Одна моя приятельница, занимающаяся недвижимостью, загорелась идеей покупки новой квартиры. Небольшой, относительно недорогой, но расположенной в знаковом историческом месте с редким видом из окон. При этом, как я подозреваю, более всего ей нравится доводить квартиры до игрушечного состояния картин Ватто: она вкладывает в ремонт и дизайн деньги, которые потом нужно долго отбивать, но ее увлекает сам процесс. Пытаясь внести нотку трезвости, я рассказал о своем отношении к фотокамерам, и как я остановился в поисках все лучшей и лучшей камеры.
Я фотографирую более четверти века, хотя буквально с первой камеры начал фотографировать бездомных, плюс помойки, так как находился в России, где помойки живописны, как нигде, так как мусор в конце прошлого-начале нового века еще не разделяли (что лишает помойки, например, в западных странах какого-либо колорита и контраста). Но начал я только, когда проявились цифровые камеры, хотя всю жизнь меня окружали знаковые для андеграунда фотографы, в частости Гран-Борис (Боря Кудряков), Пти-Борис (Боря Смелов) и Алик Сидоров, но только отказ от пленки возбудил моей интерес. Как следствие, я понемногу начал разбираться в камерах, и мне все время, как почти всем, хотелось купить камеру получше, как бы на вырост, для задач, еще мне неведомых.
Уже в Америке я купил Canon 5D (первую версию, без видеовозможностей), к ней необходимые объективы. Но тут прогресс в цифровой фотографии пошел бурными темпами, и через некоторое время я оказался на движущейся ленте эскалатора фирмы Sony и ее беззеркалок, помню, что к первой я еще прикупил переходник, чтобы использовать мое любимое стекло Canon 135 f/2. Но так как совершенствование камер происходило невероятно быстро, я раз в несколько лет продавал предыдущую и покупал следующую, пока не купил нынешнюю, чьи возможности настолько больше моих задач, что в конце концов осознал, что новой камеры мне в этой жизни не нужно.
Конечно, это осознание пришло вместе с уходом моей Таньки, я фотографировал бездомных во всех странах, куда ездил, и ее. А еще какие-то виды во время путешествий, чтобы делать об этом ролики. Танька меня упрекала, что я постоянно ищу возможность для лишних избыточных занятий, что было справедливо, моя бесконечная энергичность невероятно раздражала и ей хотелось тишины и покоя. Но это не мой случай. Я действительно не мог оставаться без дела и дабы быть в психологическом состоянии мира с собой, должен был непрерывно что-то делать. В том числе и фотографировать или – как в поездках — снимать видео.
Но вот мы вернулись из круиза по Средиземному морю, и я так и не смонтировал ролики по разным европейским достопримечательностям с тенями наших впечатлений, легко их проявляющих. У меня в папках лежат видео и фотки Неаполя, Канн, Ниццы, Рима, Сицилии, Пальма-де-Мальорки и так далее. Я не могу ничего с эти материалом сделать, у роликов о поездках остаточный праздничный флер, заряд неистраченной радости, а я на это все право потерял.
Весной ездил в Армению и Грузию, и не смог достать свою камеру, снимал только на телефон и DJIOsmo Pocket 3, но все опять лежит в папках. Мне не подойти к этому материалу, тем более что я всегда ставлю перед собой не задачу показа природы или архитектуры, а вполне прикладную. Например, в Армении я восхитился современным характером жителей этой страны, которые мне, не склонному к восторженному восприятию, показались лучшими людьми на земле (хотя раньше такими я считал сербов, пусть тогда делят золотую и серебряную на одной ступени пьедестала). В любом ракурсе по уровню доброжелательности и спокойного, не педалируемого достоинства, мне сравнить их не с кем (возможно, по ограниченности кругозора). Но как снять ролик на несколько десятков минут, если вы хотите через видео и фото показать, характер, натуру людей и лишь опосредованно окружающее их пространство? В любом случае, индуцированное ощущение, что рассказ о путешествиях имеет заряд радости и гордости, препятствует для меня превращению снятого материала в видеоролик. Мне трудно гордиться и радоваться, не обманывая себя. И просто не могу заставить себя фотографировать, как это делал раньше.
