Из-за своего затянувшегося путешествия на Кавказ я пропустил большое число политических событий, в частности, почти месячной давности статью Славоя Жижека и буквально недавнее интервью Собчак Зинаиде Пронченко.
Но о статье Жижека в русскоязычном сегменте писали так мало (и понятно, почему), что я решился вернуться к его выступлению, потому что актуальности оно не потеряло. Сразу скажу о том, что меня удивило, а я знаком с Жижеком лично и участвовал с ним в общих конференциях. В частности, на конференции, устроенной Борей Гройсом в Берлине в самом начале века, где Жижек лестно отзывался о Ленине-Сталине: не в смысле оправдания репрессий, а как инициаторов модернизации в России. Хотя это было все равно вызовом и скандалом.
Так вот главное мое удивление от текста Жижека – в нем нет агрессивного, провокативного вызова, все инвективы, им припомненные и складируемые, не отличаются от того, что говорят другие, а его общий вывод, типа, надо защищать либеральную демократию от правой фундаменталистской контрреволюции, выглядит просто банально и не вполне верно. Почему – скажу ниже.
Очевидны и главные положения текста Жижека. Что Трамп ничему не отличается от Ирана, только, конечно, намного опаснее, как снежная лавина и заледенелая ручка двери. Потому что Трамп занимается кастрацией цивилизации, что многократно было повторено им и его командой в качестве главной своей цели, обозначенной, как «стирание цивилизации». Именно необходимость противостоять этому цивилизационному самоуничтожению и приводит Жижека к довольно банальному совету защищать либеральную цивилизацию, как экзистенциальную задачу. И здесь я не могу не отметить неожиданную наивность и банальность парадоксалиста Жижека: либеральная демократия и либеральная цивилизация – не есть абсолютное добро даже в ситуации атаки на нее правых фундаменталистов от Путина, Нетаньяху, Бориса Джонсона, руководства Китая и многих других (разве что Орбан счастливо спустился на несколько ступенек вниз по лестнице, идущей наверх).
Более того, именно принципиальные ошибки либеральной демократии, которые она до сих пор не состоянии осознать, и привели к правому повороту. Поэтому результирующий вывод Жижека, что мы нуждаемся в революции, которая в его рецепте собирает все наиболее общие места – от всемерного противостояния России в ее попытке захватить или поставить на колени Украину до противодействия правому интернационалу, во многом — тривиальны и вряд ли работоспособны. Что доказывает, например, политическая компания американских демократов накануне выборов в ноябре, в котором они концентрируется исключительно на критике Трампа (типа, надо снимать с пробега идиота), а стоило бы на собственной позитивной программе по исправлению своих же ошибок, на что у них явно не хватает политической воли.
Теперь о том, почему русскоязычные релоканты практически проигнорировали статью Жижека. Они сегодня смело (хотя и односторонне) критикуют Трампа, приплюсовывая его к Путину, но больше за его неприязнь к Зеленскому и нескрываемое уважение к российскому автократу. И, как следствие – холодному отношению к Украине, которую, будь его воля, он бы без колебаний отдал российскому диктатору, потому что это еще больше разрушило бы ненавидимую им либеральную цивилизацию.
Но есть вещи, которые для либеральных релокантов – табу: это критика Израиля. А Жижек утверждает, что режим Нетаньяху превратил Израиль в одно из самых опасных государств мира, переформатировав израильское общество и трансформировав бывших жертв Холокоста в наиболее титулованных сегодня расистов. И это для Жижека никак не менее серьезный вызов, чем Трамп, который, без соменн6ия, наивней и глупее любого другого автократа, которого превосходит присвоенной им властью.
В своей критике Израиля Жижек ссылается на израильского историка Юваля Харари, характеристика которого современного Израиля настолько показалась Жижеку точной, что он привел его цитату, говорящую о метаморфозе Израиля, осуществившего дрейф от либеральной демократии к правому и невероятно жестокому варианта консерватизма (я ее повторю с небольшими сокращениями:
«Иудаизм выжил, он стал мировым чемпионом по выживанию в условиях катастроф. Но он никогда не сталкивался с катастрофой, подобной той, с которой мы имеем дело сейчас, — а это духовная катастрофа для самого иудаизма. Наихудший сценарий, который сейчас воплощается кампания этнических чисток в Газе и на Западном берегу, которая может привести приведет к изгнанию двух миллионов, а может и больше, палестинцев. Оттуда выползет создание Великого Израиля, распад израильской демократии и создание нового Израиля, основанного на идеологии еврейского превосходства. Поклонение тому, что на протяжении последних двух тысячелетий было совершенно антиеврейскими ценностями».
Можно поспорить с Харари, потому что все программа правого поворота и жестокости к чужим была заложена в первоначальной идее Израиля, как еврейского государства. Этническую исключительность попытались приструнить прилагательным «демократический», но это фиговый листок: демократия для своих, а остальным необходимость считаться с нашими интересами вне оглядки на международное право и осуждение той самой либеральной демократии, которая и допустила трансформацию Израиля из государства бывших беженцев и жертв в жестокое и беспощадное государство, которое сегодня, по мнению того же Жижека, опаснее даже Трампа. Потому что Нетаньяху научился манипулировать Трампом, интеллектуальных способностей которого не хватает на то, чтобы видеть опасность, в которую он погружает в том числе и свою власть.
