Многочисленные хейтеры ФБК не преминули воспользоваться скандалом с интервью Ивана Жданова с упреками Волкову и руководству ФБК в нечестности и, возможно, способах увода (или перераспределения денег). Кац вместе с Варламовым с настойчивым наслаждением почти час хоронили ФБК, как, впрочем и дамская передача на «Дожде», где ФБК обсуждали и осуждали и тоже с удовольствием хоронили Катерина Котрикадзе, Анна Монгайт и Юлия Таратута.
Сразу скажу, что Таратута единственная занимала вполне взвешенную позицию, не переносила ответственность за уголовные дела против донаторов ФБК с репрессивного путинского режима на ФБК, который, если и виноват, то в том, что дал себя обмануть фирме, переводившей деньги и уверявшей, что данные донаторов проследить невозможно. Да, можно было отчетливей выразить сожаление и признание своей ошибки, но это на самом деле единственная реальность, которая верифицируется.
Но доводы Таратуты ни Котрикадзе, ни тем более Анну Монгайт не убедили и не остановили. Монгайт с поистине классовой ненавистью утверждала, что ФБК, которому противостоят почти все без исключения эмигранты-либералы, должна быть распущена. Именно ей принадлежит заголовок «ФБК против всех». Что вполне поддержала и Котрикадзе, ратуя за переформатирование ФБК и увольнения из нее Волкова и Певчих. То есть за кастрацию.
И тут надо сказать, что Монгайт и Котрикадзе – правы. ФБК действительно противостоит практически всей эмигрантской тусовке, как и раньше, при Навальном, противостоял системным либералам, да и вообще постсоветским либералам почти тотально. Трилогия «Предатели», которая выражала и одобренные Навальным идеи почти тождества ельцинского и путинского режимов (или генетической преемственности), показывала, что практически вся либеральная оппозиция, как до войны, так и после – предатели. То есть те, кто на словах ратует за либеральные ценности, но при этом с первого до последнего дня удобно сотрудничали с путинским режимом или пользовались его бенефитами.
Но я бы продлил и добавил еще одну коннотацию в определение постсоветских либералов как «предателей». Они — предатели, так как явным образом отказались от многовековой тенденции российской интеллигенции поддерживать слабых и бедных. И практически с первых дней перестройки, отказавшись от этой принципиальной позиции, пошли в услужение богатым бенефициарам перестройки (как до этого вместе с камуфлирующей критикой работали на совок). Позабыв о главной тенденции вообще интеллектуального сообщества, всегда стремившегося к автономии от государства и денежных мешков, и поменяли многовековой вектор – слева направо. То есть они – предатели интеллектуальной традиции, характерной не только для России до перестройки, но вообще для всего мира, где интеллектуалы – почти исключительно левые, стоят на стороне слабых и обездоленных, социального государства и противостоят денежным мешкам, которые все хотят подмять под себя.
В этом смысле Монгайт права: ФБК против всех, потому что практически все остальные предатели и конформисты, как до войны, так и сейчас, всегда на стороне силы и денег (сегодня их источник изменился, но характер отношений остался прежним).
Да, по ряду причин – эти причины можно обсуждать, но они почти очевидны – Навальный не успел оформить, завершить тот очень непростой тренд, который он проделал от движения «Народ» и русских маршей до практически социал-демократической позиции в современном европейском понимании. Он вообще старался не теоретизировать, возможно, полагая свою силу в другом, в точности и конкретности. Но, скорее всего, просто не успел, а его преемники пока осторожничают, хотя почти тотальный бойкот со стороны либералов-эмигрантов-предателей подсказывает, что движение к большей отчетливости пойдет только на пользу.
Кстати, это вообще единственная политическая позиция, которая имеет шанс войти в резонанс с ожиданиями россиян, остающихся в России, если представить себе, что путинский режим накроется медным тазом и вернется как бы свобода (что не факт, но все же). Так вот только возвращение к левой позиции, с опорой на тех, кого перестройка обманула, дав в зубы бесплатную приватизацию квартиры, а себе забрав все остальное, возможно, имеет шанс на политическую поддержку.
