Я это вступление записываю уже после того, как снял ролик, хотя и сам ролик был задуман ради того, что покажу в конце. Но здесь я не буду, как всегда, умничать, моя задача больше показать, чем рассказать. Потому что я не сомневаюсь, что вы знаете о Хэллоуине больше, чем я. И что это пришло от древних кельтов, которые одновременно верили, что в сегодняшнюю ночь стирается граница между миром живых и мертвых, эти мертвые, а точнее духи могут беспрепятственно проникать в нашу реальность. И вот чтобы защититься их, типа, отпугивают, и одновременно показывают: да ваши уже здесь, идите дальше, лесом.
И что у славян это примерно Велесова ночь, тоже о границе между живыми и мертвыми, но при этом ночь на Хэллоуин – это еще просто новый год у тех же друидов, типа, кончается светлая часть года и наступает темная, холодная, голодная и опасная.
Но в американском обиходе это давно просто карнавальный и детский праздник, то, что я буду вам показывать, а именно, как мои соседи украшают свои дома и участки смешными монстрами и скелетами – это все, чтобы порадовать детей. Которые неслучайно по давней традиции в городах обходят соседей и снимают с них дань в виде конфет и сладостей. Ну а теперь выйдем за порог и посмотрим, как выглядит ночь накануне Хэллоуина, кстати это слово буквально и означает AllHallows’ Eve, то есть сочельник дня всех святых. Наступающий сегодня.
Так как я все свою фотографическую жизнь снимаю бездомных, то неоднократно задумывался над тем, что такое дом. У меня, как и у всех, был дом, когда я ребенком жил с родителями; папа, как перспективный молодой ученый, получил квартиру на Малой Охте, тогда новостройке, где вместо асфальтовых тротуаров ходили по доскам, кинутым в грязь и лужи. И чуть ли не на наших глазах открылся гастроном, овощной, булочная, сберкасса, зоомагазин, кожно-венерический диспансер и школа номер 151 — самая убогая из тех, где мне приходилось учиться. Прямо во дворе, на Республиканской улице, по которой ходил автобус номер 5 с конечной остановкой в деревне Яблоновка, но я там никогда не был. Но квартира в последней со двора парадной на втором этаже была моим домом, отсюда я отправлялся гулять или в библиотеку, их было несколько в районе, в ближайший к нам кинотеатр Рассвет в здании церкви или в новый кинотеатр Заневский в двух от нас трамвайных остановках. Почему я считал эту квартиру — домом, я никогда не задумывался: потому что возвращался в нее после школы или спортивной секции, потому что она охраняла меня, когда я поссорился со шпаной из соседнего дома и нуждался в защите, которую мне никто не оказал, пока я не понял, что, кроме меня самого, никто защитить меня не может. Отсюда уже в девятом классе мы с Юркой Ивановским стали ездить в тридцатую физматшколу на Васильевском, но метро еще не было, мы на трамвае переезжали мост, а здесь на Суворовском садились на автобус номер 65, но нужна была еще одна пересадка, чтобы добраться школы, пока как раз напротив школы не открыли станцию метро Василеостровская. Но эта квартира оставалась моим домом, и когда началось студенческое время, но я давно уже не смотрел на своих родителей снизу вверх (если вообще так смотрел на них), но точно перестал, когда понял, что они, возможно, неплохие, но советские люди, всего боящиеся и желавшие, чтобы и я был таким же. Но даже не знаю, почему я стал другим, читал почти непрерывно, но я вырос и мне стало тесно под одной крышей с ними, а потом я женился на своей однокласснице, и мы переехали на свою квартиру в Веселом поселке и стали в ней жить. И очень скоро эта квартира стала для нас домом, у нас появилась собака, черный терьер по кличке Джима; каждую субботу к нам приехали друзья и приятели, как и я интересовавшиеся литературой и с таким же презрением относившиеся к советскому обиходу вокруг. Мы пили много вина, на тыльной сторон двери цветными мелками отмечались стихотворные размеры и что-то еще. Так как до метро надо было ехать на автобусе, иногда целая компания оставалась у нас ночевать, Танька укладывала их на одеяла и какие-то подушки прямо на полу. Потом наступила эпоха андеграунда, к нам в дом на дни рождениями или еще зачем-то приходили те, кто прославится еще через десятилетия, а пока просто авторы самиздата, и мы жили, имея впереди совершенно непонятное будущее, так как перестройки никто не ждал. А мой папа почему-то ждал, что меня обязательно арестуют, он меня за это не упрекал, не призывал к осторожности. То есть так, не сильно. Но, например, советовал лучше и больше есть, чтобы всегда иметь запас, если окажешься в лагере на казённых харчах. Кстати, папа передружился с половиной моих друзей по ленинградскому и московскому андеграунду, он ходил на выступления Курёхина и Чекасина, Гребенщикова и Цоя, и я видел, что он смеялся, когда Чекасин или Курёхин в своих импровизациях включали известные цитаты, обретавшие в новом ряду новый смысл. За несколько лет до этого умерла наша Джима, и мы ощутили невероятную пустоту в нашей квартире, и у меня были все основания считать, что дом — это семья, где живет собака. А