Причина, по которой российские эмигранты, не в состоянии критиковать Израиль и ставить его в один ряд с Путиным, Трампом и иже с ними, понятна. Хотя я предпочел бы подробнее это проговорить при анализе беседы Зинаиды Пронченко и Собчак. Это и собственные правые убеждения, приведшие будущих релокантов в ряды поддержки бенефициаров перестройки, а потом и власти и вообще почти всех тех сильных и потенциально способных платить гонорары за их интеллектуальную поддержку. И огромное влияние еврейского лобби в самой среде либеральных эмигрантов (хотя либеральны они только в отношении к Путину, а так остаются правыми либералами, как те же республиканцы в Америке). И даже нарастающая критика режима Нетаньяху в Европе не может изменить их позицию, которая остается фундированной еврейским национализмом самого примитивного свойства. И тем, что именуется влиянием референтной группы.
Но не смотря на все сомнительные выводы, к которым приходит Жижек, призывая, взяться за руки друзья, чтобы не пропасть по одиночке под пятой Трампа, Нетаньяху, Путина в их стремление кастрировать цивилизацию, статью Жижека можно рассматривать как синопсис сегодняшних актуальных и действительно серьезных проблем. Вот только не выбор правильной стороны в виде либеральных демократов способен остановить этот опасный правый поворот, а трансформация политики самих либеральных демократов, чьи ошибки и запустили правую контрреволюцию, как цивизационный вызов описанный в статье Жижека.
Первая неделя в Тбилиси совершенно не похожа на неделю в Ереване и окрестностях. Я буду стараться избегать лобовых сравнений, потому что они самые удобные и яркие. И именно поэтому сомнительные. Однако то избыточно серьезное с очень простым фундаментом, что оставила после себя Армения, хочется уподобить Древней Греции, у которой тоже демократия была только для своих, а рабы как бы не помещались в рамку и поэтому работали за ее пределами. Но неужели Грузия — Древний Рим, который не читки требует у актера, а полной гибели всерьез?
Нет, конечно, противопоставление Греция — Рим не работает, потому что оно качели, приподнимая одно, опускается другое, а нам это не нужно. Но почему в Армении я был как бы в гостях, ни о чем не думал, ни с чем не сравнивал, только удивлялся близости христианских идеалов. А в Грузии почти сразу ощутил себя дома, и мне от этого стало худо: ото всей этой жизни на продажу, этого туристического Рая, в который превращен старый Тбилиси с сотнями ресторанчиков, винных лавок, магазинов сувениров. И, конечно, с сотнями тысяч руссоязычных релокантов, которые одновременно дойные коровы и образцы для самоутверждения тех, кому платят на самом деле так мало, что выпить ежедневно можно, а жить с семьей проблематично. И надо показывать небогатым гостям, как дорого им стоит это гостеприимство и безграничное хлебосольство за их же счёт.
Плюс я опять не столько стал видеть свою Таньку, сколько ощущал ее опять очень близкой себе. И не только потому что несколько раз окликал свою подружку именем другой умершей женщины, но тбилисская жизнь заставляла ощущать, что она где-то совсем неподалеку. Либо у этой цветной стены из широких и узких платков, один из который она могла бы купить, или в этом ворохе недорогих серебренных украшений в лавках древней Мцхеты, и мне хотелось найти ей что-нибудь по вкусу. Хотя она почти никогда себе ничего не покупала, потому что действовал какой-то мораторий по покупку новых вещей, не нужных для старой жизни. И я опять бился как птичка в ловушке или руках, пытаясь справиться с иллюзией или ложным видением.
Мы же бывали с ней в Грузии, мы были с ней на этом празднике из сверкающего дешевым блеском солнца на оттеняющем фоне из красного вина, желтого песчаного хлеба и южных фруктов, и я не мог избавиться от искушения ощущать ее ложную близость вместо горького отсутствия.
Мы неделю прожили в Сололаки, соединявшем древность и ветхость с туристической резвостью, а потом перебрались совсем в другой район, Ваке, где нет обмана и дурмана, но нет и той Грузии, которую все ищут за легкость встречи и дешевое расставание. А если нет туристического бума, нет и праздника с легкими слезами на глазах — просто жизнь без обмана и иллюзий, но зато втридорога, как всегда, если сам платишь за себя.
Было несколько картинок, которые стоит проявить. У подъема к нашей квартире в Сололаки на второй или третий день начался ремонт дороги — не самой дороги, как таковой, а какой-то прохудившейся коммуникации, кажется из воздушного газа, и это была картина, близкая к тому, как казаки пишут письмо турецкому султану. С утра до вечера на краях вырытого котлована стояли толпы людей, в которых идентифицировать инженеров и прорабов в отличие от зевак и наблюдателей нам было невозможно. Но точно было одно — говорили здесь в миллион раз больше, чем работали. Говорили, молчали, смотрели в эту прореху на человечестве и чесали репу, но не работали. Мы так и не поняли, неувидели конца этой эпопеи, мы переехали в другой район раньше, чем вынуждены были по пару разу в день проходить мимо, с удивлением рассматривая склад разнокалиберных труб и лица озабоченных мужчин, не решающихся броситьс в бурный поток и начать все-таки работать, а не думать над загадкой жизни.
Была еще одна малохольная подсказка: официанты в многочисленных ресторанах, понимая, что перед ними то или иное обличье русского человека, подав заказанную еду и вино, постоянно желали нам «приятного». Желали прилагательного с опущенным существительным, аппетит выпал, как перо из вставочки, этого слова я не слышал ни разу, зато нас провожал на трапезу эпитет чего-то хорошего и нарядного, ставшее просто приятным. «Приятного» говорил наш вестовой и ведущий в закрома грузинской кухни, и он, кажется, гордился этим сокращением, как остроумной шуткой. «Приятного» напутствовал он нас, и мы действительно отправлялись в путешествие по кисельным рекам и медовым берегам грузинского застолья, и ощущали, что только что пообщались не с Грузией как таковой, а вот с таким безлошадным ее образом из одного оставшегося прилагательного, без чего-либо более существенного, чем это обрезание.
