Съездил в даунтаун Бостон, поснимал бездомных в парке Boston Common и в округе. Новая камера зовет как полковая труба, пересиливая неизбежные побочные страдания из-за того, что я еду туда, куда ездил только со своей Танькой. Оправдание покупки – дополнительный мотор. Как пишут на Тесле: dual motor.
Более того, взял с собой карманную камеру, чтобы попутно снимать и видео, фиксируя как я договариваюсь о разрешении снимать с каждым конкретным человеком, как вообще все это выглядит. Кое-что получилось, кое-что нет. Рук две, активная одна, получается, что я в одной руке должен держать две камеры, и следовательно, саму процедуру съёмки я запечатлеть нормально не смог. Потому что при фотографировании держу камеру двумя руками, у нее же нет ни видоискателя, ни поворотного экрана, а на солнце я должен втыкать лицо в экран, и в этот момент моя карманная камера тупо смотрит в землю или в бок, но точно не на объект. Звук записывается, но как раз самое интересное, как я получаю согласие на снимок, а потом расплачиваюсь, идет в мусорное ведро.
Поэтому я пока выставляю только фотки, а с видео еще позанимаюсь, и, если получится более-менее кондиционно, прикреплю в зарезервированном первом комментарии. Так как я собираю урожай широким хватом, как клюкву на болоте, я далеко не всегда знаю, бездомный ли передо мной или просто прохожий с удивлением от жизни в лице, потому что и бездомные очень часто ходят с наушниками на голове и одеты вполне прилично. Потом по лицу становится понятно, скрыта ли история социальным забором, но есть еще одно мнемоническое правило: если человек берет доллар в качестве гонорара, он – почти наверняка бездомный, в противном случае следует отказ.
Как всегда, в Boston Common я снимаю своих бывших коллег-экскурсоводов, и вообще тех, кто выбивается из строки обыденности: снял паркового рейнджера, полицейского (он из всех самый нормальный, если вы понимаете, о чем я), снял участников политической манифестации, плакаты которых вместе с голосом в мегафоне боролись с Трампом и Израилем. В принципе я с ними, но у этих ребят тоже весьма специфическая внешность, они как бы из той же колоды, только этого еще не знают и как бы на марше.
Ну а в самом конце журавлиного выводка – просто фотки тех, в ком я сразу не распознал норму, но от гонорара они отказались, а еще двое просто сами подошли и попросили их сфотографировать, а потом прислать снимок на почту, что я и сделал. Был еще странный японец, если я правильно его идентифицировал (меня еще двадцать лет назад кузина учила определять японцев от китайцев или тайцев: если похож на нашего казаха – почти наверняка японец). Короче тот, в ком я заподозрил гражданина той страны, которая всю жизнь снабжает меня камерами, фотографироваться согласился, но затем попросил мою камеру и попытался снять меня самого алаверды. Но моя SigmaBF просто так кому угодно в руки не дается. Поэтому он снял один расфокус, но старался вполне по-японски (смешно, если я ошибся).
Я почти все время снимаю, потому что у меня просто нет другого выхода, меня гложет сомнение: не сказал ли я уже все, что хотел по поводу политики, войны в Украине и проблем с либералами-релокантами? Я же не на злобу дня пишу, я пытаюсь формулировать то, что никто не сказал и, скорее всего, не скажет, и то, что я сам должен облечь в формулу различения, ибо точно также нуждаюсь в этой процедуре. А таких вещей не так и много, по крайней мере, в рамках моего кругозора, а он такой, какой есть. Это про свою Таньку, которую меня просят оставить в покое, я могу повторять и твердить одно и тоже, но на разные лады. Политика проще и беднее образа одной ушедшей навсегда женщины, с чем я не могу смириться и, наверное, уже не смирюсь.
Да, она мучает только меня, а война и бульдожья хватка диктатуры упрощения, волнами распространяющей стремление все таким образом поглотить, превращает в конформиста с разными знаками если не всех, то многих. Согласие на редукцию, на подмену сложного простым это куда более сильный инстинкт, чем еда или секс, потому что он рифмуется с возможностью выжить, а уж здесь на компромисс идет каждый второй. Даже если он об этом не догадывается.