Все остальные, как те, кто прячет русофобию под личиной украинского патриотизма, или просто неглупые и вполне образованные конформисты-предатели шансов не имеют совсем. И думаю, это понимают и строят свою эмигрантскую стратегию в опоре на том, что есть. Без будущего. И это еще раз демонстрирует радикальное отличие ФБК ото всех остальных – они могут и совершают ошибки, но они единственные отчетливы и последовательны. И делают примерно то, что делал бы Навальный, хотя он не случайно выбрал смерть, а не эмиграцию, правильно понимая ее, как бесконечный тупик.
Мы покупаем вещи, чтобы убедить себя, что мы счастливы больше, чем есть на самом деле. При этом, думая о будущем, к которому примеряемся, отправляем себя в прошлое, потому что в основе покупки почти всегда то, чего нам недоставало когда-то. То есть мы переписываем прошлое, делая вид, что смотрим вперед.
Но в банде мошенников – двое. Мы все делаем на пару. Вернее, нам-то кажется, что это наш единоличный выбор, подчеркивающий нашу уникальность. Но у нас есть подсказчик, грубо именуемый рекламой, хотя на самом деле это воздух, нас окружающий. Ведь реклама рассказывает не о вещах, как инструментах, вернее, как раз об инструментах, но по обретению счастья. То есть почти любая покупка – это такой волшебный домкрат, который поднимает нас над собой в пространство невесомости и блаженства. И даже если в каждом конкретном выборе вроде как последнее слово за нами, это слово уже написано симпатическими чернилами, мы его прочли и запомнили.
Эти несколько необязательных слов о природе консюмеризма имеют отношение ко вполне конкретному выбору, который делают практически все, в том числе я, периодически покупающий разные вроде как полезные вещи, в том числе у компании Apple. Я, как, возможно, и вы, перед этим смотрю десятки различных роликов на YouTube (вроде бы для того, чтобы сделать наиболее рациональный выбор, но на самом деле я уже в деле, меня взяли в оборот, я уже вступил на движущуюся ленту эскалатора, и он ведет меня в таинственную пещеру, где меня в результате обманут, хотя, как сказал поэт по похожему поводу: обмануть того не трудно, кто сам обманываться рад).
Я уже несколько раз рассказывал, как примерно полгода назад купил самый мощный на тот момент MacBook pro на чипе m4 max. Формально у меня были вполне рациональные мотивы – работая на выезде, вдали от своего настольного iMac на чипе Intel, но тоже в максимальной комплектации (на 2017), я убедился, что Макбук (конечно, pro) моей Таньки, тоже довольно мощный на 2015 год, не тянет монтаж видео. И вроде как покупка ноутбука казалась оправданной.
Зачем я купил практически самый мощный по характеристикам Макбук – потому что слишком много смотрел роликов, я, как и все мы, хотел купить с запасом, чтобы больше об этом не думать. Более того, мой iMac на intel практически перестал обновляться: это такая политика Apple, объявлять устройства, вышедшие лет 7 назад и раньше – устаревшими и перестать их поддерживать. И речь не только об обновлениях операционной системы, но и программах посторонних производителей, таких как Adobe, а я именно ее программы использую для монтажа видео и работе с изображениями.
Почти сразу я понял, что попал в ловушку, подстроенную Apple, монтаж видео на новом Макбуке происходил ровно также как на моем аймаке, да и рендеринг – вывод видео из программы AdobePremier Pro (вы понимаете, зачем все эти pro или ultra прицепляют к любому нашему шагу, здесь и объяснять ничего не надо) происходил лишь немного быстрее.
Но вот я вернулся из дальней поездки, во время которой подарил Танькин Макбук своему другу, потому что для его задач его мощности хватит на две жизни, и поневоле вынужден был начать пользоваться Макбуком на м4 max. Ничего нового я, конечно, не узнал, но уровень манипуляции Apple(в технологическом смысле превосходной, я уже давно пользуюсь только ее продуктами) все-таки тоже непревзойдённый.