если собаки не было, как ее не было в доме моих родителей, их дом — не дом? Не знаю. Потом Танька родила сына. Мы жили очень бедно, меня уже давно выгнали из музеев и библиотеки общежития завода Красный выборжец, куда я за сорок рублей в месяц три раза в неделю ездил по вечерам. Но и оттуда меня турнули, когда я стал публиковаться за рубежом, и очень быстро стал приближаться момент, которого с ужасом ждал мой папа, потому что время шло, и оказалось, что я уже вполне созрел до ареста. Мне так и сказал об этом следователь КГБ, когда я отказался подписывать постановление о том, что моя деятельность расценивается как антисоветская и подлежит наказанию по такой-то и такой-то статье. Но я ничего не подписал и совсем не потому, что этот разговор происходил в двадцатых числах февраля 1986 года, и говорун Горбачёв уже разматывал рулады своего южнорусского говора, говоря что-то о гласности и перестройке. Хотя я не верил ни одному его слову: совки решили перегруппироваться и сбросить негодный балласт. Этот балласт оказался шестой статьей конституции о роли компартии в советской жизни, но я не слышал выступление Горбачева на съезде, потому что именно в этот момент в одном из залов Дома журналиста на Невском меня пытался запугать и обольстить капитан КГБ Евгений Лунин (а на само деле Лукин, но у всех кагебешников, занимавшихся нонконформистами, были птичьи псевдонимы). Но он не только пугал, говоря, что материала обо мне собрано достаточно, а я смотрел на него и думал: кто же из близких людей дал на меня показания? Потому что без показаний свидетелей никакого уголовного дела нет, это вам не сталинское и не путинское время. А Лунин-Лукин, попугав, начал соблазнять, хвалил мой роман, говорил, что союз писателей состоит из глупых пузатых людей, кроме своей выгоды ничего не видящих, но у него есть связи в издательствах, и он поможет мне опубликовать столь замечательное произведение, давно арестовывающееся на обысках у моих приятелей и знакомых. Понятное дело, от помощи КГБ я отказался, и был большой, физически сильный человек, и давно мало чего боялся. Нет, боялся — и за здоровье моих близких, очень боялся болезни нашей Джимы, и, хотя вообще-то я был вполне вежливый и корректный человек, но ни купить, ни запугать у них не было сил. Я-то всегда знал, что они все, вся эта советская сволота схлынет как пузыри на лужах от дождя, если дождь кончится. Но ведь я о доме. Прошло еще пару лет, и мы переехали из квартиры на Искровском в квартиру на Бабушкина, около метро Елизаровская. И сразу ее узнал, хотя не был здесь никогда, если не считать буквально одного эпизода, когда моя бабушка заболела. Не знаю, помнит ли еще кто-то, как я рассказывал, как она во время войны спасла свою пятнадцатилетнюю дочь и десятилетнего сына, уйди из дома своих родителей, которых на следующее утро рассеяли. Но она со смешными словами: Мотя мне никогда не простит, что я не попыталась спасти детей, с узлом вещей ушла в ночь, чтобы уже утром услышать автоматные очереди из оврага, где расстреляли всю ее большую семью в Кисловодске. А она, ничего не боящаяся, очень красивая маленькая женщина, пошла в полицию и заявила, что у неё украли в поезде, что следовал из Баку в Минводы, сумку с документами, но она не Сара Рихтер, а госпожа Вартанян, о чем ей и дали этот вполне несерьезный документ, мол, сказала, что украли, что назвалась госпожой Вартанян: это мы и фиксируем. Бабушка, возможно по причине красоты и той силы и уверенности, которую она дает женщинам, была совершенно отважной, и когда хозяйка дома в какой-то казачьей станице, в которой они жили в 1943, позвала двух армян в немецкой форме, чтобы они поговорили с армяночкой, что живет под ее крышей, по-армянски. А бабушка, не склонив головы, громко сказала: господа, я — еврейка и ни слова не знаю по-армянски. Рука полетела под козырем, другая рука перехватила у неё куль с картошкой, которую она выменяла в городе на какие-то украшения, подаренные мужем, и с полупоклоном пропустил ее вперёд. И вот моя бабушка, прожив жизнь, но еще не старая, примерно моего сегодня возраста, заболела и последний раз попала в больницу около метро Елизаровская. А я здесь никогда не был и приехал ее проведать накануне большой операции, она, гордо представив меня своим соседкам по палате, что-то фантастическое говорила обо мне. Фантастическое и неправдоподобное, но ее голова была нашпигована метастазами, как сказал ее хирург после вскрытия, и то, что она не совсем потеряла рассудок — почти чудо. Вот так мы получили свою первую квартиру и первый дом вне родительской крыши и опеки. А еще через десять лет умерла бабушка мой Таньки, и мы переехали в квартиру побольше у Елизаровской. Конечно, я могу рассказать, почему и эта квартира стала для нас домом, в том числе потому, что и здесь мы завели собаку, ризеншнауцера Нильса, красавца и совершено сумасшедшего: про эту породу говорят, если у вас три комнаты и ваш питомец в каждой из них, это не мираж, это и есть свойство породы А я думаю, стала бы эта квартира на Бабушкина нашим домом, если бы мы