И все же, несмотря на более, возможно, красочную и яркую изнанку грузинской жизни по сравнению со сдержанной армянской прямотой, мы возвращались как бы отчасти домой после сложного разговора в армянском варианте общения, оттенявшего наше несовпадение и наш восторг вместо грузинских объятий и гирлянды высокопарных слов. Грузия — возвращение домой, где нет никого из близких, все умерли или уехали, а Грузия продолжает стоять на берегу и со слезой в очах махать нам приветственно платочком. Встречая нас прошлых, попавших в безвозвратно потерянное детство: и больно, и грустно, и все равно громогласно — мы входим в прошлую воду, в которую вроде бы невозможно входить дважды, но праздник длится, пока в кошельке звенят монеты, и все заняты своими ролями, от которых, возможно, устали, но других все равно нет. И уже никогда не будет.
Хотя я хотел написать о статье Славоя Жижека, но, скорее всего, напишу о ней в следующий раз, потому что сегодня я должен сказать, что мы переехали из Еревана, где прожили неделю, в Тбилиси, в котором собираемся пробыть две недели. Ереван, а еще больше армяне мне страшно понравились, армяне даже больше Еревана и вот почему.
Я прилетел в Ереван первым, полпервого ночи 9 апреля, это при условии, что я вылетел из Бостона вечером 7 апреля. То есть с бесконечной пересадкой в Стамбуле, я летел две ночи и один день, но я летел против хода времени, поэтому так долго.
Так или иначе еще через час я оказался в самом центре Еревана на улице Баграмяна дом два, буквально рядом со знаменитым Каскадом, где, в частности размещался знаменитый музей древних рукописей Матенадаран, который мы скоро посетим, чтобы убедиться, что уже сама архитектурная иерархия со входом на втором этаже задает соотношение между маленьким человеком и величием духа, в частности — письменности, которая упирается в небеса. И все для утверждения этой пропорции.
Но сначала надо было войти в квартиру, которую мы сняли, а это оказалось почти невыполнимой задачей. Передо мной был фасад дома Баграмяна 2, а я, наверное, слишком долго прожил в Америке, чтобы сообразить, что в доме может быть вход не только с парадного подъезда, но и со двора. У меня был тяжелый чемодан, на нем тяжелая кожаная сумка, на плечах не менее тяжелый рюкзак. Так как я, кроме разной фотоаппаратуры и даже портативного света (ибо прошлым летом в Усть-Нарве, где я гостил у своей подружки, я через день писал тексты и записывал ролики), у меня было с собой два айпада, большой и мини, который я собирался отправить моему другу детства в России, тяжелый MacBook Pro 2015 года на Intel, но более, чем достаточный почти для любой работы со своим Retina дисплеем, предназначенный для подарка своему другу,что должен был приземлиться в ереванском аэропорту через несколько часов после долго путешествии из России в Берлин и Амстердам, и еще разные вещи.
Короче, с тяжелым багажом я хожу вокруг да около дома на Баграмяна 2 и ищу вход в квартиру, где у дверей первый сейф с первым ключом, а если подняться по лестнице — будет вторая дверь со вторым ключом во втором сейфе. И все это сопровождается фотографиями, не имеющими ничего общего с тем, что я видел перед собой.
Я с чемоданом, сумкой и рюкзаком ходил вдоль дома на Баграмяна 2 и не находил входа в квартиру. И вот тут я первый раз столкнулся с армянами. Полвторого ночи в Америке вы вряд ли встретите одного человека раз в несколько часов даже в самом центре города. Здесь же люди появлялись один за другим, несмотря на поздний час. Более того это были молодые люди, которые на мой вопрос, не знают ли они, где находится такая-то квартира по адресу Баграмяна дом 2 (вдруг они мои новые соседи), отвечали так, будто в этом вопросе среди ночи нет для них ничего удивительного. Очень молодые на вид люди выслушивали вопрос от человека с чемоданом, сумкой и рюкзаком и сразу с какой-то спокойной доброжелательностью включались в поиски пропавшей квартиры. Они ходили вместе со мной вокруг дома, не находили квартиру, но не прекращали поиска.
В этой совершенно непонятной мне готовности помогать в середине ночи незнакомому человеку было что-то мне неизвестное и непонятное. Я испытывал ужасное неудобство, мне было страшно за то время, которое тратили на меня случайно встреченные мной молодые люди. Но меня более всего изумляло даже не то, что они нашли в конце концов эту чертову квартиру, а то, насколько они готовы были включиться в этот поиск с какой-то неисчерпаемой доброжелательностью, которую я просто не встречал в этой жизни.
Сразу скажу, чтобы не повторять это еще раз: это была не ночная случайность, когда я вроде как неожиданно попал на каких-то невиданных ночных доброхотов. То же самое происходило и днем, стоило кого-то спросить, как пройти туда-то, как человек со спокойной готовностью сначала объяснял и показывал, как именно пройти, а потом, видя, что мы не до конца все поняли, предлагал нас проводить до места. Невозможно себе представить, что эти люди не шли по делам, что у них всегда в запасе был вагон времени, но смысл все-таки был в том, что армяне в Ереване за неделю нашего здесь пребывания демонстрировали невиданную по крайней мере мною доброжелательность по отношению к незнакомому человеку и готовы были помогать бесконечно. Скажем так, причина для изумления.