Короче, я не поленился и сделал несколько простых тестов: один и тот же файл, я открывал, монтировал и выводил на своем iMac 2017 года и Макбуке 2025 (я купил его в ноябре) и нашел то, что искал. Для тех, кто знает, что такое монтаж видео, уточню, что у меня многокамерный монтаж, с цветокоррекцией, лутами, вставками других видео и изображений. Так вот 8-минутный файл выводился на моем стареньком iMac 4 минуты 22 секунды, а на м4 max – 2 минуты 33 секунды. Формально, быстрее, всего лишь за минуту по тысячи баксов. Но главное – это то, что iMac на intelвполне рабочий инструмент, на нем можно работать и работать, что я и собираюсь делать, потому что работать на большом экране удобнее. И все эти рекламные кружева по поводу того, что новые устройства разрывают старые в клочья – обыкновенный обман.
Да, можно похвалить Apple, что они делают так свои устройства, что те и спустя почти десять лет (да и больше) работают практически также, как и на момент выхода. Да не практически, а также. И вся это история с похоронами Интел – это огромное надувательство, нацеленное на то, чтобы заставить всех перейти на новые устройства с новыми процессорами, которые всего лишь на какие-то проценты лучше старых. Понятно, что для Apple это маркетинговая операция на многие миллиарды долларов: заставить миллионы пользователей отказаться от вполне работоспособных и даже конкурентоспособных устройств, и купить миллионы новых, лишь немного лучше старых.
Хотя Apple – огромная и технологически продвинутая компания, проделанная ей манипуляция – совершенно типична для общества консьюмеризма, в котором мы все живем, вне деления на государственные и политические границы. Мы падки на лесть, мы хотим быть pro и ultra, мы постоянно покупаем с запасом на будущее, которое на самом деле является ловушкой для простаков, в роли которых мы периодически оказываемся, думая, что мы – такие продвинутые, проницательные и нас не обманешь. Да, обмануть было бы труднее, если бы мы сами не ловили бы постоянно дырявым сочком свое замечательное будущее, которое на самом деле – наше прошлое.
Почему прошлое? Когда я только приехал в Америку двадцать лет назад, тут уже жили мои родители, и, хотя мы поначалу жили в Нью-Йорке, а мои родители в Бостоне, многое меня удивило. В частности то, что мой восьмидесятилетний (на тот момент) папа завел привычку по субботам и воскресеньям объезжать домашние сейлы (когда перед продажей дома или по другое причине люди распродавали накопленное за жизнь барахло, в основном за доллар или пару). Так вот папа помимо какой-нибудь посуды, картинки или статуэтки, чаще всего покупал различные приборы и инструменты. Чаще всего бинокли, подзорные трубы, увеличительные стекла. Причем доллар – была красная цена за все эти дешевые подделки, да, подзорная труба и бинокль приближали, но изображение в приборе с пластиковой начинкой было мутное, совершенно испорченное, но папа каждый раз говорил, что надо просто настроить, и все сразу образуется.
Я помню, как рассказал об этом своему близкому другу Алику Сидорову, редактору знаменитого журнала «А-Я», с которым мы регулярно созванивались, и проницательный Алик сказал мне то, что показалось остроумным. На мой резонный комментарий, что папа покупает то, о чем мечтал в детстве, что ему когда-то очень хотелось иметь, но не было возможности. А теперь он словно кормит птицу прошлого зернами будущего и настоящего и так, наверное, удовлетворяет какие-то свои комплексы. Так вот Алик ответил: ну и что с того, что ему это все теперь совершенно не нужно. Мы покупаем не затем, чтобы пользоваться, а просто – чтобы владеть. Мы покупаем не вещи, а символическое обладание ими.
Помню, в «Страданиях молодого Вертера» есть эпизод, когда герой, альтер эго автора, то есть продвинутый интеллектуал, посещает какое-то знаковое место, возле которого стоит дерево с вырезанными на нем сотнями или тысячами имен, и, поддаваясь общему настроению, оставляет на нем и свое имя. Это ведь почти тоже самое. Оставить имя – это предъявить право на владение, теперь и мне принадлежит это место, я тут был и это теперь навсегда.
Понятно, что это не более, чем вид символического самообмана, но этот самообман – один из наиболее действенных механизмов манипуляции нами со стороны массовой культуры, и никакой интеллект, никакая подушка знаний не уберегает нас от этого самообмана. Ведь мы покупаем не вещи, а счастье. Или то, что за него себя выдает.