с Танькой и Алешей были бы одни без Нильса? Может быть, люди чувствует себя дома в разных компаниях, и животные, наверное, желательны, но не столь необходимы. Я не буду рассказывать, кто бывал у нас в гостях, но самыми близкими, помимо друзей детства и одновременно по тридцатой школе, были Алик Сидоров, редактор журнала «А-Я» выведший на мировую сцену московских концептуалистов, сами концептуалисты, Дима Пригов, Левка Рубинштейн, Витя Ерофеев, и, конечно, Витя Кривулин, Миша Шейнкер, с которым мы еще лет через пять начнем создавать журнал «Вестник новой литературы». И кого только наш дом не видел. Но вот прошла еще эпоха, еще десять лет, наш сын вырос, закончил университет и уехал в аспирантуру в Америку. А наш замечательный Нильс долго болел, только онкологических у него было три операции, а в конце — протез нижней челюсти, ну и ощущение, что он наш родной и младший сын. Но и он умер. И мы с Танькой остались не просто одни, мы как бы потеряли дом; крыша была на месте, мебель стояла по углам и стенам, обои были те самые ярко белые, под покраску, которые нам расклеили во время ремонта, почему-то именовавшегося европейским. Все стояло на месте, не было только сына и нашего Нильса, и наш дом пошёл ко дну. Мы не смогли больше в нем жить, как раньше, я переехал на квартиру моих родителей: ту самую, квартиру на Охте, которую полжизни назад получил молодой перспективный ученый, уже несколько лет живущий за океаном в Бостоне. Так как его кардиолог поставила ему диагноз, точно не помню, что-то про разрыв аорты, без вмешательства Паганини и Мандельштама. И, мол, только Америка вас в состоянии спасти. Поэтому квартира на Малой Охте стояла пустой, и я оказался в ней, потому что наш дом на Бабушкина домом быть перестал. Я не буду все подробно рассказывать, в каком-то смысле у меня было все в порядке, каждый год выходили новые книжки, за год до отъезда вышло сразу три, я работал журналистом по культуре на радио Свобода, защитил докторскую по социологии литературы в Хельсинки, читал какие-то курсы в Европейском университете. И то, что папа прислал нам вызов на воссоединение семьи, было бы мной проигнорировано, так как я прекрасно понимал, что в эмиграции все потеряю, а приобретения будут столь несущественными, что и городить огород не стоит. Однако прошло еще год-полтора, и мы с Танькой решили ехать. Не из-за Путина, о котором я написал книжку, а из-за того, что в него поверили мои друзья, как по андеграунду (не все, но многие), так и по школе, и по детству. Все, что мы считали общими ценностями, оказалось обнулено, путинский золотой ключик открыл дверь за нарисованным очагом, и сначала один, потом второй, потом просто гуськом или уже толпой, все перешли по ту сторону зеркального стекла, где нам ни места не осталось, ни даже глаз на чем-то остановить. Всего-то ничего — пару лет назад мы потерли дом в квартире на Бабушкина, а теперь через путинскую Лету какой-то Харон перевез если не всех, то многих из тех, кто, как мы, ненавидели советскую власть и презирали советскую жизнь, но, когда советское стало русским, узнал ее и пошел на голос. Вот так мы потеряли и наш большой дом – почти никого не осталось, нам стало тесно и душно на родине, и мы купили билеты. Конечно, никакого дома в Нью-Йорке у нас не возникло. В одном Нью-Йорке мы сменили три квартиры: это помимо того, что сначала жили у моей московской двоюродной сестры. А потом в квартире моего дяди, того самого мальчика, которого спасала моя бабушка во время оккупации. Мы обрастали какой-то мебелью, переезжали с квартиры на квартиру, и когда меня пригласили в Гарвард, поехали со всем скарбом в Сомервиль, потому что это был ближайших городок по соседству с Кембриджем, где сын, учившийся в гарвардской докторантуре, снял нам второй этаж дома на высоком холме. И мы стали жить. Мы потом переезжали еще шесть или семь раз. Снимать квартиры было дорого, количество вещей и мебели росло, но ни одна квартира даже отдаленно не напоминала нам дом. Мне казалось, мы жили неплохо. Потом я прочел дневник своей Таньки и она уже буквально с первых же дней моей работы в Гарварде пишет о невероятной тоске, которая нахлынула на неё и, судя по дневнику, никогда больше не отпускала. Нет, она не жаловалось. Вернее, если и жаловалась, то так, как это делала она, принципиально избегавшая сильных выражений и вообще откровенности. То есть что-то говорила, почему-то устраивала мне сцены, если это так это можно было назвать, молчаливый протест, если я тащил ее плавать в бассейн или на какое-то событие в Дэвис центре. Ей все не нравилось, она ничем это не показывала, но была подавлена и жила с трудом. Я это и не замечал, да и работал много, потому что я всегда всю жизнь работаю и пишу каждый день. Научные статьи, доклады, проза, от автобиографической до эссеистической. С самого начала века я начал фотографировать, мне дня не хватало все успеть. И не смог увидеть, что моей Таньке было плохо со мной, плохо вообще. Но когда я, ни разу не пришедший в восторг от Америки, говорил вполне серьезно: давай поедем обратно, я