Кстати, в предпоследний день, чтобы армяне не казались нам медом, с верхнего этажа спустился незнакомый пожилой человек, который на радостное приветствие моего друга ответил сверканием глаз и то ли рычанием, то ли ржанием, чтобы восстановить реальность в том равновесии, в котором она обычно находится.
А так каждый день мы отправлялись либо гулять по городу с очередным сопровождающим, показывающим нам наиболее известные достопримечательности, либо ездили по этим достопримечательностям на специально арендованном автомобиле, если сами достопримечательности были в близлежащем пригороде.
В результате мы много чего посмотрели в самом Ереване, а также на выезде, в частности, храм Гарни и монастырь Герард в ущелье реки Азат. Но их нам пришлось осматривать при таком сильном дожде, что мы, несмотря на зонтики, через полчаса были мокрыми если ни с ног до головы, то так прицельно, что это было только хуже. Причём ни мой американский телефон, для которого я купил дополнительный роуминг, ни британский телефон нашей подружки, ни понятное дело российский номер нашего общего друга не работали нормально без вайфая, и мы должны были общаться через телефон нашего водителя, который после Гарни и Гегарда, но минуя Симфонию камней, к которой из-за дождя мы просто не могли подойти, отвез нас греться с ближайшую лавашную, где лаваш делали по старинке в какой-то каменной яме. А мы потом ели этот лаваш с зеленью, помидорами и козьим сыром, запивая его чаем, а наш приятель яблочной водкой. Плюс неизменное армянское благодушие.
Нам повезло только в самый последний день, когда моя двоюродная сестра Юля с мужем Женей, живущие в городе Аштарак более трех лет и занимающиеся здесь собственным кукольным театром, повезли нас в монастырь Хор Вирап в Араратской долине в нескольких сотнях метров от азербайджанской границы. Это был наш последний день в Армении и этот день оказался солнечным. Мы ехали долго, но увиденное стоило того. Представьте себе огромную чашу, окруженную со всех сторон горами, одна из которых малый и большой Арарат со снежными вершинами, а с других сторон другая, безымянная для нас череда бесконечных гор. А в середине этой низменности или чаши — каменная гора с древним монастырем на ней, в котором один из главных армянских и православных святых Георгий Просветитель 13 лет находился в заточении в конце второго века нашей эры в глубокой каменной яме глубиной более 6 метров. В эту яму можно было спуститься, но для этого надо отстоять приличную очередь, которую мы по нетерпению не отстояли, попробовали спуститься в находящуюся рядом яму поменьше. Но и это нас не вдохновило, потому что больше походило на акробатику.
История Григория Просветителя в какой-то мере симптоматична, сначала за веру он был брошен царем Армении в яму, наполненную змеями и скорпионами, а когда царь неизлечимо заболел и вылечить его ни у кого не получалось, вспомнили о Григории, который по идее должен был быть давно умершим, если бы не нашелся добрый человек, подкармливавший его все эти долгие 13 лет. Короче, Григорий оказался жив, его достали из ямы, он вылечил царя, который из благодарности решил креститься вместе с царицей в 301 году, после чего Армения стала первой христианской державой в мире.
Но я не уверен, что именно эта история подействовала на нас наиболее сильным образом. В конце концов определить долю реальности этой легенды сегодня невозможно, хотя ее рассказывают с простодушием рассказа о случившемся вчера. Но было то, что не требовало проверки на детекторе исторической лжи. Это удивительная и простая символическая сила самого пейзажа. Яркий солнечный день. Огромная в десятки километров во все стороны света чаша, отороченная грядой высоких гор, отчасти со снежными вершинами, как Арарат, отчасти просто высоких и чёрных на горизонте, что вызывало ощущение какого-то сообщения, чреватого комбинацией детскости и простоты. Это было высказывание, которое легко прочитывалось, но понималось настолько многозначно, что оказывалось во многом схожим, но и принципиально другим у смотрящих на одно и тоже с высоты высокой каменной горы, на которой стоял монастырь Хор Вирап.
Что же мы видели: все те же точные подробности любой собственно жизни. Внизу, рядом с одной из сторон монастыря располагалось кладбище, которое с высоты, с которой мы на него смотрели, казалось игрушечным. Как игрушечными были ряды торговцев сувенирами рядом с ними, парковка машин, как и какие-то постройки и дома рядом и дальше до горизонта. Но игрушечными были и невысокие кусты, и трава, которыми отделялись границы монастыря от легко различаемой на расстоянии всего нескольких сот метров границы с Турцией. Ее отделяла от Армении полоса редкой изгороди, за ней дорога, по ней изредка проезжали машины, скорее всего, пограничников. Потом еще более игрушечное продолжение долины, которое на горизонте переходило в снежное предгорье большого и малого Арарата, закрытые чередой низких, густых белых облаков Ватто, которые исправно двигались справа налево, но все равно неизменно закрывали вершину и склоны горы Арарат, являвшейся святыней Армении, находящейся на территории Турции.
Но игрушечными была и оборотная сторона пейзажа, та, что располагалась за спиной. Дороги, развилки, светофоры, дома, редкие человеческие фигурки, такие же маленькие машинки, какие-то лесные или кустарниковые массивы, потом опять пастбища или равнины, еще не яркие столь поздней весной с преобладанием холодной погоды. И кто-то вспоминал Брейгеля Старшего с его увлекательной диспропорцией между маленькими человеческими фигурами и величием природы, или Босха, увлеченного изнанкой нашей жизни. Но в любом случае это было одновременно простое, но никогда не однозначное сообщение о смысле нашей жизни, в которой смысл то есть, то нет. Но что-то есть наверняка, как в нашем недельном путешествии в Армению, потому что ни в России, ни в Америке нет ничего похожего на Армению, и собственно, чтобы убедиться в этом, мы сюда и приехали. И вид с вершины горы с монастырем Хор Вирап для этого подходит лучше, чем что-либо другое. Смотришь и гадаешь: в чем значение увиденного, потому что увиденное несоизмеримо, собственно, ни с чем, хотя и похоже на все остальное вместе и сразу.
