Очень давно, в начале перестройки, когда «До и после полуночи» интерпретировалось как всполохи неожиданной свободы, Лева Рубинштейн рассказал мне о мимолетной встрече с Владимиром Молчановым в лифте. Я уже не помню, жили ли они в одном доме (что вряд ли), сын директора Большого театра вряд ли жил в новостройках, скорее, кто-то из двоих был в гостях (или оба). Короче, они оказались в одном лифте, были, конечно, не знакомы, до славы Рубинштейна полторы эпохи, как и до заката славы Молчанова, но люди интеллигентные, поздоровались. Молчанов, как всегда элегантный и то, что по-английски называется handsome, тер щеку, а когда лифт начал тормозить, сказал с шутливой печалью: «Иду торговать мордой в ящике». Здесь есть важное уточнение, я точно не помню, но возможно Молчанов сказал не «мордой», а «ебалом». В любом случае это было брутальной насмешкой над своей участью и работой. Вот, собственно, и все.
Конечно, интервью Ирины Аллеман и особенно Ивана Жданова, — неприятны для тех, кто симпатизируют ФБК и, напротив, вызывают злорадное ожидание у их многочисленных хейтеров. Да и ответы Леонида Волкова нельзя сказать, что слишком убедительны. Предположение, что Иван Жданов обиделся на увольнение и решил оболгать организацию, которой отдал большую часть своей жизни, — формально возможно, мы все амбиционные люди и плохо реагируем на неуважение и непризнание наших заслуг. А его увольнение с поста директора было проявлением неуважения. Волков спихивает ответственность на Юлию Навальную, мол, это ее единоличное решение, чему поверить непросто, вряд ли она бы приняла столь болезненное решение без консультаций.
Но если рассмотреть упреки Аллеман и Жданова беспристрастно, то у них есть слой совпадений и принципиальные различия. Совпадение в упреках к поведению ФБК по отношению к их донаторам, которые оказались поставлены под удар путинских властей. И Аллеман и Жданов упрекают руководство ФБК, которое не нашло способа защитить своих донаторов из-за ошибочной уверенности в защищённости информации о них. Это, конечно, удар по репутации, но, когда страна переходит от авторитаризма к тоталитаризму, успеть ко всем переменам подготовиться и не совершить ошибки практически невозможно.
Раздельные упреки Аллеман и Жданова касаются токсичной атмосферы в организации (Аллеман) и финансовой нечистоплотности Волкова, возможно, выплачивавшего деньги из грантов самому себе (или на какие-то собственные цели, а может, и не собственные, а просто неизвестные Жданову) через подставные или фиктивные души, а также юридические прокладки. Волков это категорически отрицает, но и его предположение, что Жданов мстит ему за увольнение, выдвигая ложные и надуманные обвинения – не более реалистичны. Предположить, что Жданов – подлец, решивший оболгать своего бывшего коллегу из чувства мести, — слишком эмоциональное, легкое и бездоказательное обвинение. Тем более, что Жданов старается категорически ничего не утверждать, точнее, все абстрактные обвинения выговариваются им с большей отчетливостью, хотя все равно с интонацией интеллигентного человека, а вот конкретика подается им со смягченной интонацией и пестрит оговорками типа, «как кажется». И, в общем и целом, являются скорее предположениями, а не обвинениями, все равно опасными для репутации Волкова.
Повторю, что вся ситуация неприятна и, возможно, будет иметь последствия, хотя авторитетный аудит вполне способен во всем разобраться. Но даже если часть высказанных упреков бывшим коллегам от Аллеман и Жданова справедливы, для оценки политической деятельности ФБК мало что меняется. Бывает, что финансы самой кристальной и морально незапятнанной организации находятся в том или ином беспорядке. Но те, кто ценит ФБК, понимает, в чем они отличаются ото все других организаций, союзов или учреждений российских эмигрантов. Они боролись с путинским режимом задолго до того, как это понадобилось тем, кто десятилетиями мог ладить и сотрудничать с любыми российскими властями, от политических до культурных или финансовых. Более того, именно и только ФБК правильно обнажил генезис путинского режима в ельцинской эпохе, и начинает список преступлений режима с бандитской приватизации и подставных залоговых аукционов и распила того национального пирога, который вдруг стал ничьим, за исключением успевших подсуетиться советских номенклатурщиков второго ряда, распилившись все в свою пользу.
