не нальет молочка или жидкого супа. 58% таким образом ничем не отличаются от 34, потому что работают на одно и то же уравнение: у врагов не может быть даже отдаленной надежды на понимание. Нет, прокляты и символически уже убиты. На одной стороне хитрые и жадные карьеристы и коррупционеры, всеми силами держащиеся за власть, а на другой суровые и честные бойцы с коррупцией и вообще всей и всяческой неправдой и нечистью, бескорыстные и чистые как слеза. Другой правды от них уже никто не добьется. Ни бог, ни царь и ни герой. Да и они — и царь, и герой — сами все в цветах наших футболок, за нашу команду, потому что знают, кто в результате победит. Кому поднимут руку, которой он не бил. Они.
Хотя я собирался дать просто кое-какие пояснения к идее, которая имеет отношение к показываемым сегодня фотографиям, я начну с того банального наблюдения, что все практически моральные или духовные понятия в основном материальны. Говорят о чистых или грязных помыслах, высоком и низком поступке, холодной или пылающей душе, потому что хотят точнее обозначить предмет, а он обозначается именно материальным, символически понятым, но все равно изначально материальным, физическим.
Именно поэтому я решил показать фотографии, демонстрирующим духовное в такой простой фигуре как круг. Про круг даже не нужно уточнений, самая идея круга — духовно осмысленная, в нем нет конца, но есть завершение, нет, начала, но сама идея круга моментально обозначает и движение вверх, и попытку увидеть что-то целиком. Типа, воспарить.
Мы говорим, давай, закругляйся, что значит — заканчивай. То есть стремись соединить начало и конец в единое целое, стремись к завершенности. Петров-Водкин со своей «Смертью комиссара» просто взял круговую, сферическую перспективу, и в ней жизнь и смерть оказались планетарного масштаба, хотя это всего лишь круг, не более того.
Я уже показывал свой городок в его ближайших окрестностях ночью, именно потому, что днем он кажется мне вполне убогим и тривиальным, а ночь, гаснущий, выключаемый свет наполняет все смыслом, которого изначально может и не быть.
Вчера я вышел из дома за минут пятнадцать до заката, но взял с собой объектив, который вписывает в круг все, что видит. Вообще искать духовное в Америке нетрудно, если вы присмотритесь к моим фотографиям, то на ближнем или дальнем плане почти всегда видна то какая-то церковь, то шпиль, собор, церковная ограда, кладбище, которые и в самом центре города и везде, на каждом шагу. Но идея круга, которая просто заключена в форме, в которую объектив вписывает любое, находит небо, высоту, планетарность, сферичность просто в любом объекте.
Я начал от своего дома, и показал, как край крыши, закругляясь в небе, несет сообщение о нем, не в метеорологическом или художественном смысле, а в том, который вкладывает в него духовный поиск.
Я не только не церковный человек, но и неверующий, что не означает, что для меня духовный поиск — тщета, я слишком долго жил в среде, православной до диссидентства, то есть избыточно духовной, и полон индуцированного уважения к чужой вере. Моя подружка — православная монахиня в up-state New-York, говорит, что я — анонимный христианин; что это такое я не знаю, но она не ограничивается констатацией, но и мягко доказывает это, говоря, что мои страдания по Таньке отчетливо делают меня мягче: ты даже путиноидов жалеешь, с легким упреком говорит она мне, намекая, что сама, возможно, совсем-совсем относится к ним иначе.
Да, Танька меня, конечно, меняет, но я еще могу быть очень и очень жестким, что не мешает мне видеть просто духовное в таком элементарном приеме как круг. Ничего больше не нужно. Только вписать пейзаж в круг, и из него начинается сочиться смысл. Круг не навязывает этот смысл, он его высвобождает.
Я специально в середине оставил несколько фотографий, сделанных не в сферической, а в линейной перспективе, и это просто фотографии: а стоит тоже самое вписать в круг, и у изображения появляется идея завершенности и глубины (еще одна физическая категория, рифмующаяся с духовным). Разная при выпуклости и вогнутости, в одном случае появляется идея внешнего, на которое появляется возможность взглянутьсо стороны. В другом, напротив: внутреннего, вписанного в круг. Заглянуть внутрь, типа, в душу.