Сказать, что я думаю о Таньке 24 часа в сутки, будет преувеличением. Мне удается отстроиться, например, когда я фотографирую, если не делаю это там, где мы были вместе, а таких мест, увы, мало. Но я не случайно вцепился в новую камеру, она меня отвлекает, заставляет переключать внимание, хотя ненадолго. Вот я еду на днях по Вашингтон стрит в Олстоне, где мы когда-то жили пару лет, и мне на глаза попадется вывеска ирландского бара Irish. Baileys, и у меня мысль начинает движение. Я думаю, если ко мне когда-нибудь приедет одна наша подружка, еще по андеграундным временам, самая близкая мне сегодня, то мне ее нужно будет развлекать и так как она из Лондона, повести вот в этот бар, который совершенно необязательно хорош. Помню мы Танькой однажды пошли не в ирландский, а типично американский бар, причем специально, чтобы поесть знаменитых американских стейков. Заказали: я с кровью (Rare), Таньке – medium, чем-то запивали. Я взял в рот кусок и тут же выплюнул и попросил дожарить, Танька покорно все жевала с легкой гримаской отвращения: есть это было можно, но очень-то не хотелось. Абсолютно безвкусное мясо, ни тебе маринада, ни перца, а перец со стола – будто пеплом посыпаешь. Да, если бы ты так готовила, я бы с тобой еще тогда развелся, Танька покивала, допили что пили и оставили собачкам на разгон души. И тут же, будто кто-то открыл боковой шлюз, на меня нахлынули воспоминания, как мы в студенческую пору шлялись по пивным барам рядом с Невским, чаще всего в Жигулях на Владимирском, в Стеньке Разине (наше наименование, вывески, кажется, не было), что около Маяковской, и пили там до упора, кружек 5-6. Дым, как в парилке, но я развертываю ленту воспоминаний, чтобы повидать свою Таньку, и она там есть, но как бы просто присутствует, никогда на меня не посмотрит, будто меня как раз и нет. Так, какой-то силуэт, который сознание формирует из плохих фоток того времени, все как-то размыто, засвечено, и у меня с ней нет никакого контакта. Некоторое время назад беседовал со своим психиатром, очередной парадоксалист из нашего Питера, он меня расспрашивает о новостях онкологии, заботливо сообщает, что, когда у пациентов жизнь под угрозой, они переключаются на другую тему и с психикой становится как бы легче: мол, инстинкт выживания берет за шкирку и тащит. Но не мой случай, я и раньше никакой смерти, кроме как от тяжёлой болезни, не страшился, а сейчас и подавно. Он кивает и спрашивает, как у меня по его специальности, я говорю, что кажется неплохо, мы что-то обсуждаем, но он тянет в свою сторону: понимаете, мы пробуем новые препараты и наша цель, избавить вас от навязчивых мыслей о своей жене. Я улыбаюсь в ответ: это невозможно, в том числе потому, что я этого не хочу. Никаких навязчивых мыслей я у себя не фиксирую (хотя все дело, может, в названии), я не могу и не хочу жить без периодического возвращения свой Таньки, мне это нужно, потому что у меня нет другого способа общения с ней. И когда я думаю о ней или тем более пишу, она просто почти материализуется, я могу с ней как бы общаться, и это единственное, что меня по-настоящему увлекает. Псхиатр – человек умный, не спорит, кивает головой, принимает к сведению: наверное, размышляет, какой еще препарат подобрать, чтобы то, что я не именую навязчивыми мыслями, посещали меня реже. Но вряд ли. Спорить с моим упорством, лучше гороха поесть. Но помимо того, что я просто периодически пытаюсь проявить Танькин образ из своего же сознания, я конечно думаю и о другом. Например, как мы зависим от своих дурацких привычек. Мы тем или иным образом выбираем манеру поведения и манеру реагирования на новые события. И эта реакция кажется рутинной, ну, мол, почему нет, можно и так. И не видим, не видим наперед, что именно эта рутина в конце концов становится или может стать роковой. Вот моя Танька, которой, как вы понимаете, очень непросто жилось с таким напористым и редко тормозящим субъектом, как я. Но она пыталась противостоять и нашла, как ей казалось, хорошее противоядие: так как из меня всю жизнь рвется энергия, как рвота, если перебрали и мешали напитки в неумеренном количестве, то Танька, напротив, все абсорбировала спокойствием, призывами не спешить, не мчаться вперед сломя голову (в том