Вот примерно то, что я сказал моей приятельнице, задумавшейся о покупки новой квартиры с уникальным видом из окна, и жизнь, как часто бывает, тут же захотела меня проучить. Не помню, как, но я наткнулся на описание камеры Sigma bf, и она меня изумила. Понятно, что любая камера снимает, то есть переводит ощущение в мгновенный оттиск, и я примерно понимаю, как снимает эта камера, она точно не лучше той, что у меня есть. Но уникальный внешний вид, издевательский минимализм, революционная простота настолько привлекли меня, что я загорелся желанием эту камеру купить.
И два дня жил в этом ощущении, попутно смотря ролики о Sigma bf, с ужасом понимая, что ее простота и революционность вносят серьезные проблемы в сам процесс съемки и настройки камеры. Что она не просто красавица из разряда беззаконных комет, но и норовистая, упрямая, не желающая слушаться кобыла с норовом. Понятно, я искал противоядие против внезапно возникшего искушения купить камеру, которая победит мое нежелание снимать. Что я просто должен буду ради оправдания самого факта дорогостоящей покупки снимать и снимать. А это то, чего мне не хватает, мне не хватает мотивации для деятельности, которая и раньше требовала мотивировки, но была инстинктивной, а теперь мне нужно это побуждение, понукание.
Так я полгода назад загорелся покупкой розового щенка голого американского терьера и купил бы его, если бы заводчица в последний момент не перестала отвечать на мои звонки и месседжи, и ничего не получилось.
Если же говорить о покупке Sigma bf, то я испугался неизбежной абстиненции. Да, снимать, преодолевая трудности, которые, скорее всего, специально расставил в виде препятствия производитель, я смогу. Но ведь я тут же увижу, что результат ничем не отличается от того, что я могу получить с помощью тех камер, что у меня уже есть. И мне просто станет совестно, что я потратил деньги на сиюминутную игрушку, и мотивация быстро схлынет, оставив меня как всегда теперь банкротом.
Вот так, захотел поучить правде жизни подружку, а сам оказался столь же падким на сиюминутное увлечение, но даже для самообмана нужна сила заблуждения, с которой у меня, видно, проблемы.
Колонка Залужного в The Telegraph, прежде всего, бьет по украинской и российско-эмигрантской пропаганде (хотя последняя представляет собой лишь ответвление ура-украинской пропаганды). Все последние недели, тщетно скрывая радостное злорадство, либералы из эмигрантского ютуба, высчитывали, когда, наконец-то, рухнет омерзительный путинский режим. Причем с одинаковым посылом как в чисто пропагандистских (якобы журналистских) интервью, так и в якобы аналитических, экспертных. Везде пионерским горном звучала нескрываемая радость: мы ломим, гнутся шведы. Только мы в данной формуле как раз «шведы», а они – бывшие «мы».
И Залужный справедливо отмечает, что Россия наносит никак не меньший урон в своих ответных атаках, что удары по российским НПЗ – это виток эскалации, которые вызывает ответную эскалацию. И никакой победы этот виток не обеспечивает, а только усиливает войну на истощение, в которой победит тот, чье общество сможет выдержать это дольше. Когда война вступила в тот почти тотальный характер, который она приняла очень скоро, я предположил, что в такой войне выиграет тот, кто более жесток к своим. Безразличие Путина к потерям никого не удивляет, эмпатия, редкое для политика чувство, в этих чертогах и не ночевала. Путин борется за выживание в тщетной – в исторической перспективе – попытке перелицевать в громогласную победу преступно ошибочное решение о начале войны. Но почти сразу стало понятно, что при всей разнице характеров, опыта и даже вроде как материала, из которого были скроены натуры Путина и Зеленского, в беспощадности к своим во имя удержания власти они примерно равны. Зеленский точно также не может прекратить войну, так как это будет не только концом его карьеры президента, но и началом возможных расследований, которые, как догадываются многие, могут стать неприятными сюрпризом для украинской власти.
Характерно, что Залужный говорит одновременно, как патриот Украины и военный эксперт с уникальным опытом, но его оценки отчетливы, трезвы, лишены пропагандистского фотоувеличения. Да, это весомая заявка на подтверждение президентских амбиций, но я сделаю акцент на том, как его слова дезавуируют радостный пропагандистский гон российских эмигрантов, позиция которых с первых дней войны и состояла в непрерывном генерировании прогнозов на скорое, буквально за следующим поворотом, разрушение путинского режима (и попутно признание за ними статуса честных провидцев). Какие-то только экономические, демографические и психологические инсинуации не шли в ход, от того, что в России останется только белая краска (так как все красители – импортные) – один из первых грандиозных прогнозов, до нынешней радости, что удары по Крыму разрушат путинский миф о нем, как собирателе русских земель. И, одновременно, заставит тех, кто лишен топлива, порой электричества, в перспективе – воды, поднять восстание и снести путинскую диктатуру.