Именно это причина всего остального. Именно бесчестная приватизация повела за ручку авторитарные и тоталитарные тенденции. Только потому, что в основе была бесчестность, грязные деньги, понадобилось отделиться от европейской юстиции и европейской финансовой системы, которая не принимала состояний постсоветских нуворишей и чиновников за чистые деньги.
Это настоящий исток путинского режима, его суверенной демократии, и только Навальный и его ФБК демонстрировали политически правильное видение природы режима, с этим боролись, этому противостояли, постоянно вытаскивая на свет божий информацию о ворованных деньгах и бесчестных состояниях.
Да, всем плохо без Навального, его харизмы, его авторитета, хотя и его критиковали, и упрекали за сотрудничество с властью во время выборов мэра в 2013 и амнистию по делу Кировлеса. Но стоит отделять зерна от плевел, те или иные ошибки может совершать любой, порой ошибки неприятные и бьющие по репутации, как бьют сегодня по репутации интервью Аллеман и Жданова. Хотя информации, которой владею я, недостаточно, чтобы определить, кто более прав, Жданов или Волков.
Однако вне зависимости от этого спора и его результатов и итогов, ФБК был и остается единственной политической организацией эмигрантов с отчетливым генезисом, которая не ополчилась на Путина и путинский режим из-за того, что ему перестали быть нужны либеральные подпорки его режима, что легко проследить в позиции почти все остальных либералов-эмигрантов. А полагала его лишь одним из функционеров того ошибочного и преступного поворота, который был осуществлён за годы до прихода к власти Путина. А Путиным лишь окончательно оформлен. И это то, что не подвержено девальвации.
У ФБК – правильная история политической жизни, и это должно помочь справиться с кризисной ситуацией, от которой никто в этой жизни не защищен. ФБК остается единственной организацией в эмигрантской среде с политической позицией, и это то, что не в состоянии отнять ни один скандал.
Для того, чтобы сделать явным огромную уязвимость позиции, наиболее распространённой среди сегодняшних оппозиционеров-эмигрантов, я расскажу одну историю. Четверть века назад выросшая из андеграунда премия Андрея Белого решила вручить награду Владимиру Сорокину. И ее функционеры, Боря Иванов и Боря Останин, попросили меня выступить на вручении премии с ее обоснованием.
Такая просьба была во многом вынужденной. Премия Андрея Белого, созданная внутри редакции самиздатского ленинградского журнала «Часы», отстаивала на самом деле традиционные, неоклассические и почвеннические тенденции Ленинградской неофициальной культуры, и московский концептуализм был для них чуждым и как бы ошибочным ответвлением. И вручение премии, в период, когда андеграунд уже давно приказал долго жить, сначала Рубинштейну, а теперь Сорокину имела неловкую цель залатать эту дыру, сделав вид, что ее не было, и премия изначально имела широкие горизонты. Но и обосновать смысл сделанного в литературе Сорокиным им было трудно, у них не было соответствующего языка.
О чем я сказал. У Сорокина есть ранний рассказ «Санькина любовь», где герой на фоне воспроизведений густых штампов деревенской советской литературы совершает на кладбище некрофильский акт с умершей девушкой, о чем потом поет под гармошку около дома: «Я свою любимую из могилы вырою, положу, помою, поебу, зарою».
Я построил свое объяснение доминирующего приема Сорокина на этом сюжете, только его любимой была советская литература, которую концептуализм вроде как сам и похоронил; но, как оказалось, жить без нее не может. Поэтому периодически выкапывает ее из могилы, в которую сам и положил, с отвращением, но и страстью ебет, а потом опять зарывает, потому что деконструкция советской литературы и была собственно основным приемом концептуализма.
Понятно, что этот некрофильский акт с трупом советской литературы был доминирующим приемом не только для Сорокина, но и вообще для московского концептуализма. Как бы ни старался тот же Пригов найти замену совку как объекту деконструкции, с поиском новой искренности или женской темы, деконструкция советского была его фирменным и узнаваемым приемом. И, конечно, это угнетало концептуалистов в период, когда совок уже кончился, хотя тому же Сорокину в большей мере удалось заменить советскую культуру как объект деконструкции на русскую. Но это все равно боковой эпизод, потому что в общественном сознании они оставались могильщиками совка.