Более того, я ближе к концу показываю, что идея круга может преобразить даже витрину обыкновенной лавки. Любой. Или рекламы кинотеатра, который у нас в городе зовется с удивительной простотой: Cinema. Раз, и в этой или другой витрине появляется дополнительный смысл. Потому что духовное — это всегда материальное. Я знаю одного писателя-скрипача (может, и вы его знаете), который очень давно написал книгу о великих скрипачах-виртуозах, и их талант вывел из мелкой моторики, из физиологических способностей к координации пальцев и вообще мышечных сокращений, такой же, только иначе проявляемой, как у боксера. То есть скрипач, великий виртуоз и так далее — это не какой-то мистический талант, а лишь физиология и бесконечные повторения-репетиция, и это наблюдение способствует скромности и более глубокому пониманию.
Поэтому и круг тоже, при всей, казалось бы, механистичности выписывания в круг любого объекта, навязывает нам идеи, которые стремятся к сферическому, планетарному началу, хотя буквально механистичны и материальны.
Но поверьте: если бы я показал (и если еще покажу) свой городок не ночью, и не на закате, и не вписанным в круг, а в самой что ни на есть убогой прямолинейности, то именно эту прямолинейность вы и увидите, никак не больше.
Я гулял сколько-то там до заката, потом пока солнце садилось, окрашивая все в уникальный цвет умирающего дня, и не только использовал объектив, все вписывающий в круговую панораму, но и цвет и свет, отличающийся от будничного и привычного. Я начал около своего дома, снимая крыши и небо, и вернулся к нему, показывая его с разных сторон, когда он то напоминал римский Коллизей и не столько цветом, сколько именно вписанностью в круг. То круглый цирк Чинизелли на Фонтанке у Инженерного замка. Или сам Михайловский замок.
А потом немного даже наш чудесный сад вокруг дома, который нам с Танькой всегда напоминал церковные декорации.
Мы еще на втором курсе поехали на экскурсию в Псково-Печерский монастырь, где в первый раз увидели эту специфическую красочную культуру организации малого цветового пространства, как транскрипции Рая. Потом, каждое лето живя в Усть-Нарве, ездили в недалекие путешествия, обязательно заезжая в Пюхтицкий женский монастырь, и его красочная мелкокалиберность, игрушечность запомнилась также как фордовский конвейер. И вот я сегодня сделал несколько кадров нашего столь же игрушечного парка, с одной дорожкой и клумбами и фонарями по обе ее стороны, окружающей дом по типу ожерелья, и опять вспомнил свою Таньку, которая на втором курсе поехала на экскурсию в Печерский монастырь в ужасно коротком синем ситцевом платьице в белый горошек, показывающем ножки и чуть ли не трусы (по крайней мере, когда она нагибалась).
И пока я писал этот текст, мне вдруг один раз показалось, что она сидит где-то в углу пригорюнившись и молча чего-то ждёт, ведь я всегда все показывал ей первой. И когда мне пришла идея круга, я тоже думал ей показать и рассказать, как придумал купить этот объектив, чтобы снять все вокруг, но где там, никаким кругом ее обратно не заманишь, значит, буду рассказывать тем, кто хочет и может слушать.
Вчера вечером, когда стемнело, я поехал в Веллесли, в район Ривер стрит, где мы с Танькой жили в начале десятых годов. На этой самой Ривер стрит, там, где она соединяется с Вашингтон стрит. И буквально в десяти метрах от воды.
Со стороны реки домов вообще не было, а на противоположной стороне от дороги стоял наш двухэтажный дом, буквально угловой, рядом с одним модным журналистским рестораном Папарацци. Куда мы ходили редко, он был дорогой. Зато напротив была пиццерия, которую держали симпатичные молодые албанцы, узнавшие, что я бывал в Сербии, где полюбил ракию, и всегда угощавшие меня рюмкой ракии, когда я заходил к ним.
Вообще-то я не совсем из тех, кто готов выпить рюмку виноградной водки в любой час дня, думаю, и заходил я к ним не так часто, но то, что они наливали мне ракию из какой-то огромной бутыли, я запомнил.
Я поехал в Веллесли не из ностальгических воспоминаний, хотя мы там жили года три-четыре, к нам туда приезжал Миша Шейнкер с женой Ирой из Москвы с парой своих нью-йоркских друзей. И вообще это была какая-то странная часть нашей жизни. По крайней мере, такой она кажется, если смотреть на неё из сегодняшнего времени, я почти ничего о ней не помню. Вернее, я помню буквально все, но не все теперь понимаю, это была какая-то середина жизни,
Танька только-только оправилась после своего первого рака, вроде было все хорошо, но в России один за другим умерли наши друзья, в самом начале века — Витька Кривулин, еще до отъезда, потом Дима Пригов, через год Алик Сидоров. Нет, еще оставались Миша Шейнкер, Левка Рубинштейн, в Питере Валера Зеленский, Боря Останин, но вот это ощущение стирающей пустоты — оно как-то соединялось с ощущением пустоты в душе.