После моей поездки в Армению-Грузию и трех недель, проведенных с друзьями, я получил как бы укол анестезии. Я помнил, что живу теперь без своей Нюши, но я не мог на этом концентрироваться, да и невежливо, типа, горевать на людях, и это пошло мне на пользу.
Конечно, когда я вернулся, постепенно начала возвращаться и та спазма чувств, которая была и раньше, но само ощущение от этой спазмы стало другое. Я все также, проходя мимо открытой двери в ее комнату, всегда вглядываюсь, ищу ее на всякий случай и понимаю, что продолжаю ее ждать. Не знаю, как я это представляю, просто ощущение какой-то ошибки и несправедливости, какой-то моей ошибки и вины, меня не отпускает, мне хочется что-то исправить, переиграть, хотя порой это спазматическое мимолетное ощущение. Как занавеска от сквозняка.
Точно также я вижу Таньку везде, где мы бывали в городе, потому что я езжу примерно по одним и тем же маршрутам. Я не говорю о той скамейке возле реки, где мы часто сидели вместе и где я развеял ее прах. Но я почти каждый день проезжаю мимо госпиталя, в котором она провела последние недели своей жизни и где умерла.
Но ведь это был госпиталь, в который мы ездили и просто на прием к ее врачу или тем или иным специалистам. А когда ей диагностировали — не могу не повторить, с преступным опозданием — рак пищевода, мы пару месяцев ездили в местный раковый корпус, он просто флигель рядом с главным входом в больницу. И я помню, как по началу все было оптимистично, как Танька всегда одевалась как на праздник, как я ее привозил и парковался или просто отпускал, в потом — если впереди была процедура длительностью несколько часов — приезжал забирать.
Так вот здесь и в других местах, когда я теперь проезжаю мимо, я вижу ее, вижу ее желтый шарфик, у неё было много разных шарфиков, но я почему-то чаще вижу желтый. Вижу ее прическу, хотя она укладывала волосы только после парикмахера, то есть у парикмахера, к которому ездила раз в три-четыре месяца, но она просто мелькает в моей памяти, накладываясь силуэтом на уже знакомый антураж. И все. Мелькнула, уколола, пропала.
Так вот что я ощущаю после возвращения — она начала таять. То есть я все еще ее обязательно вижу, не только возле парковки перед раковым корпусом, но и возле магазина в Вабоне, и на спортивной площадке по пути домой, где мы часто гуляли, обходя футбольное поле по периметру. Потому что я езжу одними и те же маршрутами, что и раньше, но ее облик — я это замечаю — становится прозрачней, быстрей исчезает, растворяется. И мне хочется этому препятствовать, потому что это и вроде бы то, на что я и рассчитывал, что мне должно когда-нибудь полегчать. И мне становится легче, но только с одной стороны. А с другой я хочу, я ищу боли, я не хочу, чтобы она уходила, чтобы я остался совсем один, и я понимаю, что это плата за ее прозрачность, за то, что она растворяется как сахар или сода в воде моих дурацких будней, что я вижу ее не так отчетливо, детально, как раньше.
Если сравнивать это с фотографией, то она теряет фокус, она есть, но чуть размыта, и я всеми силами препятствую этому стиранию Таньки из моей памяти и замены живого (или почти живого) облика на какой-то недорисованный абрис.
Потому что жизнь моя не изменилась. Я также сутками сижу в четырёх стенах, так как по возвращению впал в простуду, из которой не могу выбраться. А, значит, не хожу в бассейн, ни разу не был возле нашей скамейки у реки. И только собираюсь, как только буду чувствовать себя лучше. Или соберусь с духом.
Моя надежда на розового трогательного щенка породы голого американского терьера не оправдалась. Я сразу по приезду написал заводчике, потом позвонил — она не отвечает. Щенок висит на сайте Good Dog и предлагается к покупке, но мои месседжи даже не прочитаны. У меня был и есть сотовый телефон заводчицы: я писал и звонил ей, оставил месседж на автоответчике, подтверждая, что в любой момент, удобный для неё, готов приехать и забрать щенка. Не отвечает. Плевать, что не вежливо. Видно, что-то случилось, щенок или кто-то в семье заболел, или она так привязалась к этой собаке, что решила его оставить. Это ее право, но почему не сказать об этом прямо?