прокормлю тебя своим пером, как кормил последние лет двадцать. Нет, категорически отвечала она, езжай сам, я никуда не поеду. А потом она заболела раком, который, к счастью, рано обнаружили: сделали операцию, вырезав, все, что надо, и у неё появилась песня: Америка меня спасла, в России я бы погибла. Некуда ехать. Был ли у нас дом? Не было долгое время. Иногда мы жили в одном городе с сыном, но ему с нами было неинтересно. Потом он стал получать работу в университетах разных штатов и уехал, женился; на мне висели мои родители, уже не молодевшие. Мы старались жить к ним поближе, чтобы не ездить по часу в одну сторону. Но ощущение, что у нас появился дом, возникло совершенно случайно, когда мы сняли квартиру в том доме, в котором я сейчас и живу и который точно будет для меня последним. Я даже не знаю, почему — потолки по-петербургски высокие, огромные стрельчатые окна, вообще какой-то простор, да и само здание, оказавшееся зданием бывшей школы, было очень похожим на нашу родную тридцатую школу на углу Среднего и Седьмой линии. И когда мы первый раз пришли смотреть квартиру в этом доме, мы посмотрели друг на друга, так это было похоже. И у меня почти сразу возникло ощущение, что мы вернулись домой. Наша первая здесь квартира была на солнечной южной стороне, с очень большой гостиной и спальней, про потолки и окна я уже сказал, и возникло именно это — ощущение дома, нашего дома. Квартиру побольше нам предложили лет через пять, плата за рент оказалась не на много больше, а сама квартира показалась нам огромной. Танька сказала: какая-то барская квартира. А потом, когда она опять заболеет, призналась мне, что подумала, что не заслужила такую квартиру, и за это придется заплатить. Но пока платить начал я, через две недели после переезда, я лег на операцию по удалению рака простаты, и пережил эту операцию очень тяжело. Причём, скорее, не саму операцию, а наркоз, причём это началось буквально в первый американский год, когда мне делали анестезию по поводу паховой грыжи, я не мог два дня прийти в себя. И тут тоже самое, Танька приехала меня забирать, мы сделали вид, что пошли к машине, которую вызвали, а на самом деле зашли в лобби, заплатили за парковку нашей машины за двое суток, я сел и поехал. Только что меня везли на коляске, но оказался за рулем, и все как рукой сняло — такой характер нервной системы, что от напряжения я как бы выздоравливаю. А утром Танька нашла меня на верхотуре в гостиной, где я развешивал наши картины. Совсем идиот, совсем головкой поехал, ты же вчера в туалет сам не мог ходить, у тебя же до сих пор вон катетер висит, ты весь в трубках и проводах, а если голова закружится и грохнешься с высоты? Я только засмеялся. Не упаду, нет такой силы, чтобы меня свергнуть. Я был очень весел и полон радости, это был наш дом, наши картины, в том числе близких друзей, мне было радостно развешивать их, и я это помню. Это был наш дом, потому что в нем было все, что мне надо. Я работал с утра до вечера, писал, писал, снимал, обрабатывал, редактировал, и у меня на все была лучшая подружка на свете, читавшая каждую мою строчку, обсуждавшая со мной все, что я придумывал и по привычке ей все проговаривал, а потом писал, имея черновик не перед глазами, но в уме. И мне никто не был нужен. Танька была акустикой и сценой, я же — презренный актер, играл того, кого играл всю жизнь, себя, без особых прикрас, но с удовольствием. А потом моя Танька заболела и умерла. Я не буду говорить об этом, я все уже рассказал. Но вместе с ней умер наш дом, я продолжаю здесь жить, но это не мой дом. У меня нет дома, ни здесь, где я был, наверное, счастлив со своей Танькой последние лет пять. И хотя моя жизнь всегда была примерно одинаковой, но домом мы ощутили только эту квартиру, напомнившую нам о школе, в которой мы вместе учились. Вместе смотрели в сторону будущей жизни, не видели ее, конечно, не как-то представляли, прозревали это неясное и туманное будущее. И все. В Питере стоит квартира, из которой мы уехали двадцать с лишним лет назад. Но это не наш дом, не мой. Нет собаки, нет сына, нет моей Нюши. В нем живут чужие люди. На Охте стоит квартира моих родителей. Это дом, в котором я жил ребенком, пошёл во второй класс школы номер 151. Но и это не мой дом. Когда говорят о бездомных, имеют в виду, что у них нет крыши над головой, но крыша-то как раз есть или может быть. Есть ночлежки, есть специальные дома, где дадут комнату, простыню, подушку, еду, но будет ли это домом? Не знаю, вряд ли. В противном случае все было бы проще. Мой папа рассказывал, что во время войны, которую он провел с отцом, начальником эвакогоспиталя, они чуть ли ни каждую ночь ночевали на новом месте. И даже если это была ночевка на одну ночь, бабушка, его мама, что-то всегда делала с комнатой или углом, где их заставала ночь. Она что-то вешала, какую-то картинку, стелила клетчатое одеяло, что-то вешала на окно, и случайная комната становилась домом. Он так мне говорил, всегда было уютно и спокойно. Как дома. Домом не рождаются, домом становятся. Если, конечно, повезет.