И лишь одинокие трезвые голоса констатируют, что удары по Крыму не имеют военного значения, а представляют собой просто месть за то, что крымчане не восстали против зеленых человечков, превративших Крым в рождественский подарок. Это они-то, собравшие чемоданы ровно на следующий день, когда многолетняя возможность работать на/вместе с путинским режимом стала проблематичной. Удивительная жестоковыйность, радость за наказание людей, пусть не столь политически дальновидных и идущих на поводу у сильной и громоздкой власти, но все равно людей, страдающих под нешуточными невзгодами, что не вызывает ни грана сочувствия или понимания.
В осмыслении того, кто более жесток в этой схватке на выживание, условный Путин или Зеленский, обращу внимание на то, как Зеленский повторяет практически все ходы Путина, в частности карая нелояльных и попросту убивая их (или пытаясь убить), как это произошло на прошлой неделе во время покушения на бывшего украинского олигарха в Монако, собиравшегося выступить в Европарламенте с докладом о коррупции в Украине. Сравните этот и другие случаи отчетливо террористического характера, с тем, как пытался расправиться Путин со своими оппонентами. Посмотрите на эту темную жестокость, когда для атаки на Крымский мост водители использовались втемную, они заранее были обречены, хотя никаких преступлений не совершали. Как и другие российские водители, которых так же вслепую использовали для доставки дронов на российскую территорию.
Я это не для того, чтобы упрекнуть за жестокость к чужим, хотя чужой становится жертвой просто потому, что – чужой (гуманизма здесь как в обглоданной кости), а в плане той жестокости к своим, которую вслед за Путиным демонстрирует Зеленский. И кто победит в этой войне по беспощадности к своим, я предрекать не могу, слишком похожи, слишком точная рифма во многих точках соприкосновения у агрессора и жертвы, которая по своим повадкам от оппонента подчас почти не отличается.
Поговорю-ка я о футболе. Не такой уж я и болельщик, но матч Франция – Парагвай смотрел. Мои футбольные пристрастия – атавистические. Мой дед в юности был футболистом (не знаю, насколько профессиональным, и за кого играл). И когда я в детстве приезжал к нему в Ростов, он водил меня на местный стадион Ростсельмаш смотреть матчи местной команды – СКА «Ростов». И когда приезжал к нам в гости в Ленинград, инициировал походы с нами на матчи «Зенита», один такой поход я точно помню.
Поэтому далеко не все, но некоторые матчи чемпионата мира смотрю, смотрел и Францию – Парагвай. Большей футбольной несправедливости я не помню, игроки Парагвая не просто играли грязно и подло, они били по ногам французов, явно говорили, не прикрывая рот, гадости противникам в лицо, провоцировали их, при этом сами симулировали травмы. И сначала это казалось издержками того стиля судейства, который демонстрирует нынешний чемпионат: максимально давать играть, не останавливая игроков после подножек, в том числе грубых и опасных. Но когда за те же приемы судья трижды показал желтые карточки французам, стало понятно, что игра — нечистая. Нет у меня никаких доказательств подкупа судьи или той или иной мотивации его со стороны команды Парагвая или парагвайской мафии, которая тоже страстно болеет, но если это не предвзятость, причем отчетливая, бескомпромиссная, то я не знаю.
Причем наиболее отвратительно вел себя игрок московского «Динамо» Касерес, который непрерывно бил по ногам лидера французов Мбаппе, а лежа на траве (после очередного грязного приема) просто врезал шипами по ноге стоявшего рядом французского нападающего. И ничего.
Понятно, что футболисты на поле своей игрой рисуют. Когда мы говорим о стиле игры, мы и имеем ввиду тот рисунок, который оставляют игроки в течение матча. Чей портрет соткали, нарисовали игроки Парагвая? Инстинктивно хочется сказать, что портрет парагвайцев, его общества. Тем более, что главная язва современного футбола (и не только его), что это вид такой схематичной войны. Наши сражаются с чужими. Футбол стал видом разрешенного легального национализма, кто-то скажет, что это хорошо – спорт, в том числе игровой, командный, является способом освобождения от агрессии, перераспределения, перенаправления ее в легальное и мирное русло. Но здесь есть обратно-поступательное движение, олицетворение себя со своей командой (здесь и поднятие флагов, и пение государственных гимнов) – не только, возможно, безболезненное зондирование, выпускание пара и ненависти, но и попутно концентрация ее вроде как в мирных целях.