В любом случае — компаньон, который бы забрал бы лишнюю часть моей жизни, так и не появился. И так как я еще не вылез из противной простуды, то даже думать о другой собаке мне невозможно.
Есть во всем этом какая-то система — в том, что жизнь вроде незаметно, но старательно, настойчиво отрезает от меня все и всех. Я перестал фотографировать, потому что для этого должен ехать в Downtown Boston и брести по маршруту, где все еще больше будет пропитано моей Нюшей, а мне больно даже думать об этом. Но и отчетливое вмешательство режиссера трудно не заметить. Да, очень может быть этот режиссёр — просто часть моей натуры, которая, несмотря на те мучения, которые вроде делают меня мягче, все равно в других ее частях остается такой же непреклонной и высокомерно непримиримой. Это, как если бы какую-то мою часть охватила гангрена, ну не гангрена — воспаление, болезнь, меняющая структура ткани, но та часть, которая пока здорова — все равно такая же, как была раньше.
Мне все равно. Если то, что происходит, размягчит меня как кожу сапога кирзового вазелином, значит, размягчит. Мне, собственно, не за что держаться. Поэтому я держусь за боль, которую мне все еще причиняет моя Танька своим нелепым уходом, то есть я, одновременно, и борюсь с этой болью и не хочу ее потерять, потому что все равно ее нечем заменить. Только пустотой.
Очень давно, в начале перестройки, когда «До и после полуночи» интерпретировалось как всполохи неожиданной свободы, Лева Рубинштейн рассказал мне о мимолетной встрече с Владимиром Молчановым в лифте. Я уже не помню, жили ли они в одном доме (что вряд ли), сын директора Большого театра вряд ли жил в новостройках, скорее, кто-то из двоих был в гостях (или оба). Короче, они оказались в одном лифте, были, конечно, не знакомы, до славы Рубинштейна полторы эпохи, как и до заката славы Молчанова, но люди интеллигентные, поздоровались. Молчанов, как всегда элегантный и то, что по-английски называется handsome, тер щеку, а когда лифт начал тормозить, сказал с шутливой печалью: «Иду торговать мордой в ящике». Здесь есть важное уточнение, я точно не помню, но возможно Молчанов сказал не «мордой», а «ебалом». В любом случае это было брутальной насмешкой над своей участью и работой. Вот, собственно, и все.
Конечно, интервью Ирины Аллеман и особенно Ивана Жданова, — неприятны для тех, кто симпатизируют ФБК и, напротив, вызывают злорадное ожидание у их многочисленных хейтеров. Да и ответы Леонида Волкова нельзя сказать, что слишком убедительны. Предположение, что Иван Жданов обиделся на увольнение и решил оболгать организацию, которой отдал большую часть своей жизни, — формально возможно, мы все амбиционные люди и плохо реагируем на неуважение и непризнание наших заслуг. А его увольнение с поста директора было проявлением неуважения. Волков спихивает ответственность на Юлию Навальную, мол, это ее единоличное решение, чему поверить непросто, вряд ли она бы приняла столь болезненное решение без консультаций.
Но если рассмотреть упреки Аллеман и Жданова беспристрастно, то у них есть слой совпадений и принципиальные различия. Совпадение в упреках к поведению ФБК по отношению к их донаторам, которые оказались поставлены под удар путинских властей. И Аллеман и Жданов упрекают руководство ФБК, которое не нашло способа защитить своих донаторов из-за ошибочной уверенности в защищённости информации о них. Это, конечно, удар по репутации, но, когда страна переходит от авторитаризма к тоталитаризму, успеть ко всем переменам подготовиться и не совершить ошибки практически невозможно.