Я, как всегда, был чем-то занят, как обычно что-то писал, фотографировал, как раз по совету Алика Сидорова купил себе камеру Canon 5D с каким-то зум-объективом, и вроде не было ощущения конца жизни, которое есть у меня сейчас. Но и понимания того, что это была за жизнь, как мы жили после смерти наших близких друзей — я не вполне помню. Жили как-то.
Так как это очень живописный район, то мы много гуляли, буквально напротив дома был один из водопадов Чарльз Ривер, он был просто около моста, по которому проходила Вашингтон стрит, одна из улиц Бостонского марафона. И, кстати, когда братья Царнаевы взорвали марафон в Бостоне, мы в тот день тоже выходили из дома поглазеть на бегунов и покричать им в виде поддержки какие-то слова.
Но в обычные дни мы много гуляли, выше по реке, но буквально в зоне видимости из окна моей спальни была еще одна система водопадов и плотина, вполне живописная. И когда вчера вечером мне, как часто теперь, стало совсем одиноко, я представил, что на самом деле никогда не был в районе водопадов ночью и уж точно в темноте их никогда не фотографировал. В ту пору я фотографировал только бездомных, и, если бы мне кто-то сказал, что настанет такая пора, и я буду фотографировать водопады, я бы не поверил. Потому что для меня снимать пейзажные красоты — это было стать совершенно другим, и я никогда этого не делал. Не делал бы до сих пор, но слишком много воды с тех пор утекло, и мне надо как-то занимать себя, и я снимаю то, что раньше мне снимать было западло. А теперь терять больше нечего, почему бы и нет.
Вообще этот город Веллесли был вполне знаменитый, здесь находился первый колледж для девочек, который пригласил преподавать только приехавшего в Америку Набокова, в этом же колледже спустя эпоху училась Хиллари Клинтон, потому что женский колледж стал с тех пор знаменитым. Мы это все знали, даже собирались съездить посмотреть на него, но так и не собрались.
И вот вчера ночью я поехал, чтобы в темноте, как я теперь люблю, поснимать водопады в Веллесли, в двух шагах возле нашего дома, в котором мы тогда жили, и я прекрасно помнил, как здесь все устроено, куда поставить машину, куда и как идти, здесь все было измерено нашими шагами. Но только не ночью, в темноте, а лишь днем. Но я помнил, что надо идти к большому (относительно, конечно) водопаду по другой стороне реки, не той, где стоял наш дом, а по противоположной, там были живописные виды, должно было быть много разноцветных отсветов в воде, что мне сегодня интересно попробовать запечатлеть. Что я и сделал.
Прошел, как мы ходили пятнадцать лет назад по противоположному брегу реки Чарльз, поснимал у моста, прошел по самому берегу и густым кустам до водопадов, перешел реку по мосту, поснимал с другой стороны. И вернулся по Ривер стрит назад, где на парковке ресторана Папарацци я оставил свою машину.
Я снимал и, конечно, думал о своей Таньке, но как теперь чаще всего не с острой болью, а с тупой. То есть с болью, но без мысли. Снимал, что было не всегда просто, потому что в темноте камере не так легко отыскать точку для фокуса, но, когда получалось, я понимал, что кадр, скорее всего, будет вполне кондиционным. Но я не думал, например, о том, что Танька, наверное, бы очень удивилась, если бы узнала, что я начал фотографировать красоты природы, пейзажи, пусть и ночью. Все равно: я и красота — вряд ли она бы сразу поняла, как я дошел до такой жизни, что снимаю все то же, что снимает все человечество. Потому что все человечество всегда снимало красоту, а я бездомных, а в России еще помойки, но это было, пока у меня была Танька. А когда ее не стало, я тоже стал снимать красоту, потому что мне больше нечего терять.
Вот об этом я не то, что думал, пока пробирался с камерой и штативом по противоположному берегу Чарльз Ривер, но и, наверное, думал. Сделал круг, снимая у каждой бухты на берегу реки, сам водопад оказался без подсвета, ни огонька, я сам видел лишь какие-то детали, бился минут пять, но камера скользила по ушедшему в несознанку потоку шумной, но растворенной в темноте воды, и признал поражение. Потом взобрался на холм в районе улицы Седер и спустился вниз по Ривер стрит к нашему дому.