Когда пишут о Трампе и критикуют его, часто попадают в несколько банальных ловушек. Например, делают акцент на его неочевидных умственных способностях и его психической неадекватности. Но на самом деле проблема, конечно, в другом.
Если посмотреть на других правых автократов: Путина, Орбана, Лукашенко, бразильца Болсонару, аргентинца Хавьера Милейя, еще раньше Берлускони или вероятного победителя будущих выборов в Британии Найджела Фаража (не говоря о громогласных злодеях прошлого века с социальной или национальной утопией наперевес), то они все в разной степени самоуверенные и неумные шуты. В каких-то случаях (и до поры до времени) скрывающие свою неадекватность, как тот же Путин, но все равно их политика кажется оппонентам безумной, а сторонникам – вполне последовательной.
Важно, что их умственную несостоятельность и психическую нестабильность видят только их критики, оппонирующие им, а вот то, что именуется своим собственным электоратом, либо не видят эти компрометирующие свойства, либо интерпретируют их прямо противоположным образом. Как яркость и антисистемность, как особый вариант правдивости, неотделимый от нарушения канона как политического поведения, так и вообще правил хорошего тона.
Имеет смысл отметить, что именно правые, радикально консервативные убеждения ведут за собой этот узнаваемый комплекс поведения мрачных или даже злых шутов, позволяющий подозревать их в психической нестабильности и умственной несостоятельности.
И хотя мы видим повторяемость условий, когда (возьмем сторону критиков) откровенные шарлатаны и безжалостные и мрачные типы с интеллектуальной неполноценностью становится периодически народными героями, имеет смысл не столько делать акцент на их свойствах, в равной степени отпугивающих и привлекающих (каждому свое). А на том, почему несмотря на то, что им, вроде как легко вызывающих смех и презрение, именно им принадлежит порой первая скрипка в политическом ансамбле времени. Но здесь нас ждет еще одна ошибка — полагать, что они привлекают исключительно некритически мыслящих и интеллектуально незрелых людей, почти всегда социальных неудачников, хотя именно такие люди часто становится сторонниками странных, если не чудовищных теорий. Но при этом сводить все к череде примитивных ошибок, мало осведомленных, легковерных и некритически мыслящих, как скажем, подчас описывают реднеков( в одном случае), или социальных аутсайдеров (в другом) – упрощение и даже недобросовестность.
Нам вроде бы ближе и понятней Путин, жестокий и педантичный строитель своей авторитарной-тоталитарной модели, которая удивительным образом (удивительным — для его критиков, видящих его интеллектуальную или историческую несостоятельность) становится настолько популярной, что воспринимается, как честный выбор, а не отчаянная борьба за власть. При этом что-то важное упускается, а именно: как же так в очередной раз получилось, что человек, которого вроде как не должны были пускать дальше кухни и прихожей, смог всего за какие-то четверть века из вполне убогой хроменькой и лицемерной демократии слепить на свой лад тоталитарно-авторитарную систему? И спокойно вести смертоубийственную не только для чужих, но и для своих войну, по сути дела без объяснения целей, все как-то намеками, натужными историческими параллелями, недостоверными рассказами про половцев и князя Владимира. И при этом превратил не то, чтобы полноценное, не то, чтобы просвещенное, но общество с каким-то спорами, какие-то политическими лидерами и кумирами, вполне как бы легальной политической борьбой на фоне более-менее свободной прессы, в политическое зомби. По крайней мере, по мнению его беспощадных критиков — в одно убогое и почти послушное ему стадо людей, с невероятной легкостью обменивающих свою жизнь на жалкие 2-3 миллиона деревянных рублей.
Конечно, всегда можно вспомнить веймарский синдром, что в результате перестройки страна потеряла великодержавную стать, перемешанную с привычной убогостью русской или послесоветской жизни. Но неужели все дело в том, что в России опять созрело поколение настолько несамостоятельно мыслящих людей, что они решили пойти за столь смехотворно неумным, очевидно нечистоплотным властолюбцем, сумевшим сбить с панталыку несколько десятков (если не сотен миллионов) людей с запросами, мечтами, мыслями и надеждами.
Или возьмём его пару, в какой-то степени контрастную: первый как бы сдержанный, постный и суховатый, а второй насколько смехотворно нелепый и вызывающий гомерических хохот у тех, для кого его нарциссическая самоуверенность вкупе с почти анекдотической глупостью, казалось бы, все заранее девальвируют любые откровенные симпатии к нему. Америка превыше всего, какие-то нелепые обещания, которые вроде как должны были привести к росту национальной сосредоточенности, выхода из привычной роли мирового жандарма (или полицейского, а для кого-то и хранителя политического покоя и стабильности). Неужели могут найтись те, кто способен увидеть за этим недержанием подростковой любви к себе и своей смехотворной персоне, что-то более или менее стоящее, что-то преодолевающее насмешки и вполне заслуженное презрение своим анекдотическим непостоянством, неумением построить обыкновенную фразу без использования сверкающих ложным светом поддельных дешевых драгоценностей — нелепых слов из убого словаря Эллочки-людоедочки.
И опять в ход идут те самые реднеки, для кого хаотичный набор неумных и несвежих лозунгов, очевидно достаточен, чтобы нивелировать очевидные вещи в виде потока легко опровергаемых (в том числе им самим) обещаний. Никогда не выполняемых, очевидно, ложных и примитивных. Но и это не смущает, не выводит на чистую воду того, кто даже не понимает, что такое держать слово, что такое быть последовательным и даже просто ответственным политиком.