Пару дней назад я опять поехал в тот лесопарк CharlesRiverReservation (ехать-то всего пять минут), где мы часто гуляли с Танькой и где потом я развеял ее прах, прямо напротив скамейки, на которой мы часто сидели. Меня не только тянет сюда, еще осень в Новой Англии яркая, но промежуток, когда кисть желтого-ржавого и плакатно-красного проходит между еще вечно или временно зеленым, короток.
Поэтому я решил снять тот маршрут, по которому мы ходили, он не длинный, полчаса туда и обратно, но снимать я решил на свой fisheye, который все вписывает в круг, мне представляющийся не только необходимым мне искривлением (или исправлением) пространства обыденности, но инвестицией чего-то внешнего, метафизического. Вот я это и снял, предполагая, какой будет результат – осень извивается в красках, будто готовится сбросить шкурку.
Если бы я был чуть более простодушным, я бы сказал, что я развеял прах моей девочки над водой и кромкой берега, и ее красота перешла в эти пейзажи, как добавочная стоимость. Но я прекрасно понимаю, как ответила бы мне Танька: не выдумывай ни про мою красоту, ни про то, что ты снял. Превратил реальность в сказку и радуешься, как ребенок.
И она бы была права: нет в этих отпечатках осени ни ее красоты, ни ее самой, природа, как мы помним, равнодушна, поэтому я все снял не так, как видел глаз: вписал все в полукруг, придавая – если использовать предполагаемый Танькой эпитет – всему сказочный антураж. Плюс цветовой профиль моей камеры под говорящим названием Rich, придающий и так ярким цветам избыточность, порой удушливую.
Но я так хочу, я придаю постной протестантской сухости и черствости черты католической, что ли, праздничности и беспечности. Такая реформация в обратную сторону, мне так легче хотя бы на те несколько мгновений, когда усилия и затраты сил хоть немного освещают плотную и тесную темноту туннеля.
Танька, конечно, очень переживала от того, что стареет. Не помню, когда, но вскоре после переезда в Америку она стала носить темные очки, чтобы скрыть морщины под глазами. Предпочитала чуть матовые, но все равно даже диоптрии с затемнением. В ее спальне целая коллекция темных очков, она везде их покупала, в том числе в Гарлеме, на 125-й стрит, где я снимал бездомных и где стояли коробейники, чего вообще в Америке я больше не видел.
Я, конечно, не трогаю эти очки. Я вообще ничего не трогаю, сразу после ее смерти я попытался отдать ее вещи своим знакомым дамам, но стало так тошно, что я решил все сохранять, как при ней. Даже сигареты лежат в нескольких ящиках и прибор для набивки сигарет, она в последнее время покупала табак в знакомой нам табачной лавке возле Гарвардской площади, и все это лежит. У меня знакомая попросила: типа, есть бедные, но курящие люди, можно было бы их порадовать. Но я отказался. Ведь я ее все равно жду, и представляю, как она сразу полезет за сигаретами и увидев, что их нет, скажет с досадой: мог бы и подождать. Я и жду. То есть я знаю, что она не вернется, я сам развеивал ее прах. Но не могу согласиться.
Относительно старения, извечной женской беды, я, так получилось, относился к ней – хотел написать: скорее, с нарастающей нежностью и ее возраст мне не мешал, — но я уже боюсь, что смотрю назад с искаженной обратной перспективой и наделяю прошлое сегодняшними чертами. Конечно, мы продолжали ссориться из-за ее выпивки, с чем я смириться не мог, но я постоянно видел сквозь неё не только ту, которой она стала, но и ее же — девочку, молодую женщину, со всеми метаморфозами, что мы и она прошла. И я точно не мучался от ее морщин под глазами. Кстати, они от выпивки и появились. Наташка, жена Бори Гройса, с которой мы тесно общались, пока жили в Нью-Йорке, на попытку оправдания со стороны Таньки: мол, красное вино полезно — не знаю про пользу, сказала Наташка, но морщин вино добавляет немерено.