числе ездить хоть чуть-чуть медленнее). И, казалось, подумаешь, тривиальная ситуация, более сильный, неспокойный, болезненно энергичный муж, и такая савана, такое тихое невозмутимое спокойствие, в виде прививки от его беспокойности. Но именно вот эта черта стоила ей жизни. Когда у нее начались первые симптомы и появились проблемы с глотанием, я не то, чтобы впал в панику (хотя Танька называла это именно так), но я почти моментально понял, как это страшно и что надо как можно быстрее обследоваться, не теряя ни мгновение. У Таньки же олимпийское спокойствие: перестань паниковать, ничего страшного, еще Фишзон-Рыс ставил мне диагноз подвздошной грыжи, это на сто процентов она. И как я не рвался из узды, не тащил ее вперед, она принципиально тормозила всеми лапами, тем более что американская медицина обернулась к нам своей жопой и смогла сделать столь необходимую эндоскопию, только через четыре с половиной месяца. Нет, я вроде делал, все что, мог, но Танька, дура, меня тормозила, и хотя я до сих пор не вижу, как можно было что-то ускорить. Но это – отговорка. Как-то это можно было сделать, и, если бы она не упиралась, может быть, мы бы ее спасли. Да, там было несколько масштабных врачебных ошибок, они не увидели закупорку сосудов, питающих кишечник, а без операции на кишечнике она была обречена. Но я все равно о другом: вот мы все имеем свой характер, он кажется иногда гарниром к нашей жизни, у нас такой, у других – другой. А потом выясняется, что именно наш характер отвечает за роковое решение, и исправить уже ничего нельзя. Вот так я – буду жить с ощущением упущенной возможности, не уговорил, не переломил упрямую бабу, и теперь ее нет, а я мучаюсь и не вижу этому конца.
Это добавление к предыдущему посту, где я снимал свой городок West Newton, и был удивлен, что фотографии получились несравнимо более красочными, нежели видели это мои глаза. Я уже предположил, что дело в камере, высветляющей и приукрашивающей снимаемое. И дабы доказать это, решил пройти по тому же маршруту с видеокамерой, которая все видит примерно так же, как мои глаза. По крайней мере, намного более похоже на реальность. И попутно сравнить, как относительно честное видео отличается от камеры, которая продает иллюзию.
Вчера поздно вечером я вышел поснимать на свою новую камеру, просто прошелся по ближайшим улицам, сделав небольшой крюк по двум мостам: по одному перешел через хайвей, по другому — вернулся через церковный парк.
Но то, что я снял, меня удивило: этого не было на улицах, по которым я только что прошел. Все приобрело избыточную красочность какого-то сказочного нарядного ярмарочного свойства, и из довольно простого, непритязательного и днем довольно убогого городка получилось что-то рекламное, обманное и притягательное.
Так как я сам не ставил перед собой задачу лакировки действительности, но мои вечерние пейзажи вдруг обрели дополнительное, я бы сказал маслянистое, пастообразное впечатление, я стал думать, как это у меня получилось.
Мне пришли в голову три, нет — четыре обстоятельства. В моей новой камере есть несколько цветовых профилей, которые я обычно не использую, а тут так получилось, что я все снял на профиль Rich, и это обернулось в темноте одновременно насыщенными и при этом какими-то мягкими и глубокими оттенками.
Я вышел между 8 и 9 вечера, когда в этой части нашего города (да и, впрочем, любой) уже нет и не может быть никаких прохожих: все рестораны и магазины, все лавки сувенирные или парикмахерские — закрыты. На улицах ни души. И город становится удивительно пустым, но из-за красок профиля — нарядным и красивым, и немного таинственным. Как всегда природа, даже городская, без людей обладает особым выражением. Куда же все делись, откуда эта пустота, таинственность и одиночество?
И еще, не последнее, но как бы предпоследнее — машины, их еще много, не сплошной, конечно, поток, но вполне достаточный, чтобы раскрасить мои картинки яркими полосами и узорами, дополняя цвета светофора и отсветы от стекол и вывесок. Это как одаренная любопытством детская рука, прикоснувшаяся к книжке-раскраске, и раскрасившая все прихотливо и случайно, но ярко, что-то подчеркивая, что-то перечеркивая, но оставаясь в рамках рекламного, сказочного послания.