Раздельные упреки Аллеман и Жданова касаются токсичной атмосферы в организации (Аллеман) и финансовой нечистоплотности Волкова, возможно, выплачивавшего деньги из грантов самому себе (или на какие-то собственные цели, а может, и не собственные, а просто неизвестные Жданову) через подставные или фиктивные души, а также юридические прокладки. Волков это категорически отрицает, но и его предположение, что Жданов мстит ему за увольнение, выдвигая ложные и надуманные обвинения – не более реалистичны. Предположить, что Жданов – подлец, решивший оболгать своего бывшего коллегу из чувства мести, — слишком эмоциональное, легкое и бездоказательное обвинение. Тем более, что Жданов старается категорически ничего не утверждать, точнее, все абстрактные обвинения выговариваются им с большей отчетливостью, хотя все равно с интонацией интеллигентного человека, а вот конкретика подается им со смягченной интонацией и пестрит оговорками типа, «как кажется». И, в общем и целом, являются скорее предположениями, а не обвинениями, все равно опасными для репутации Волкова.
Повторю, что вся ситуация неприятна и, возможно, будет иметь последствия, хотя авторитетный аудит вполне способен во всем разобраться. Но даже если часть высказанных упреков бывшим коллегам от Аллеман и Жданова справедливы, для оценки политической деятельности ФБК мало что меняется. Бывает, что финансы самой кристальной и морально незапятнанной организации находятся в том или ином беспорядке. Но те, кто ценит ФБК, понимает, в чем они отличаются ото все других организаций, союзов или учреждений российских эмигрантов. Они боролись с путинским режимом задолго до того, как это понадобилось тем, кто десятилетиями мог ладить и сотрудничать с любыми российскими властями, от политических до культурных или финансовых. Более того, именно и только ФБК правильно обнажил генезис путинского режима в ельцинской эпохе, и начинает список преступлений режима с бандитской приватизации и подставных залоговых аукционов и распила того национального пирога, который вдруг стал ничьим, за исключением успевших подсуетиться советских номенклатурщиков второго ряда, распилившись все в свою пользу.
Именно это причина всего остального. Именно бесчестная приватизация повела за ручку авторитарные и тоталитарные тенденции. Только потому, что в основе была бесчестность, грязные деньги, понадобилось отделиться от европейской юстиции и европейской финансовой системы, которая не принимала состояний постсоветских нуворишей и чиновников за чистые деньги.
Это настоящий исток путинского режима, его суверенной демократии, и только Навальный и его ФБК демонстрировали политически правильное видение природы режима, с этим боролись, этому противостояли, постоянно вытаскивая на свет божий информацию о ворованных деньгах и бесчестных состояниях.
Да, всем плохо без Навального, его харизмы, его авторитета, хотя и его критиковали, и упрекали за сотрудничество с властью во время выборов мэра в 2013 и амнистию по делу Кировлеса. Но стоит отделять зерна от плевел, те или иные ошибки может совершать любой, порой ошибки неприятные и бьющие по репутации, как бьют сегодня по репутации интервью Аллеман и Жданова. Хотя информации, которой владею я, недостаточно, чтобы определить, кто более прав, Жданов или Волков.
Однако вне зависимости от этого спора и его результатов и итогов, ФБК был и остается единственной политической организацией эмигрантов с отчетливым генезисом, которая не ополчилась на Путина и путинский режим из-за того, что ему перестали быть нужны либеральные подпорки его режима, что легко проследить в позиции почти все остальных либералов-эмигрантов. А полагала его лишь одним из функционеров того ошибочного и преступного поворота, который был осуществлён за годы до прихода к власти Путина. А Путиным лишь окончательно оформлен. И это то, что не подвержено девальвации.
У ФБК – правильная история политической жизни, и это должно помочь справиться с кризисной ситуацией, от которой никто в этой жизни не защищен. ФБК остается единственной организацией в эмигрантской среде с политической позицией, и это то, что не в состоянии отнять ни один скандал.
Для того, чтобы сделать явным огромную уязвимость позиции, наиболее распространённой среди сегодняшних оппозиционеров-эмигрантов, я расскажу одну историю. Четверть века назад выросшая из андеграунда премия Андрея Белого решила вручить награду Владимиру Сорокину. И ее функционеры, Боря Иванов и Боря Останин, попросили меня выступить на вручении премии с ее обоснованием.