Это давно не наш дом, хотя я снял его на одной из последних фоток, мы жили здесь 13-15 лет назад, этот период у меня почему-то в тумане. Я все вроде помню, но ничего не понимаю: что это была за жизнь. Да, мы жили здесь, в Веллесли, на берегу Чарльз Ривер, два водопада дымились, курились мелкими брызгами, и это было видно из нашего окна, выходившего на Ривер стрит. Мы жили в этом доме вдвоем с Танькой, а теперь я живу один, совсем в другом доме, в котором мы тоже жили вместе, но уже в другую эпоху. Совсем другую. На языке цитата о невозможности сравнения живущего и нет, но и цитаты остались позади.
Съездил в даунтаун Бостон, поснимал бездомных в парке Boston Common и в округе. Новая камера зовет как полковая труба, пересиливая неизбежные побочные страдания из-за того, что я еду туда, куда ездил только со своей Танькой. Оправдание покупки – дополнительный мотор. Как пишут на Тесле: dual motor.
Более того, взял с собой карманную камеру, чтобы попутно снимать и видео, фиксируя как я договариваюсь о разрешении снимать с каждым конкретным человеком, как вообще все это выглядит. Кое-что получилось, кое-что нет. Рук две, активная одна, получается, что я в одной руке должен держать две камеры, и следовательно, саму процедуру съёмки я запечатлеть нормально не смог. Потому что при фотографировании держу камеру двумя руками, у нее же нет ни видоискателя, ни поворотного экрана, а на солнце я должен втыкать лицо в экран, и в этот момент моя карманная камера тупо смотрит в землю или в бок, но точно не на объект. Звук записывается, но как раз самое интересное, как я получаю согласие на снимок, а потом расплачиваюсь, идет в мусорное ведро.
Поэтому я пока выставляю только фотки, а с видео еще позанимаюсь, и, если получится более-менее кондиционно, прикреплю в зарезервированном первом комментарии. Так как я собираю урожай широким хватом, как клюкву на болоте, я далеко не всегда знаю, бездомный ли передо мной или просто прохожий с удивлением от жизни в лице, потому что и бездомные очень часто ходят с наушниками на голове и одеты вполне прилично. Потом по лицу становится понятно, скрыта ли история социальным забором, но есть еще одно мнемоническое правило: если человек берет доллар в качестве гонорара, он – почти наверняка бездомный, в противном случае следует отказ.
Как всегда, в Boston Common я снимаю своих бывших коллег-экскурсоводов, и вообще тех, кто выбивается из строки обыденности: снял паркового рейнджера, полицейского (он из всех самый нормальный, если вы понимаете, о чем я), снял участников политической манифестации, плакаты которых вместе с голосом в мегафоне боролись с Трампом и Израилем. В принципе я с ними, но у этих ребят тоже весьма специфическая внешность, они как бы из той же колоды, только этого еще не знают и как бы на марше.
Ну а в самом конце журавлиного выводка – просто фотки тех, в ком я сразу не распознал норму, но от гонорара они отказались, а еще двое просто сами подошли и попросили их сфотографировать, а потом прислать снимок на почту, что я и сделал. Был еще странный японец, если я правильно его идентифицировал (меня еще двадцать лет назад кузина учила определять японцев от китайцев или тайцев: если похож на нашего казаха – почти наверняка японец). Короче тот, в ком я заподозрил гражданина той страны, которая всю жизнь снабжает меня камерами, фотографироваться согласился, но затем попросил мою камеру и попытался снять меня самого алаверды. Но моя SigmaBF просто так кому угодно в руки не дается. Поэтому он снял один расфокус, но старался вполне по-японски (смешно, если я ошибся).
Я почти все время снимаю, потому что у меня просто нет другого выхода, меня гложет сомнение: не сказал ли я уже все, что хотел по поводу политики, войны в Украине и проблем с либералами-релокантами? Я же не на злобу дня пишу, я пытаюсь формулировать то, что никто не сказал и, скорее всего, не скажет, и то, что я сам должен облечь в формулу различения, ибо точно также нуждаюсь в этой процедуре. А таких вещей не так и много, по крайней мере, в рамках моего кругозора, а он такой, какой есть. Это про свою Таньку, которую меня просят оставить в покое, я могу повторять и твердить одно и тоже, но на разные лады. Политика проще и беднее образа одной ушедшей навсегда женщины, с чем я не могу смириться и, наверное, уже не смирюсь.
Да, она мучает только меня, а война и бульдожья хватка диктатуры упрощения, волнами распространяющей стремление все таким образом поглотить, превращает в конформиста с разными знаками если не всех, то многих. Согласие на редукцию, на подмену сложного простым это куда более сильный инстинкт, чем еда или секс, потому что он рифмуется с возможностью выжить, а уж здесь на компромисс идет каждый второй. Даже если он об этом не догадывается.