И последнее, мой фотографический прием: я зафиксировал в камере все, кроме выдержки, и в темноте камера на штативе выбрала ровно полминуты, чтобы создать свои картины: полминуты все неподвижные детали плотно и точно прописывались, прорисовывались, а время, представленное огнями проезжающих машин, оставляло красные, белые и желтые прихотливые следы. Вот так я, не желая того, превратился в сказочника, который создал из своего более чем обычного городка какие-то игрушечные цветные декорации, сделавшие за меня работу, которую я перед собой не ставил.
Посмотрите на здание полиции, вывеска говорит сама за себя, но даже это здание стало какой-то уютной хижиной гномов или эльфов, но точно не служителей порядка. Да и я — кто угодно, но не добрый сказочник, разрисовывающий городские пейзажи густым и сочным акрилом. Но раз так получилось, пришлось объясняться: ведь для меня красота все равно западло, да и продавать дороже мне ничего не надо. Так что сказка и реклама чужого счастья — случайны. Их нет в моей жизни, не должно быть и на моих снимках, но они иногда живут своей жизнью, просачиваются контрабандой и, возможно, имеют право на это появление без спроса. Как бы нечаянно. И при этом сохраняясь даже при уменьшении разрешения фоток в десять с лишним раз, что я сделал перед публикацией.
Шутейные переговорщики Трампа ожидаемо не добились никакого результата. И не удивительно: ни одна из сторон не согласна на мир с кислым символическим привкусом поражения. А если посмотреть на реальность, то только за это и идет борьба, кого можно будет назвать слабым и проигравшим. Мира без поднятой руки противника алчут только те, кто находятся под бомбами, у кого от эскалации падают шансы остаться в живых, спасти детей и хоть что-то из бизнеса. И власти России, и власти Украины уверены, что символически выигрывают войну, и, хотя баллистика Путина наносит куда больший ущерб Украине, властям на Банковой никто не мешает делать акцент не на своих потерях, а на потерях противника.
Тем более, что практически весь пропагандистский аппарат (куда добровольным полком от юнармими входят российские эмигранты-релоканты) поет в унисон: украинские дроны, создавшие в России бензиновый кризис и поражающие маркетплейсы как коробки из-под обуви, якобы наносят сокрушительный удар по прочности путинской системы. Но при репрессивной авторитарной диктатуре эти издержки стоят лишь пол крутки винта давления на общество, которое и не думает восставать на власть. Восстают на слабых и обреченных, Кремль стоит прочно, как избушка на курьих ножках, и у него на это есть основания.
Формально Путин продолжает разговаривать с позиции силы, сколько бы ни старались украинские и эмигрантские аналитики принизить значение медленного, но неуклонного продвижения на линии фронта, оно есть. Даже если в пропагандистских целях в ход идут лукавые расчеты той территории, которую в ответ освободила Украина, хотя она, в основном, освободила территории, которые никто не защищал, просто передвинула границу на карте в серой зоне.
Кажется, российские релоканты-аналитики — самая благодарная аудитория для украинской пропаганды, ее самые короткие жесты с внимательной готовностью подхватываются и тиражируется под вывеской: мы ломим, гнутся шведы.
Я уже устал повторять, что эмигрантская пресса в незавидном положении, она не может себе позволить объективный анализ, только в проукраинском ключе, что в итоге играет на руку и Путину, его режиму и борьбе Зеленского за власть, которая кончится вместе с войной.
Ведь чем пропаганда отличается от аналитики? Очень просто: в ней нет белого и чёрного, добра и зла, есть лишь силы и процессы, которые анализируются. Как только на картину накладывается моральная матрица, как из анализа вытекает аналитичность и остается пристрастность, которую не скрыть как уши зайца. То, что таким образом продвигается эскалация, все более далекая от мира, камуфлируется лозунгами, что мир должен быть не абы какой, а справедливый и с гарантиями безопасности Украине в будущем.