Я это вспомнил, потому что сегодняшние политические эмигранты, как московские концептуалисты много лет назад, возятся с телом путинского режима как концептуалисты с телом советской литературы. Они полностью зациклены на Путине и его диктатуре, они постоянно с ней борются, теперь на расстоянии, что еще менее осмысленно, потому что находятся вне контекста актуальности и опасности. А такая операция как деконструкция неотделима от ответственности и опасности за ее проведение, в противном случае превращаясь в способ дразнить хищника в клетке: да он будет продолжать сердиться, но ответить тебе не может.
Понятно, почему это происходит. Эмигранты-либералы находятся в ущербном ценностном пространстве, фундированном войной путинского режима против Украины, и критики Путина находятся в слабой позиции, так как этнически, культурно лингвистически принадлежат тому же тело, которое осуждают. Но иной позиции как ура-проукраинской они не могут найти и по причине того, что за другую им просто не будут платить. Когда прямо в виде грантов, если это большое медиа вроде Дождя или Медузы, когда в виде лайков своей аудитории, в которой русскоязычные украинцы если не составляют отчетливое большинство (хотя очень часто составляют), но точно доминируют.
И это противоречие красноречиво. Они ненавидят путинский режим, но продолжают с ним танцы, потому что только, пока вертят его тело, они обретают те смыслы, которые ждет от них их аудитория. Да, они могли бы усложнять свою позиция, рефлексируя по поводу собственной ответственности за созревание авторитарно-тоталитарного режима в России, к чему они почти все приложили руку, служа либо самому режиму, либо его бенефициарам, владевших так называемыми либеральными СМИ в России до войны. Они могли бы включать в ракурс рассмотрения критику либеральной демократии, в европейском и тем более американском разливе, ответственной за правый поворот, приход к власти Трампа и других правых автократов, но это ценится по совершенно другому прейскуранту, нежели оголтелая критика Путина.
Однако противоречие это с ним останется — их деятельность — танцы с телом того, кого они ненавидят, критикуют, дезавуируют, но без кого вся из деятельность лишается последних отголосков смысла, если он вообще есть. Не мне судить о том, что я не принимаю и считаю малодушием. Но проблема останется: я свою любимую из могилы вырою.
Разговор Зинаиды Пронченко с Ксенией Собчак намного более симптоматичен и разнопланов, чем если интерпретировать его как разговор либерала-релоканта с провластным журналистом, изображающим независимость. Потому что это разговор-матрешка, там одна в другой умещается сразу несколько версий, и они не слишком противоречат друг другу, особенно если не устанавливать между ними иерархию.
То есть никто, конечно, не мешает увидеть это как разговор женщин принципиального разного статуса: вполне демократического журналиста и вроде как аристократки из слоя бенефициаров постперестроечной эпохи. Потому что Собчак, сама себя иронически преподносящая как кровавая барыня, принципиально артикулирует себя в виде новой аристократии, мажорки и дочери начальника Путина, ибо погоны и лычки лишними не бывают.
В то время как Зинаида Пронченко селф-мейд-вумен, училась, конечно, в хороших петербургских гимназиях и университетах, но без папиных денег и папиного авторитета, открывавшего почти любые двери в тени имени дяди Володи, умеющего прощать шалости ради верности в главном.
Конечно, можно противопоставить их если не по уровню, то по характеру интеллекта — казалось бы, острая на язык Пронченко, умеющая высмеивать бездарных и поверхностных коллег по киноцеху, при этом оставаясь точной и остроумной, имеет фору. И по обнаружению смыслов не только на экране, но и в той действительности, что находится за ним. Как, впрочем, и в той реальности, что порождает сам экран. То есть умеет проходить сквозь зеркальное стекло, в равной степени координируя читателя по обе его стороны. Это мало кто умеет с таким принципиальным злоязычным и зорким остроумием, которое никогда не переходит границу между актуальной кинокритикой с привкусом светской жизни и теорией искусствоведения, интересного настолько немногим, что ловкости ее жонглирования можно бы позавидовать.
Но и Собчак умеет разговаривать с теми, с кем Пронченко не умеет, не решается или не хочет говорить — с настоящими левыми интеллектуалами типа Юрия Слезкина, который не только Путина и Трампа способен раздеть до детдомовского белья, но и на священных либеральных коров может покуситься. И Собчак понимает, что здесь должна быть послушной первой ученицей, что тоже умеет, и готова дать мастер-класс высокомерной и неожиданно пугливой выскочке, которая, оказывается, смела только, когда защищена онлайн расстоянием. А при зрителях предпочитает многозначительно молчать, не ввязываясь в споры, победить в которых проблематично, а выглядеть глупой не хочется. Плюс к тому, наша Зина — правая, защищает нежный Израиль, как аленький цветок, а левых на дух не выносит, как почти вся ее аудитория.