Но если мы пойдем по этому пути, а это самые протоптанные тропинки поиска смысла, мы все равно упремся в стену из утверждений, что в любом обществе находится те, кто не умеют критически мыслить и настолько обижены на что-то, что не замечают или делают вид, что не замечают противоречий и нагромождение нелепостей у обожаемого ими лидера.
И все-таки, если мы хотим всерьёз понять эту периодически возникающую в разных странах и обществах популярность нелепых, неумных, смехотворных или напротив мрачных со злодейским блеском в глазах шутов, мы только умножим количество ошибок, если будет концентрироваться на их нелепости. Как делают, например, сегодня американские демократы, в борьбе за власть концентрирующие внимание на нелепой и анекдотической фигуре Трампа. Вместо того, чтобы понять, увидеть, за толпой поклонников этого шута реальную политическую и социальную правду.
А она состоит, как в случае Трампа, так и Путина, и всех остальных правых анекдотичных автократов, типа, Нетаньяху или Орбана, из реальных страхов и обид людей. Не выдуманные, не просто обожание к нелепому и злому политику, которому лить кровь людей настолько естественно, как пить воду. Но за нежеланием увидеть смехотворность, ходульность или зловещую опасность своих лидеров стоят реальные политические и социальные интересы. И без понимания этого, феномены взлёта популярности нелепых лидеров, которым удается снискать невиданную популярность, все остается таким же непонятным и неочевидным, как большинству видится сегодня.
Нет, и за взлетом, а точнее методичным набором популярности Путиным, или обожанием не менее, а еще более нелепого Трампа стоят реальные социальные и политические обиды людей, не просто неудачников, а целых общественных слоев, возможно, не большинства, но влиятельной части общества.
В случае Путина – это реальные обиды многих на бесчестно проведённую приватизацию, на обман большинства, когда под прикрытием борьбы с красно-коричневым реваншем просто разворовывалась страна теми ловкими людьми из бывшей советской номенклатуры, которые вовремя подсуетились и конвертировали свое пусть невысокое при совке место в то, что позволило в свою пользу перелицевать общественную собственность. В то время как остальные оказались реально отстранёнными от дележа пирога, и это были внушительные слои людей, и их интересы никто по-настоящему не отстаивал, в том числе ложная и конформистская КПРФ, игравшая роль демпфера, но никогда реально не защищавшая интересы бесчестно обделенных.
И это ощущение огромного политического обмана, трюка с перестройкой, при которой большая часть общества лишилась иллюзорного, но все-таки равенства во всеобщей бедности, всеобщей приниженности под советским тоталитарным гнетом. И все вместе, в том числе с потерей страной свой роли второго на земле влиятельного политического игрока, стало спусковым крючком ожидания возмездия. И да, кто-то из них видит (или уже не видит), понимает (или понимает только отчасти), что у того же Путина своя игра, игра не только в борьбе за их интересы, да и вообще, возможно, там эти общественные интересы не ночевали. Но его артикуляция, его намеки, его обещания дали возможность надеяться на справедливость, на наказание виновных, на воздаяние терпеливым и честным. И без этого понимания феномен Путина совершенно удивителен, смехотворен, ходулен, оскорбителен и жалок.
И тоже самое с Трампом или другим мрачным шутом и лжецом на троне: без понимания того, что ход американской либеральной цивилизации оставил за бортом миллионы людей, не способных конвертировать свою вполне последовательную и возможно архаическую позицию в социальный приз, в социальное признание, феномен Трампа и иже с ним останутся непонятными. Да, вроде как остается загадкой, почему именно эти нелепые фигляры, эти жестокие себялюбивы становится выражением общественных надежд, но это именно так.
Для примера возьмем такую вроде как несущественную и малочисленную страту американского общества как американские мусульмане. Их немного более миллиона, они вроде как не делают никакой погоды. И однако. На последних выборах они были оскорблены тем, что Байден никак не хотел видеть откровенных и жестоких преступлений, творимых Израилем в Газе. И именно это заставило их отшатнуться от демократов и присягнуть республиканцам и Трампу в знак протеста. Да, они от непоследовательного и несильного демократа отшатнулись в сторону откровенного исламоведа, вообще ксенофоба и гонителя разнообразных меньшинств, но реакция американским мусульман была спазматической, рефлекторной, и сыграла свою роль в победе Трампа. Да, они мгновенно в нем разочаровались, да, они, возможно, ощутили свой выбор, как ошибку. Но без понимания того, как реальные интересы приводят к росту популярности таких вроде как нелепых фигур типа Трампа, вся современная политика остается темной.
За нелепых и мрачных шутов с готовностью к злодейству и проливанию чужой крови стоят реальные политические обиды и ожидания, а если всех, кто сегодня стоит за Путина или Трампа нивелировать до уровня недоумков, понимание ситуации не сдвинется ни на йоту. Не неудачники поддерживают будущих фюреров, а реальный обман политиков и невозможность осуществить себя в этом мире, в этом конкретном политическом пространстве и приводит к росту популизма, фундаментализма и популярности политических фигур, олицетворяющих огромное общественное разочарование, которое по своему всегда право.