Есть еще одна тема, которую я вскользь касался — любовь Таньки к танцам. Она уже в начальной школе начала заниматься танцами у сестры Мравинского (она мне много раз называла ее имя-отчество, но я, конечно, забыл). Это были, типа, танцы народов мира. В балетную школу ее не взяли с беспощадным приговором: ноги недостаточно длинные. Но народные танцы в юбочках и театральных платьицах на длину ног смотрели снисходительно, и она очень долго была этим увлечена. А потому и сама любила танцевать, и по ютубу постоянно смотрела танцы. Прежде всего, рок-н-рол.
Я просто слышал через стену, если она забывала включить наушники, как она слушает и смотрит. Более всего ей нравилась одна пара: как он ее швыряет, говорила она с восхищением и завистью. В этом «ее» и «он» была отчетливая эротичность. Я тоже иногда смотрел с нею, в том числе и BandOdessa, но без фанатизма.
Но тут — не знаю, зачем, пару недель назад решил разузнать больше о паре, которая ей нравилась, долго искал с помощью ChatGPT и в конце концов нашел. Это Stephen & Chanzie (Stephen Sayer и Chandrae Roettig). Можете найти на ютубе. Какой-то чел из патриотических, возможно, соображений, перезаписал их танец с русским музоном, потому что ритм один и то же, но это известная американская пара, хотя Stephen танцевал не только с ней. Причём, я не помню, чтобы Танька обращала на это внимание, но меня более впечатлила танцорша, Чензи, и не самим танцем, хотя он хорош, а ее гримасами, она строит такие рощицы, будто сердится и хмурится, но это получается очень забавно и куда лучших резиновых улыбок.
Я ничего не могу поделать, ночью, пока засыпаю, а на самом деле не могу заснуть, в меня постоянно просачиваются воспоминание из ее болезни, и меня, как глупую рыбку, бьет острога боли. Мне так ее жаль, я не сумел помочь, не спас, а она наверняка, на меня рассчитывала. Не знаю, как быть. Как с этим справиться — не могу забыть, не могу отстроиться. Все время она существует со мной параллельно, висит как апостроф, и я ощущаю ее уход, как вину, хотя кто только мне не объяснял, что я не прав.
Я уже говорил, что она в середине болезни, но, когда надежд было больше, чем отчаянья, жаловалась на меня нашему психиатру: мол, я-то — нормально, Миша совсем не держит удар. Это она обо мне, о непреклонности которого она не только знала, но и считала огромным недостатком. И говорила — я это уже упоминал где-то — ты же не изменился со школы. Я-то думала, что это такая поза мальчишеская, а потом поняла — не поза, натура, и знай я это, я бы сто раз подумала, выходить ли за тебя замуж. Но это, что называется, попытка перемотки в обратную сторону: не было у нее никаких шансов, она была без памяти в меня влюблена, пока споры о выпивке не снизили уровень накала.
Я все помню, и хорошее, и плохое, но ничто из самых мрачных эпизодов нашей совместной жизни уже не исправит и не изменит ничего. Она унесла практически всю мою жизнь, и получается, если следовать математической логике, а мы все-таки встретились пятнадцатилетними детьми в физматшколе, всем, собственно, и была. Да, у меня остался писательский инстинкт, но и на это я могу припомнить ее слова. Она за мной внимательно следила и подчас говорила, что я сдаю, я возражал — но на письме это вроде как не отражается. На что с усмешкой она уточняла: профессиональные навыки исчезают в последнюю очередь.
Вот и у меня профессиональное писательское еще трепещет, инстинкт требует почти ежедневной жатвы, но в каком-то смысле меня уже нет. Верил бы хоть во что-то, сказал бы с пафосом: я хочу к тебе. Но нет никакого «к тебе», для кого-то есть, для меня нет. И меня это совершенно не пугает: если надо присоединиться к ней — значит утонуть в черном океане пустоты, я готов в любой момент. Только подготовлю к публикации все, что я о ней написал за без малого два года, и ее дневники. Я не решусь их публиковать, но мне есть на кого взвалить это решение. Но та нежность (и боль, конечно, но нежность в приоритете), с которой я ее сегодня воспринимаю, не спасает совсем, вообще ничто не спасет. Разве что мысль, что она живет только во мне, я – такая камера хранения, временная, конечно, но какая есть, не греет, но присутствует. И я только постоянно шепчу, вспоминая то или это: маленькая моя, моя девочка.