Поэтому с садистическим наслаждением муссируются кадры ударов Украины по российским объектам, якобы в русле все того же ожидания обрушения российской экономики и долготерпения общества. Хотя все происходит ровно наоборот, эти удары вызывают по большей части лишь ожесточение, и мир вряд ли приближают.
В эмигрантской прессе с самого начала звучал один и тот же пропагандистский тезис, что эта война нужна только Путину для удержания власти, и «простые россияне» (не знаю, даже кавычки не передают иронию и неточность словоупотребления) просто распропагандированы и безвольно следуют за жестокой волосатой рукой власти.
То, что это не так, что при всей преступности начатой войны, ибо нет оправданий для агрессора (то есть, конечно, есть, например, у самого агрессора, но мы исходим из современного юридического порядка, по которому любое начало войны — преступно), но между первым днем свадьбы и ссорой после адюльтера – большая дистанция. Но это не означает, что его мотивы высосаны из пальца и общество подчиняется, как любовница в пушкинском стихотворении, что оживляется все боле и делит пламя поневоле.
Ничего подобного, просто эмигрантской аналитике (здесь те же иронические кавычки) выгодно делать из российского общества собрание безвольных и, как громко шепчет украинская пропаганда, генетических рабов. Конечно, это не так, и, хотя война ничего не оправдывает, достаточная часть российского общества со скрипом, но признает не только осмысленность, но и справедливость войны.
Я о тех, кто, далеко не всегда пребывая в восторге от Путина и его власти, внимательно и одобрительно воспринимали его доводы о том, что НАТО (Запад) обманул Россию в минуту ее слабости, и продвинул свои границы к территории России, хотя — да, на словах, но кто мог не верить словам уважаемых демократических лидеров в самом начале горбачевской перестройки, когда Запад рифмовался с перламутровым и слепящим глаза раем.
И это не только имперцы с замшелым комплексом великодержавия, хотя и таких в России немало. Но просто государственники, для которых территория — сакральна и уникальна, как жир на холоде или тулуп на морозе. Еще раз: война преступна, Путин — агрессор, но российское общество не стадо безмозглых баранов, ослепленных кремлёвской реваншистской пропагандой. Там много и таких, кто считают войну справедливой, потому что Украина при помощи Запада, по их мнению, украла исконно (как хороше это слово, пахнущее исподним) русские территории, которые принадлежали России несколько веков против нескольких десятилетий, когда Украина получила их внутри малозначимого перераспределения земель. Причем внутри одного советского котла, где морковку от кильки в красном томатном соусе сразу и не отличить.
Да, пока Украина была как бы рядом и шла более-менее в одном с Россией потном строю, это не имело значения. Но когда Украина решила свернуть на боковую тропинку в волшебный лес, это было интерпретировано как воровство. Взял, типа, поносить, а вот уже и самолёт подали в Шереметьево, машет на прощания рукой и летит в свой рай с нашим пиджачком на худых плечах.
Для украинских и эмигрантских пропагандистов все эти доводы якобы разбиваются вдребезги об утверждение, что по международному праву после Беловежского соглашения и Крым, и Донбасс — официально признанные — том числе и даже прежде всего Россией — украинские территории. Это так, но справедливость и международное право — два разных рукава парадного костюма. И если вы честно, а не желая растекаться в пропагандистских руладах, хотите анализировать такую тонкую материю, как поддержку кровавой и разрушительной войны, то должны быть честны по отношению к анализируемому субъекту. А он, многострадальное российское общество, состоит из разных людей, в том числе таких, для который Украина — вор, обманщик и убийца (в том числе после 2 мая 2014 по одесскому календарю). И когда Зеленский утверждает, что ему нужен справедливый мир, миллионы в России недобро улыбаются, уверенные, что пусть не международное право, но именно справедливость на их посконной стороне.
Конечно, в черно-белой картине мира удобно делать акцент на том, что возвышает, как обман, всегда побеждающий тьмы низких истин. Но одна из них как раз и состоит в том, что справедливость — умозрительная и субъективная инстанция, как душа, и делать из людей ничтожных рабов и безмолвных баранов — траченная молю материя с уже просвечивающими дырами.