Большую часть жизни, несмотря на все весенние успехи феминизма, я прожил при отчетливом мужском доминировании. Безусловно в том же андеграунде были яркие, своевольные и неповторимые кометы, как Лена Шварц или Таня Горичева. Их влияние как на развитие поэтического слова, так и самостояние общества, подавляемого совком, было бесценно. Без Лены и целого ряда поэтесс вроде как второго ряда все равно не было бы ощущения снежного кома нового, несоветского слова, потому что именно второй ряд обеспечивал функцию подлеска, связность, монолитность и массовость этой снежной вьюги: вот пошёл снег — и повалил хлопьями. А без них, если такое представить, многое оставалось бы какими-то отрывками, снежками, частями конструкцией.
А без Тани или всей ее компании, придумавшей феминизм, как игру и одновременно первый куплет всего того немного сумасшедшего и при этом уникального женского бунта, журналов Мария и Женщина и Россия, Малаховский, Мамоновой, Вознесенской, все было бы немного постным, мужским, заумным и если не однообразным, но по летнему лысым и простым.
Хотя я помню, как Лена Игнатова пришла как-то под брежневский вечерок к Вите Кривулину, долго и натужно говорила в коридоре или отвечала невпопад, так как думала о своем, а уже в дверях, повернувшись, уже уходя сказала, типа, а все-таки нам принадлежит будущее. А язвительный Витя посмотрел ее вослед на этой лестнице с кошками и мраком, на ее заштопанные колготки, перчатки с дырками и вообще вид женщины эпохи москошвея на Петроградке, но не решился возражать эхом подъезда. Галантность никто не отменял.
Но характерно, что Седакова пережила почти весь московский концептуализм, как, собственно, и собиралась. Я помню, как она говорила это Пригову, когда мы брели ночью после вечера в клубе-81 на пьянку к Налю Подольскому. Пообещала пережить как морок, и пережила. И Севу Некрасова, и Левку Рубинштейна, и Илюшу Кабакова, и даже почти весь не менее важный второй призыв в виде тех же Мухоморов, Свена Гундлаха и Бахыта Кенжеева, ушедшего первым до поры Сопровского, и Алеши Цветкова. Только Гандлевский спорит с ней за право считаться дольше всех сидящим на крыльце, хотя Седакова все равно пережила и переживает всех, потому что глубже других запихивала шапку обратно в рукав, не давая слову высовывать нос из дверей и только искать ему место в прекрасном прошедшем, где мы все и оказались.
Но все равно ощущение, что мы прожили при отчетливом мужском доминировании всегда как бы принималось, как не политкорректная шутка-добавка к истории современной культуры, где мужчины протаптывали тропинки, по которым валил веселый народ в валенках и шубах по направлению скворечнику-туалету или к калитке и дороге на станцию.
Но я ведь, собственно говоря, и об этом, и о другом. Я знал их всех и почти все были домоседы, это были уютные московские дома, в которых женским были не только уют и запах несоветского быта, но и сама возможность жить в противовес всей советской улице с селедкой, квашеной капустой и обменом макулатуры на Дюма. Хотя тот же Левка обожал бутерброды с килькой и яйцом из хорошей рюмочной. И хотя дождались того, чего, собственно говоря, никто и не ждал, какого-то конца спектакля, после которого некому выходить на поклоны, так как никого уже нет, кроме исключений.
Но мы то знаем, что мог Пригов без своей Нади, Левка без Ирки Головинской, тот же Кривулин без жен, который менялись, конечно, как перчатки, но он и минуты не хотел быть один без женского чая и чайника, за которым хромал, как за живой и мертвой водой, на коммунальную кухню с облупившейся раковиной.
Но все равно числим это время по мужским достижениям, но ведь почти ни у кого женщины не уходили раньше, потому что надо было досмотреть до конца, нельзя была оставить все этой без женского пригляда, женского демпфера, который, так выходило, было иным, амортизационным и устойчивым в самом простом смысле продолжения жизни и того, что именуют эстафетой.
И мы, оставшиеся сегодня, мужчины без женщин, просто одни, бобыли без волос, корней и плодов, дожившие почти до конца, которой никому не нужен, театр давно уж опустел, актеры релоцировались, зрители играют сами себя, потому что автора нет, как без него, но он-то ушел самым первым, когда до конца было два антракта, буфет и очередь. Больше ничего. И никого.
Мы дожили до какой-то непредставимый простоты, пустоты и ее повторения, того, чего не бывает и не было по уровню сопоставления: у других — да, у нас — нет. И хотя примерно понятно, почему почти ничего и никого из прошлого этой могучей кучки не осталось, что все и всегда строят на костях, и кто-то — культура как способ добывания воздуха из неба неизбывна, — может, уже прикидывает как это показать, как об этом сказать, как это использовать, как ленту эскалатора. Флаг вам в руки, без налета иронии, будущее все равно не отменимо, просто нас в нем не будет.
А вот все что лепили, как пельмени, наши женщины своими руками с ранними морщинами, осталось в виде семейных традиций или анекдотов. Чтобы ничего не казалось концом, потом что конец одних — счастливый рассвет для других. Начало, мочало, начинай сначала. И там, где одни видят пустыню, другие уже толпу сперматозоидов, лезущих, отталкивая других, как в очереди на Гостинке за сапогами: оплодотворить что угодно, главное — обоюдное согласие. Хотя и без согласия все равно этот круговорот не отменим.
Национализм — ловушка, в каком-то смысле медовая не потому, что попадание в неё сулит тот же упоительный оргазм, но по универсальности, по примерно одинаковому чувству удовлетворения и растворения в нем, как чем-то бОльшем, авторитетном и грандиозном; и они похожи.
Более того противоядия против националистического восторга в некотором смысле нет. Не все, к счастью, попадают в эту ловушку, но мой опыт отчетливо свидетельствует, что ни ум, подчас недюжинный, ни уровень образования — порой превосходный, не являются препятствием. Я, как и многие, знаю, прекрасных интеллектуалов, которые попадали в этот нежный капкан и выйти из него не могли.