Несколько дней назад за час до заката я поехал в Бостонский колледж и в соседний район снять небо в рамке из крыш на свой объектив, способный все вписывать в круг. Уже несколько месяцев я фотографирую своей новой камерой Sigma BF и больше всего мне в ней нравится то, что я фотографирую. Причём то, что раньше почти никогда не снимал, городские пейзажи, какие-то достопримечательности, красивые виды. И я прекрасно понимаю — зачем: чтобы занять себя, чтобы заполнить день, нафаршировать его деятельностью, без которой моей нервной системе совсем нервно. Осень в Новой Англии красивая и пышная, как чахоточная больная, мы с Танькой порой ездили на пару дней в горы в соседние штаты Мэн и Вермонт, где цвета осени (и прежде всего красный и желтый) во всех оттенках разнообразия, но один я уже никуда не поеду. Ездил полгода назад в Нью-Йорк по делам, а так одному мне не собраться. Одновременно мне пришло сообщение, что профессиональный сайт фотографов наградил меня очередной премией и поместил мою фотографию на свою заглавную страницу. И это при том, что я два года не плачу им взносы в надежде, что они оставят меня в покое. Почему не плачу взносы – вполне, кстати, копеечные? Потому что с уходом моей Таньки я инстинктивно пытаюсь удалиться из всех пространств, в которых был с ней. Не всех, конечно, из фб не ушел, на ютубе продолжаю размещать ролики, но это потому, что без этих ресурсов я совсем засохну. Я вот из таких компаний, как этот фотографический сайт, я попытался уйти. И не хочу ни продавать свои фотки, ни устраивать выставки. Понимаете, при том, что я много фотографирую, к самой фотографии я отношусь довольно скептически. То есть при том невероятном развитии технологии камер любых на самом деле брендов фотография давно — дело техники. То есть то, что именуется смыслом, вносит туда не фотограф, а сам зритель. Он просто изначально знает, чем стоит восхищаться и восторгаться, а фотограф просто предоставляет такой повод. Ну такие рельсы, намазанные жиром. То есть я всегда относился к фотографии как к довольно простому ремеслу и не случайно начал ей заниматься, когда появилось возможность разрушать ту реальность, которую фотография и фиксирует, соединяя слои, то есть делая не фотографии, а бутерброды. Не знаю, нужно ли говорить об этом подробнее, но, если кратко: смысл в фотографии индуктивный, это парус, который мы надуваем собственным воздухом. Это ни в коем случае не вступает в противоречие с тем, что я купил новую камеру, объективы и порой снимаю небо в закруглении крыш и башен. Потому что, если вам трудно жить и дышать, то все, что подталкивает к новому вздоху и шагу — вроде как благо. Неверное, такое сомнительное, но благо инерции. Увы, фотография давно в плену у рекламы и ее главного продукта — красоты, то есть того, что легче всего продать. И я поэтому одновременно и плыву по течению, и пытаюсь мутить по пути воду, опровергая осмысленность всего действия — плаванья в открытой воде. Вообще заниматься тем, к чему относишься со скепсисом — это давняя человеческая игра. Вот я последние месяцы очень много общаюсь с Chat GPT и его родными и двоюродными братьями, и вот что понял. Почти во всех технических вопросах этот ИИ — дока, все знает, любую почти подробность может уточнить и разъяснить. Кроме одного. В гуманитарной сфере — он патологический идиот. Нет, не идиот, архаик и провинциал. Понимание, вот если речь о фотографии, камерах, способах монтажа видео, любых подробностях — это как бы близкий интимный друг. Говорит на одном с тобой языке и знает все совершенно. Но не дай бог, начать говорить с ним о литературных или культурных материях, это какая-то смесь, как говорили в совке, нижегородского с французским. То есть у ИИ интеллекта совершенно отсутствует язык различения в области гуманитарных проблем, он начинает говорить с какими-то несносным пафосом, использует категории романтического словаря, которые не соответствуют уровню разговору шестиклассника из современной гимназии. И это на самом деле очень интересно, потому что мы скоро будем искать области, в которых этот ИИ интеллект не сможет заменить человека. Так вот, по крайней мере пока, он просто отстал здесь на век если не больше от языка понимания, и как его научить тому, что знала Л.Я. Гинзбург, М.Л. Гаспаров или А.М. Панченко (о Боре Гройсе я не говорю), я не знаю. Хотя формально это просто некоторое количество правильных текстов, чтобы он начал говорить не как провинциальный учитель литературы в каком-нибудь богом забытом поселке городского типа за 10 лет до перестройки, а как собеседник просто вменяемого человека, понимающего то, что понять вчера было невозможно, а сегодня — почти общее место. Самое смешное, провинциальность выскакивает из ИИ интеллекта всегда, когда он в чем-то неуверен, а я нахожу такие темы. Например, попробуйте его спросить о моей камере Sigma BF, как спрашивал я, пока ее осваивал. Во-первых, почти наверняка он сразу начнет путать и говорить о другой камере Sigma fp, которая вышла уже довольно давно, и он о ней много знает. А вот информации о моей камере у него почти нет, и, если вы его поправите, мол, у меня не fp, а bf, он в смущении начинает крутить свои шарики и ролики, и сразу переходит на пафос. Мол, простите, я не знал: что у вас такая прекрасная, продвинутая камера, инновационная и минималистичная одновременно. Зачем этот рекламный тон? От неуверенности, вы поймали его на ошибке, он пытается исправиться и начинает беззастенчиво льстить. Очень человеческая реакция. Он очень мало знает о моей камере и часто, буквально на каждом шагу ошибается. То есть ты его спрашиваешь, не знаю, о том, как ввести параметры объектива, если он автоматически не определяется камерой, и он начинает плыть, как будто ты с ним не о техническом аспекте, а о стихах Кривулина пытаешься говорить. То есть он не может сказать, извините, я не знаю. Все знать – его обязанность, и то, что мы все равно в уникальной ситуации, когда мы еще можем определить границы его знаний, делает ситуацию вполне занимательной, и у робота появляется очень человеческое смущение от собственного незнания и ошибок. К чему это я, да только к тому, что мы вступаем в эпоху, где очень скоро осмысленным и ценным будет только то, чего не умеет ИИ.