Такая просьба была во многом вынужденной. Премия Андрея Белого, созданная внутри редакции самиздатского ленинградского журнала «Часы», отстаивала на самом деле традиционные, неоклассические и почвеннические тенденции Ленинградской неофициальной культуры, и московский концептуализм был для них чуждым и как бы ошибочным ответвлением. И вручение премии, в период, когда андеграунд уже давно приказал долго жить, сначала Рубинштейну, а теперь Сорокину имела неловкую цель залатать эту дыру, сделав вид, что ее не было, и премия изначально имела широкие горизонты. Но и обосновать смысл сделанного в литературе Сорокиным им было трудно, у них не было соответствующего языка.
О чем я сказал. У Сорокина есть ранний рассказ «Санькина любовь», где герой на фоне воспроизведений густых штампов деревенской советской литературы совершает на кладбище некрофильский акт с умершей девушкой, о чем потом поет под гармошку около дома: «Я свою любимую из могилы вырою, положу, помою, поебу, зарою».
Я построил свое объяснение доминирующего приема Сорокина на этом сюжете, только его любимой была советская литература, которую концептуализм вроде как сам и похоронил; но, как оказалось, жить без нее не может. Поэтому периодически выкапывает ее из могилы, в которую сам и положил, с отвращением, но и страстью ебет, а потом опять зарывает, потому что деконструкция советской литературы и была собственно основным приемом концептуализма.
Понятно, что этот некрофильский акт с трупом советской литературы был доминирующим приемом не только для Сорокина, но и вообще для московского концептуализма. Как бы ни старался тот же Пригов найти замену совку как объекту деконструкции, с поиском новой искренности или женской темы, деконструкция советского была его фирменным и узнаваемым приемом. И, конечно, это угнетало концептуалистов в период, когда совок уже кончился, хотя тому же Сорокину в большей мере удалось заменить советскую культуру как объект деконструкции на русскую. Но это все равно боковой эпизод, потому что в общественном сознании они оставались могильщиками совка.
Я это вспомнил, потому что сегодняшние политические эмигранты, как московские концептуалисты много лет назад, возятся с телом путинского режима как концептуалисты с телом советской литературы. Они полностью зациклены на Путине и его диктатуре, они постоянно с ней борются, теперь на расстоянии, что еще менее осмысленно, потому что находятся вне контекста актуальности и опасности. А такая операция как деконструкция неотделима от ответственности и опасности за ее проведение, в противном случае превращаясь в способ дразнить хищника в клетке: да он будет продолжать сердиться, но ответить тебе не может.
Понятно, почему это происходит. Эмигранты-либералы находятся в ущербном ценностном пространстве, фундированном войной путинского режима против Украины, и критики Путина находятся в слабой позиции, так как этнически, культурно лингвистически принадлежат тому же тело, которое осуждают. Но иной позиции как ура-проукраинской они не могут найти и по причине того, что за другую им просто не будут платить. Когда прямо в виде грантов, если это большое медиа вроде Дождя или Медузы, когда в виде лайков своей аудитории, в которой русскоязычные украинцы если не составляют отчетливое большинство (хотя очень часто составляют), но точно доминируют.
И это противоречие красноречиво. Они ненавидят путинский режим, но продолжают с ним танцы, потому что только, пока вертят его тело, они обретают те смыслы, которые ждет от них их аудитория. Да, они могли бы усложнять свою позиция, рефлексируя по поводу собственной ответственности за созревание авторитарно-тоталитарного режима в России, к чему они почти все приложили руку, служа либо самому режиму, либо его бенефициарам, владевших так называемыми либеральными СМИ в России до войны. Они могли бы включать в ракурс рассмотрения критику либеральной демократии, в европейском и тем более американском разливе, ответственной за правый поворот, приход к власти Трампа и других правых автократов, но это ценится по совершенно другому прейскуранту, нежели оголтелая критика Путина.
Однако противоречие это с ним останется — их деятельность — танцы с телом того, кого они ненавидят, критикуют, дезавуируют, но без кого вся из деятельность лишается последних отголосков смысла, если он вообще есть. Не мне судить о том, что я не принимаю и считаю малодушием. Но проблема останется: я свою любимую из могилы вырою.