То есть это и разговор двух источников интеллекта — довольно камерного и остроумного у Пронченко и вполне развязного, приправленного стервозностью и небрезгливого у Собчак. Именно поэтому у Пронченко не получился ожидаемый диалог записного либерала, разоблачающего провластную профурсетку до трусов. Собчак, возможно, и профурсетка, но попытаться вывести ее на чистую воду у Пронченко ни желания, ни духа, ни ума не нашлось. То есть дело не в том, кто за Украину, а кто против, а по принципу: а наши ребята за ту же зарплату уже семикратно уходят вперед.
И тут подтягивается еще одна плоскость рассмотрения живой беседы, которую больше всего ожидали голодные на разоблачения зрители такого рода шоу — ведь у Собчак отчетливая репутация спойлера, назначенного властью, чтобы поколебать невеликие шансы очередного оппозиционера. Именно за этим Кремль выставлял ее вместо Навального в 2018: мол, не давим оппозицию, вот вам Собчак, она с Яшиным жила как с мужем, чем же хуже.
И многие ждали, что честная кокетка Пронченко с обликом серовской девушки с персиками выведет продажную Собчак на чистую воду. Но у Собчак куда лучше получилось прочитать отповедь эмигрантам-оппозиционерам, которых она небрежно упрекнула в том, что они существуют не за счет честной поддержки читателей-зрителей, а за счет идеологических грантов, которые получают за политически правильную антипутинскую и проукраинскую позицию, как у той же Медузы или Дождя. И у Пронченко ничего не нашлось ответить на эти инвективы, которые могли быть дезавуированы напоминанием о репрессиях и отсутствием воздуха в путинской России, а в результате получилось, что оппозиционные эмигранты уезжали не за свободой, а чтобы поменять одну кормушку на другую.
Конечно, можно, как это делает Пронченко, уповать на то, что и так все ясно. Не ясно, потому что не артикулировано, а слабосильные намеки и стреляния глазками — не самые сильные аргументы. И хотя продажность Собчак вроде как у всех на языке, у Пронченко не получилось и в этой не самой трудной ипостаси вывести оппонентку из удобной тени.
Потому что есть и еще одно место для матрешки — спор двух видов конформизма, каждый из которых уверен в своей праведности и продажности оппонентов, но на поверку зрителю предлагается поверить просто репутации.
Да, репутация Пронченко в ее же кругу несомненно выше, чем у Собчак, но только в своем опять же кругу, а не во враждебном. Зато у Собчак просмотры идут на миллионы и чуть ли не миллиарды, а у Пронченко куда как пожиже и постнее. А чтобы вывести коэффициент властного усиления, у Пронченко, явно боящейся лобового столкновения из-за опасения услышать в ответ — а ты кто в зеркале — слов и аргументов опять не нашлось.
Да, если сравнивать по параметру стиля, то Пронченко, казалось бы, легко бьет Собчак, у кровавой барынимного апломба и опыт полемиста, но ни такой работы со словом, ни таких знаний современный культуры, конечно, нет. Но робость и осторожность не дали даже в этой плоскости Пронченко опередить Собчак, потому что потенциально Пронченко, конечно, умнее, но помноженная на коэффициент полемичности — осторожнее, если не трусливее, и по очкам, несомненно, Собчак победила.
Потому что — да, это было противоборство сразу в нескольких плоскостях и ипостасях, но за любым спором и разговором стоит масштаб личности и готовность к риску, и здесь Собчак, на которой места для печати негде ставить, оказалась не по зубам слишком осторожной и боязливой Пронченко. Чего она опасалась — того, что Собчак в худшем для неё случае выкатит ответный компромат на скромницу Зину, перенесет разговор на личные темы, — остается только гадать.
Но этот страх борьбы и настоящего спора показал сильные стороны провластной журналистики, не чурающейся идеологического столкновения в виду легкости ее интерпретации как взаимной продажности и взаимной зависимости. А узорчатая камерность смелой на язычок Зины, столь выигрышно смотрящаяся в интимной будуаре блога для своих, оборачивается тщательным уклонением от открытой борьбы, чреватого тем, чего неожиданно тихая и умная Зина почему-то отчаянно боится.