Хотя Трамп, возможно, худшее, что могло бы случиться, но надо смотреть вперед, понимая, что, как регулировщик, он постоянно делает одно и тоже: вместо того, останавливать движение со одной стороны, и пускать другую, пускает намеренно два потока друг на друга. И они сталкиваются, потому что следуют своей инерции. Понятно, он так отвлекает внимание от своих собственных проблем, но надо осознать, что он намеренно обостряет ситуацию войны в надежде, что под громом пушек и возмущения, внимание от разочарования в нем собственных избирателей улетучится. Не улетучится, но с президентского кресла он не исчезнет.
Что получается в итоге? Обе стороны хотят исключительно победы, и это без сомнения приближает катастрофу, смысл которой и стоит постараться осознать. Все расчеты Путина формально лукавые, он не побеждает на фронте, но и расчеты Зеленского глубоко ошибочные. Он, начав полтора месяца назад бомбить НПЗ, склады Вальберис, теперь дата-центры Яндекса и Сбера вышел на отчетливую траекторию принуждения России к миру. Но любой психолог, понимающий как устроено сознание параноика, скажет, что эти расчеты ошибочные. Мир рухнет, погребая под своими обломками всех нас, но Путин никогда по доброй воле не отступит. Более того, Зеленский, перейдя к отчетливой эскалации, включил повышенную передачу, но это не его мотор, а мотор войны как таковой. Он перевел эту войну на более высокий уровень, в которой варианта принуждения Путина к тому, чего он не хочет, а он хочет публичного поражения Украины и признания его территориальных приобретений законными, — просто нет.
Представьте себе ситуацию вне исторических реалий с разговорами для бедных, кто начал войну, кто агрессор, а кто жертва, а как противоборство двух абстрактных сил, с одинаковой беспощадностью жаждущих поражения противника. Чем это может кончиться – только громогласной катастрофой, тотальным сломом одной из сторон, но не надо обольщаться, это будет не Путин.
Путину точно не жаль своих людей (жалко ли Зеленскому – вопрос с большими сомнениями), Путин ждет прихода правых в Европе, которые оторвут одну из больших стран – Францию, Германию и еще кого от коалиции поддержки, и все рухнет. Даже если правые не возьмут власть, переупрямить Путина шансов нет. И если смотреть здраво – поражение Украины более вероятно, чем дворцовый переворот в Кремле или смерть Путина от оторвавшегося тромба.
Именно поэтому, имело бы смысл не полагаться на эскалацию и собственную победу, а напротив, искать способы снизить накал, чтобы стали появляться просветы, один из которых мог бы стать основой для мира. Да, с признанием поражения Украины, да, с концом политической карьеры Зеленского, но с миром, который путинскому режиму пережить будет очень непросто.
Лучше спасти хоть что-то, чем потерять все. Зеленский, увы, мнит себя то Черчиллем, то Наполеоном, он досаждает самым преданным его сторонникам, повторяя как мантру, что воюет за всю Европу, обороняя ее от нашествия варваров. Но ведет свою страну к катастрофе, тем большей, чем больше он сейчас закусывает удила и ставит все на зеро: собственную триумфальную победу над Аттилой из Кремля. Аттила захватил Рим, а не был уничтожен. Другое дело, что Рим поглотил Аттилу, проглотил и переварил его, на это должно строить расчеты, а не на победу в чистом поле – небе с беспилотниками и баллистическими ракетами.
Чувство самосохранения должно подсказать правильные решения, и они в приглушении ожесточения, а не в эскалации. Не знаю, в какой степени я убедителен для тех, кто полагает, что справедливость всегда побеждает. Возможно, и побеждает в далекой исторической перспективе, где нас нет, но точно после того, несправедливость раскинет над всеми свои совиные крыла, и погрузит все в гнетущий мрак.