Другое дело, что правила хорошего тона, выработанные либеральной повесткой на протяжении последних десятилетий, придали националистическому позиционированию статус архаики и по меньшей мере неприличия. Более того, в интеллектуальной и академической сфере были опубликованы ряд авторитетных работ, из которых я упомянул хотя бы «Воображаемое сообщество» Бенедикта Андерсона, которые убедительно доказывают, что нации и сопутствующие им мифы о чистоте крови — не более чем фикции.
Физически или генетически наций не существует, они лишь идеологические конструкции, возникшие в результате распада империй и французской революции, когда управлять людьми как раньше, с помощью их религиозной идентификации или гражданства, стало затруднительно. И была изобретена новая конструкция, многим показавшаяся удобной. Хотя и стала полностью разоблачённой за десятилетия после Второй мировой войны.
Но та националистическая контрреволюция, которая началась не с Трампа, но им и его политикой превращенная в тренд, националистический правый интернационал, реанимирует национализм. Что им Бенедикт Андерсон или идея, что физически нация — это фикция. Зато это очень удобная мобилизационная конструкция, позволяющая повышать свой социальный или символический статус просто в рамке операции присоединения к чему-то большему и долговечному, чем и предстает подчас нация, не такая хрупкая и кратковременная как человеческая жизнь.
Но я хотел не заниматься культуртрегерством, объясняя, почему национализм — одна из многих и самых популярных идеологий управления большими массами людей. Меня интересует ряд последствий, вполне конкретных и показательных. И хотя способы функционирования националистических утопий не сильно отличаются, я сделаю акцент на еврейском национализме, потому что сегодня, после начала войны Израиля и Трампа против Ирана, он представляется наиболее заметным. Более того, евреи, что знают все, непосредственная жертва именно националистических утопий, когда в рамках немецкого национал-социализма были объявлены людьми низкого сорта и уничтожались в массовом порядке.
На самом деле утопичность немецкого и антиеврейского национализма было понятна и идеологам Холокоста, потому что, как они ни старались, они не могли доказать разницу между немцем и евреем, разве что культурную, но это точно фикция, культура — набор приобретенных навыков и опций.
И, однако, именно евреи, с их опытом Холокоста и жертв бездоказательного национализма, создали архаическое и жестокое государство с границами по националистическим принципам. Это показалось удобным в ситуации, когда палестинских арабов было численно больше и создание совместного государство или государства с идей равенства наций предполагало ряд политических трудностей. Но сама идея национального неравенства стала безусловно бомбой замедленного действия, которая не может не взорваться, ибо опирается на утопическое представление о нации, и как все утопии, рано или поздно, рушится.
Но я опять же хотел бы обратить внимание не столько на проблемы государства Израиль, хотя при активной поддержке Трампа Израиль превратился в источник максимальной нестабильности в мире. Я хочу сделать акцент на том, как рамках националистической утопии исчезает влияние других утопий, например, гуманистической. Мы видим, как просто сам факт выбора еврейского национализма в виде полюса правды (вне реальных или доступных для анализа констант), приводит к почти полной отмене гуманистического взгляда на жизнь. Хорошо бы со стороны только вовлеченных в конфликт (израильтянам, воюющим против Ирана или страдающим от ответных бомбардировок, легче обмануть себя и присоединиться к полюсу добра чистейшего образца, воюющего против чёрного, как сапог прапорщика на острове Валдай, зла.
Обратите внимание как ведёт себя вполне себе либеральная прослойка эмигрантов и противников путинского режима, они с удивительной лёгкостью превратили гуманистическое сочувствие в часть политической позиции. Когда бомбы летят на израильское города и умирают/страдают гражданские лица, их сочувствие струится как мокрая губка в жестких ладонях. Но когда бомбы Израиля или Трампа уничтожают мирных иранских граждан (да и политиков, пусть неприятных или даже отвратительных, но без суда и следствия, просто в русле тех возможностей, которые открылись от альянса Нетаньяху и Трампа) гуманизм исчезает как сон, как утренний туман; выветривается как запах обглоданной голодной собакой кости.
Более того, среди них и правозащитники, и здесь я вынужден отметить это как отягчающее обстоятельство. Увы, то, что правозащитники точно также подвержены националистическим иллюзиям и являются в том числе еврейскими националистами, несмотря на достойный опыт сопротивления советской и постсоветской системе, само по себе не является удивительным. Но то, что жалости и сочувствия в рамках такой правозащиты заслуживает только представители одной (или нескольких) нацией, а другая или другие, как бы прореха на человечестве, их можно всегда отнести в разряд сопутствующих потерь и сочувствия они не вызывают.
На этом построена идеология Израиля, для которого палестинцы — не люди, а помеха в построении умозрительного и архаического государства, они легко активируют комплекс воплощенного зла, когда участвуют в терактах, вроде того, что было совершено 7 октября отрядами ХАМАСа. Но ни они, не просто проживающие с лишением огромного числа прав жителей Газа и Западного берега не обладают статусом хрупких, как других, людей. С отсутствующими атрибутами прав и сочувствия. Они комары на болоте, которое предназначено к осушению.
Еще раз. Еврейский национализм ничем принципиально не отличается от национализмов прочих наций, просто так сложилось, что практически вся эмигрантская тусовка либералов-оппозиционеров отстаивают идеи еврейского, право израильского национализма, как самую первую ступень присяги на верность. Это просто стоит иметь ввиду, в том числе и при рассуждении о политических перспективах эмиграции и вообще послепутинского мира.