Поэтому и вроде как самая внешняя ипостась пропутинской или антипутинской журналистики так же осталась без победителя, по умолчанию у Пронченко должно было быть больше козырей в колоде, в реальности более развязная и опытная Собчак не дала умной Зине ни показать свои сильные стороны, ни нанести ущерб и выставить на показ язвы своей оппонентки.
И это именно то, что на самом деле не могут либеральные оппозиционеры — в своем кругу они все молодцы среди овец, но с другими пастухами они только и умеют что кричать «волки, волки», а кто там на самом деле за рекой в тени деревьев, издалека не разберешь, а слов мы так и не услышали.
Из-за своего затянувшегося путешествия на Кавказ я пропустил большое число политических событий, в частности, почти месячной давности статью Славоя Жижека и буквально недавнее интервью Собчак Зинаиде Пронченко.
Но о статье Жижека в русскоязычном сегменте писали так мало (и понятно, почему), что я решился вернуться к его выступлению, потому что актуальности оно не потеряло. Сразу скажу о том, что меня удивило, а я знаком с Жижеком лично и участвовал с ним в общих конференциях. В частности, на конференции, устроенной Борей Гройсом в Берлине в самом начале века, где Жижек лестно отзывался о Ленине-Сталине: не в смысле оправдания репрессий, а как инициаторов модернизации в России. Хотя это было все равно вызовом и скандалом.
Так вот главное мое удивление от текста Жижека – в нем нет агрессивного, провокативного вызова, все инвективы, им припомненные и складируемые, не отличаются от того, что говорят другие, а его общий вывод, типа, надо защищать либеральную демократию от правой фундаменталистской контрреволюции, выглядит просто банально и не вполне верно. Почему – скажу ниже.
Очевидны и главные положения текста Жижека. Что Трамп ничему не отличается от Ирана, только, конечно, намного опаснее, как снежная лавина и заледенелая ручка двери. Потому что Трамп занимается кастрацией цивилизации, что многократно было повторено им и его командой в качестве главной своей цели, обозначенной, как «стирание цивилизации». Именно необходимость противостоять этому цивилизационному самоуничтожению и приводит Жижека к довольно банальному совету защищать либеральную цивилизацию, как экзистенциальную задачу. И здесь я не могу не отметить неожиданную наивность и банальность парадоксалиста Жижека: либеральная демократия и либеральная цивилизация – не есть абсолютное добро даже в ситуации атаки на нее правых фундаменталистов от Путина, Нетаньяху, Бориса Джонсона, руководства Китая и многих других (разве что Орбан счастливо спустился на несколько ступенек вниз по лестнице, идущей наверх).
Более того, именно принципиальные ошибки либеральной демократии, которые она до сих пор не состоянии осознать, и привели к правому повороту. Поэтому результирующий вывод Жижека, что мы нуждаемся в революции, которая в его рецепте собирает все наиболее общие места – от всемерного противостояния России в ее попытке захватить или поставить на колени Украину до противодействия правому интернационалу, во многом — тривиальны и вряд ли работоспособны. Что доказывает, например, политическая компания американских демократов накануне выборов в ноябре, в котором они концентрируется исключительно на критике Трампа (типа, надо снимать с пробега идиота), а стоило бы на собственной позитивной программе по исправлению своих же ошибок, на что у них явно не хватает политической воли.
Теперь о том, почему русскоязычные релоканты практически проигнорировали статью Жижека. Они сегодня смело (хотя и односторонне) критикуют Трампа, приплюсовывая его к Путину, но больше за его неприязнь к Зеленскому и нескрываемое уважение к российскому автократу. И, как следствие – холодному отношению к Украине, которую, будь его воля, он бы без колебаний отдал российскому диктатору, потому что это еще больше разрушило бы ненавидимую им либеральную цивилизацию.
Но есть вещи, которые для либеральных релокантов – табу: это критика Израиля. А Жижек утверждает, что режим Нетаньяху превратил Израиль в одно из самых опасных государств мира, переформатировав израильское общество и трансформировав бывших жертв Холокоста в наиболее титулованных сегодня расистов. И это для Жижека никак не менее серьезный вызов, чем Трамп, который, без соменн6ия, наивней и глупее любого другого автократа, которого превосходит присвоенной им властью.
