Возвращение

После моей поездки в Армению-Грузию и трех недель, проведенных с друзьями, я получил как бы укол анестезии. Я помнил, что живу теперь без своей Нюши, но я не мог на этом концентрироваться, да и невежливо, типа, горевать на людях, и это пошло мне на пользу.

Конечно, когда я вернулся, постепенно начала возвращаться и та спазма чувств, которая была и раньше, но само ощущение от этой спазмы стало другое. Я все также, проходя мимо открытой двери в ее комнату, всегда вглядываюсь, ищу ее на всякий случай и понимаю, что продолжаю ее ждать. Не знаю, как я это представляю, просто ощущение какой-то ошибки и несправедливости, какой-то моей ошибки и вины, меня не отпускает, мне хочется что-то исправить, переиграть, хотя порой это спазматическое мимолетное ощущение. Как занавеска от сквозняка.

Точно также я вижу Таньку везде, где мы бывали в городе, потому что я езжу примерно по одним и тем же маршрутам. Я не говорю о той скамейке возле реки, где мы часто сидели вместе и где я развеял ее прах. Но я почти каждый день проезжаю мимо госпиталя, в котором она провела последние недели своей жизни и где умерла.

Но ведь это был госпиталь, в который мы ездили и просто на прием к ее врачу или тем или иным специалистам. А когда ей диагностировали — не могу не повторить, с преступным опозданием — рак пищевода, мы пару месяцев ездили в местный раковый корпус, он просто флигель рядом с главным входом в больницу. И я помню, как по началу все было оптимистично, как Танька всегда одевалась как на праздник, как я ее привозил и парковался или просто отпускал, в потом — если впереди была процедура длительностью несколько часов — приезжал забирать.

Так вот здесь и в других местах, когда я теперь проезжаю мимо, я вижу ее, вижу ее желтый шарфик, у неё было много разных шарфиков, но я почему-то чаще вижу желтый. Вижу ее прическу, хотя она укладывала волосы только после парикмахера, то есть у парикмахера, к которому ездила раз в три-четыре месяца, но она просто мелькает в моей памяти, накладываясь силуэтом на уже знакомый антураж. И все. Мелькнула, уколола, пропала.

Так вот что я ощущаю после возвращения — она начала таять. То есть я все еще ее обязательно вижу, не только возле парковки перед раковым корпусом, но и возле магазина в Вабоне, и на спортивной площадке по пути домой, где мы часто гуляли, обходя футбольное поле по периметру. Потому что я езжу одними и те же маршрутами, что и раньше, но ее облик — я это замечаю — становится прозрачней, быстрей исчезает, растворяется. И мне хочется этому препятствовать, потому что это и вроде бы то, на что я и рассчитывал, что мне должно когда-нибудь полегчать. И мне становится легче, но только с одной стороны. А с другой я хочу, я ищу боли, я не хочу, чтобы она уходила, чтобы я остался совсем один, и я понимаю, что это плата за ее прозрачность, за то, что она растворяется как сахар или сода в воде моих дурацких будней, что я вижу ее не так отчетливо, детально, как раньше.

Если сравнивать это с фотографией, то она теряет фокус, она есть, но чуть размыта, и я всеми силами препятствую этому стиранию Таньки из моей памяти и замены живого (или почти живого) облика на какой-то недорисованный абрис.

Потому что жизнь моя не изменилась. Я также сутками сижу в четырёх стенах, так как по возвращению впал в простуду, из которой не могу выбраться. А, значит, не хожу в бассейн, ни разу не был возле нашей скамейки у реки. И только собираюсь, как только буду чувствовать себя лучше. Или соберусь с духом.

Моя надежда на розового трогательного щенка породы голого американского терьера не оправдалась. Я сразу по приезду написал заводчике, потом позвонил — она не отвечает. Щенок висит на сайте Good Dog и предлагается к покупке, но мои месседжи даже не прочитаны. У меня был и есть сотовый телефон заводчицы: я писал и звонил ей, оставил месседж на автоответчике, подтверждая, что в любой момент, удобный для неё, готов приехать и забрать щенка. Не отвечает. Плевать, что не вежливо. Видно, что-то случилось, щенок или кто-то в семье заболел, или она так привязалась к этой собаке, что решила его оставить. Это ее право, но почему не сказать об этом прямо?

В любом случае — компаньон, который бы забрал бы лишнюю часть моей жизни, так и не появился. И так как я еще не вылез из противной простуды, то даже думать о другой собаке мне невозможно.

Есть во всем этом какая-то система — в том, что жизнь вроде незаметно, но старательно, настойчиво отрезает от меня все и всех. Я перестал фотографировать, потому что для этого должен ехать в Downtown Boston и брести по маршруту, где все еще больше будет пропитано моей Нюшей, а мне больно даже думать об этом. Но и отчетливое вмешательство режиссера трудно не заметить. Да, очень может быть этот режиссёр — просто часть моей натуры, которая, несмотря на те мучения, которые вроде делают меня мягче, все равно в других ее частях остается такой же непреклонной и высокомерно непримиримой. Это, как если бы какую-то мою часть охватила гангрена, ну не гангрена — воспаление, болезнь, меняющая структура ткани, но та часть, которая пока здорова — все равно такая же, как была раньше.

Мне все равно. Если то, что происходит, размягчит меня как кожу сапога кирзового вазелином, значит, размягчит. Мне, собственно, не за что держаться. Поэтому я держусь за боль, которую мне все еще причиняет моя Танька своим нелепым уходом, то есть я, одновременно, и борюсь с этой болью и не хочу ее потерять, потому что все равно ее нечем заменить. Только пустотой.

А если беспокоишься за меня – возвращайся.