Это я к тому, что, осуждая Путина за агрессию, я столь же определено осуждаю тех, кто стремится выдать заслуженную мать героиню по причине слабости на передок за целку. Если вы, типа, за мир (на самом деле, конечно же, нет, не за мир, а за продолжение банкета, куда к ним под лестницу приносят кое-что с барского стола), то надо перестать изображать мир черно-белым, упрощать, опошлять и принимать то, что вас пугает, за прореху на человечестве. Увы, если мы противопоставляем международному праву справедливость, то она у всех разная, как лоно, из которого все вышли.
Я пишу этот текст уже после того, как снял и смонтировал видео про Бостонский колледж и его кампус на Честнат-Хилл. Вчера у студентов был праздничный вечер, типа, встреча с университетом и знакомство. Я поснимал на свои камеры, посмотрел, комментируя увиденное, и неожиданно начал сравнивать, оттолкнувшись от самого внешнего – атмосферы сексуальности. Вообще-то ситуация нам хорошо знакомая, конечно, в России было и есть все иначе, там другое личное пространство, которое, без сомнения, зависит от времени и временем модулируется, но все равно есть о чем подумать.
Я очень хорошо помню, как это было у нас на первых курсах, это было в ранние 70-е, вокруг начинался русский рок, то есть много что начиналось и продолжалось. Но если говорить о студенческом времени, то так получалось, что мы почти каждую неделю ездили куда-то на институтские танцы. Редко, когда пробираясь через главный вход, а в основном в окна, которые нам кто-то открывал, через пожарный выход, минуя охрану или вместе с игравшей группой. Которых уже было много, но как раз русский рок тогда делал буквально первые шаги, разве что Рекшан Володя со своим «Санкт-Петербургом» уже играл на химфаке университета. А у других в программе были только каверы. Но ходить на институтские танцы было столь же необходимо, как получать другую духовную пищу, ее через несколько лет сменит андеграундная поэзия и вторая культура, но на первых курсах это была еще музыка.
И я вчера, глядя на молодых людей и девушек, симпатичных, каких-то вымытых и очень чистеньких, если сравнивать их с хипповой модой первой половины 70-х, я вспомнил время и чуть-чуть более позднее, когда я был уже в ленинградском андеграунде, уже был уволен из всех музеев и библиотек, в которых я работал, и познакомился с кочегаркой. Где в свою очередь и имел возможность наблюдать различных западных девушек, они – в основном это были славистки – приезжали из разных городов и городков Европы, и попадали в атмосферу, от которой у них почти мгновенно сносило крышу. Дело было не только в том, что молодые мужчины вели себя совершенно иначе, нежели их сверстники в Европе. Куда более раскрепощенно, брутально, но даже не только в сексуальности, как выяснялось, куда более притягательной для европейских девчушек, а вообще в атмосфере жизни.
Да, конечно, нашей совковой жизни, но они-то попадали в веселое подполье, где царила неформальность, та самая неформальность, которая и есть главное достоинство русской жизни при любой власти. После скучных, чопорных европейских нравов они – эти девушки из провинциальной Франции или Германии — попадали просто в сплошной и увлекательный водоворот, где высмеивалось все, от советской власти и культуры, до правил поведения и способов общения между полами.
Для многих это кончалось замужеством, они влюблялись, выходили замуж, спасали своих избранников, увозили их к себе, потому что они знакомились с западниками, презиравшими советскую жизнь и мечтавшими о Европе. Я не знаю, как складывалась их дальнейшая судьба – выдерживали ли эти отношения испытания временем и совсем другим социальным пространством, не разочаровывались ли, не разводились с досадой на свою девичью наивность, или, напротив, жили легко и радостно. Важно не это, вот я посмотрел на то, как внешне выглядит сексуальность в современной юной Америке, и, естественным образом подумал о том, какая бы власть ни была на нашей родине, в ней всегда есть место уникальной русской неформальности, стихийному анархизму, высмеиванию авторитетов, тому варианту свободы, который, может быть, и не свобода вообще, но что-то что прельщало и будет прельщать еще многих.
Вот так сходил на кампус американского университета, поснимал людей и архитектуру, и задумался об архитектуре нашей внутренней жизни, которая никому не видна, ибо она там, внутри, под множеством покровов и перекрытий, но она бьется как голубая полупрозрачная жилка на руке, потому что живая и ни на кого не похожа.