В своей критике Израиля Жижек ссылается на израильского историка Юваля Харари, характеристика которого современного Израиля настолько показалась Жижеку точной, что он привел его цитату, говорящую о метаморфозе Израиля, осуществившего дрейф от либеральной демократии к правому и невероятно жестокому варианта консерватизма (я ее повторю с небольшими сокращениями:
«Иудаизм выжил, он стал мировым чемпионом по выживанию в условиях катастроф. Но он никогда не сталкивался с катастрофой, подобной той, с которой мы имеем дело сейчас, — а это духовная катастрофа для самого иудаизма. Наихудший сценарий, который сейчас воплощается кампания этнических чисток в Газе и на Западном берегу, которая может привести приведет к изгнанию двух миллионов, а может и больше, палестинцев. Оттуда выползет создание Великого Израиля, распад израильской демократии и создание нового Израиля, основанного на идеологии еврейского превосходства. Поклонение тому, что на протяжении последних двух тысячелетий было совершенно антиеврейскими ценностями».
Можно поспорить с Харари, потому что все программа правого поворота и жестокости к чужим была заложена в первоначальной идее Израиля, как еврейского государства. Этническую исключительность попытались приструнить прилагательным «демократический», но это фиговый листок: демократия для своих, а остальным необходимость считаться с нашими интересами вне оглядки на международное право и осуждение той самой либеральной демократии, которая и допустила трансформацию Израиля из государства бывших беженцев и жертв в жестокое и беспощадное государство, которое сегодня, по мнению того же Жижека, опаснее даже Трампа. Потому что Нетаньяху научился манипулировать Трампом, интеллектуальных способностей которого не хватает на то, чтобы видеть опасность, в которую он погружает в том числе и свою власть.
Причина, по которой российские эмигранты, не в состоянии критиковать Израиль и ставить его в один ряд с Путиным, Трампом и иже с ними, понятна. Хотя я предпочел бы подробнее это проговорить при анализе беседы Зинаиды Пронченко и Собчак. Это и собственные правые убеждения, приведшие будущих релокантов в ряды поддержки бенефициаров перестройки, а потом и власти и вообще почти всех тех сильных и потенциально способных платить гонорары за их интеллектуальную поддержку. И огромное влияние еврейского лобби в самой среде либеральных эмигрантов (хотя либеральны они только в отношении к Путину, а так остаются правыми либералами, как те же республиканцы в Америке). И даже нарастающая критика режима Нетаньяху в Европе не может изменить их позицию, которая остается фундированной еврейским национализмом самого примитивного свойства. И тем, что именуется влиянием референтной группы.
Но не смотря на все сомнительные выводы, к которым приходит Жижек, призывая, взяться за руки друзья, чтобы не пропасть по одиночке под пятой Трампа, Нетаньяху, Путина в их стремление кастрировать цивилизацию, статью Жижека можно рассматривать как синопсис сегодняшних актуальных и действительно серьезных проблем. Вот только не выбор правильной стороны в виде либеральных демократов способен остановить этот опасный правый поворот, а трансформация политики самих либеральных демократов, чьи ошибки и запустили правую контрреволюцию, как цивизационный вызов описанный в статье Жижека.
Первая неделя в Тбилиси совершенно не похожа на неделю в Ереване и окрестностях. Я буду стараться избегать лобовых сравнений, потому что они самые удобные и яркие. И именно поэтому сомнительные. Однако то избыточно серьезное с очень простым фундаментом, что оставила после себя Армения, хочется уподобить Древней Греции, у которой тоже демократия была только для своих, а рабы как бы не помещались в рамку и поэтому работали за ее пределами. Но неужели Грузия — Древний Рим, который не читки требует у актера, а полной гибели всерьез?
Нет, конечно, противопоставление Греция — Рим не работает, потому что оно качели, приподнимая одно, опускается другое, а нам это не нужно. Но почему в Армении я был как бы в гостях, ни о чем не думал, ни с чем не сравнивал, только удивлялся близости христианских идеалов. А в Грузии почти сразу ощутил себя дома, и мне от этого стало худо: ото всей этой жизни на продажу, этого туристического Рая, в который превращен старый Тбилиси с сотнями ресторанчиков, винных лавок, магазинов сувениров. И, конечно, с сотнями тысяч руссоязычных релокантов, которые одновременно дойные коровы и образцы для самоутверждения тех, кому платят на самом деле так мало, что выпить ежедневно можно, а жить с семьей проблематично. И надо показывать небогатым гостям, как дорого им стоит это гостеприимство и безграничное хлебосольство за их же счёт.
Плюс я опять не столько стал видеть свою Таньку, сколько ощущал ее опять очень близкой себе. И не только потому что несколько раз окликал свою подружку именем другой умершей женщины, но тбилисская жизнь заставляла ощущать, что она где-то совсем неподалеку. Либо у этой цветной стены из широких и узких платков, один из который она могла бы купить, или в этом ворохе недорогих серебренных украшений в лавках древней Мцхеты, и мне хотелось найти ей что-нибудь по вкусу. Хотя она почти никогда себе ничего не покупала, потому что действовал какой-то мораторий по покупку новых вещей, не нужных для старой жизни. И я опять бился как птичка в ловушке или руках, пытаясь справиться с иллюзией или ложным видением.
Мы же бывали с ней в Грузии, мы были с ней на этом празднике из сверкающего дешевым блеском солнца на оттеняющем фоне из красного вина, желтого песчаного хлеба и южных фруктов, и я не мог избавиться от искушения ощущать ее ложную близость вместо горького отсутствия.
Мы неделю прожили в Сололаки, соединявшем древность и ветхость с туристической резвостью, а потом перебрались совсем в другой район, Ваке, где нет обмана и дурмана, но нет и той Грузии, которую все ищут за легкость встречи и дешевое расставание. А если нет туристического бума, нет и праздника с легкими слезами на глазах — просто жизнь без обмана и иллюзий, но зато втридорога, как всегда, если сам платишь за себя.
Было несколько картинок, которые стоит проявить. У подъема к нашей квартире в Сололаки на второй или третий день начался ремонт дороги — не самой дороги, как таковой, а какой-то прохудившейся коммуникации, кажется из воздушного газа, и это была картина, близкая к тому, как казаки пишут письмо турецкому султану. С утра до вечера на краях вырытого котлована стояли толпы людей, в которых идентифицировать инженеров и прорабов в отличие от зевак и наблюдателей нам было невозможно. Но точно было одно — говорили здесь в миллион раз больше, чем работали. Говорили, молчали, смотрели в эту прореху на человечестве и чесали репу, но не работали. Мы так и не поняли, неувидели конца этой эпопеи, мы переехали в другой район раньше, чем вынуждены были по пару разу в день проходить мимо, с удивлением рассматривая склад разнокалиберных труб и лица озабоченных мужчин, не решающихся броситьс в бурный поток и начать все-таки работать, а не думать над загадкой жизни.
Была еще одна малохольная подсказка: официанты в многочисленных ресторанах, понимая, что перед ними то или иное обличье русского человека, подав заказанную еду и вино, постоянно желали нам «приятного». Желали прилагательного с опущенным существительным, аппетит выпал, как перо из вставочки, этого слова я не слышал ни разу, зато нас провожал на трапезу эпитет чего-то хорошего и нарядного, ставшее просто приятным. «Приятного» говорил наш вестовой и ведущий в закрома грузинской кухни, и он, кажется, гордился этим сокращением, как остроумной шуткой. «Приятного» напутствовал он нас, и мы действительно отправлялись в путешествие по кисельным рекам и медовым берегам грузинского застолья, и ощущали, что только что пообщались не с Грузией как таковой, а вот с таким безлошадным ее образом из одного оставшегося прилагательного, без чего-либо более существенного, чем это обрезание.
И все же, несмотря на более, возможно, красочную и яркую изнанку грузинской жизни по сравнению со сдержанной армянской прямотой, мы возвращались как бы отчасти домой после сложного разговора в армянском варианте общения, оттенявшего наше несовпадение и наш восторг вместо грузинских объятий и гирлянды высокопарных слов. Грузия — возвращение домой, где нет никого из близких, все умерли или уехали, а Грузия продолжает стоять на берегу и со слезой в очах махать нам приветственно платочком. Встречая нас прошлых, попавших в безвозвратно потерянное детство: и больно, и грустно, и все равно громогласно — мы входим в прошлую воду, в которую вроде бы невозможно входить дважды, но праздник длится, пока в кошельке звенят монеты, и все заняты своими ролями, от которых, возможно, устали, но других все равно нет. И уже никогда не будет.