Это побуждает связать стиль парагвайцев с какими-то национальными особенностями, но для меня это неприемлемо, потому что сама нация – воображаемое сообщество, и олицетворять, преломлять воображаемое в реальность – опасная иллюзия.
То есть что-то от нравов и культурных обычаев всегда присутствует в том числе в спортивном состязании, но если стремиться к точности, то здесь есть и более простые объяснения. Все игроки – люди, зависимые от тренера, если только ты не звезда вроде Месси или уставшего от жизни Рональдо, и своей игрой в той или иной степени обнаруживают, воплощают тренерские установки. Поэтому резонно предположить, что тот отчетливый и невероятно мерзкий рисунок, запечатлённый парагвайцами на поле, это – портрет их главного тренера. Сомнительно, что он не видел, что его игроки непрерывно демонстрируют отчетливо грязную и, в общем и целом, отвратительную игру. Но. возможно, они и нарисовали его портрет; причем, можно даже ничего не знать о тренере Парагвая, о его тренерском пути и бывших триумфах, но его портрет перед глазами тех, кто смотрел матч Франция – Парагвай – останется в памяти навсегда. Запечатлен.
То, как, с трудом сдерживая рвущуюся на свободу радость, говорящие головы либеральной эмиграции повествуют о том, что война, наконец, пришла в дом простых россиян, удивить может лишь тех, кто считает, что именно наша эпоха — время двойных стандартов. Ведь если отмотать всего ничего на пару-тройку месяцев назад, сколько подлинного человеческого участия демонстрировали они же, рассказывая о бесчеловечных бомбежках накануне зимы объектов энергоструктуры Украины, что обрекало мирных и гражданских на мучения от холода. А тем более, когда ракеты попадали в жилые дома и гибли простые люди. Но двойные стандарты появились не вчера, ни в эпоху Муссолини или Франко, разделение на своих и чужих; об этом, например, латинское выражение: Bonitas in suos, justitia in omnes (Своим доброта, остальным – справедливость). Хотя и латинские максимы почти всегда цитаты.
Так что человеколюбие по отношению к мирным украинцам не отменяет полное отсутствии эмпатии по отношению к мирным россиянам. Хотя — о чем это я? Разве могут быть мирными обыватели, которых вчуже можно и пожалеть, если дроны попадают в автобус с пассажирами или пассажирский поезд, если их черт догадал родиться в несчастной России, правитель которой, сыграв на козырной карте географического патриотизма, втянул страну в войну по укреплению и продлению своей власти.
Вам кажется, это похоже на юридическую ничтожную коллективную вину, когда люди, преступления не совершавшие, должны отвечать за преступления тех, кто эти преступления совершают и инициируют? Но украинская власть буквально с первых месяцев войны объявляет всех русских соучастниками преступления, генетическим мусором и уж точно ответственными за агрессию Путина, раз не выступили против. А если выступили, то недостаточно массово, и в любом случае — не остановили войну.
Поэтому светиться от радости, когда, благодаря превосходству в войне дронов, Украина при полной поддержке либералов-эмигрантов просто наказывает тех, кто говорит на русском, живет в России (а тем более на оккупированных территориях) — ведь они уже не люди, правда?
Да, Украина ведет сегодня точно такую же тотальную войну против России и ее граждан, какую путинский режим вёл на протяжении более четырех лет против Украины. Но тогда в чем разница? В том, что Украина — жертва, а Россия — агрессор и теперь ни человеческое сострадание, ни правила ведения войны к ней неприменимы?
Не знаю, кто еще, но я слышал только от Руслана Левиева серьезные возражения, что так называемое превращение Крыма в остров, тотальное уничтожение средств выживания, в том числе топлива и электричества, обладает военным смыслом. И по его мнению, это просто наказание, месть за то, что крымчане массово поддержали оккупацию Крыма, а раз так (это уже не Левиев, если что) — они уже не люди, и заслуживают любых лишений и несчастий.
Одно из ключевых препятствий для вступления Украины в ЕС является требование привести своё законодательство в соответствие с европейскими правилами, и это, прежде всего, касается отношения к меньшинствам. Но украинская власть, как бы ей ни хотелось в ЕС, упорно не хочет этого делать, она не хочет предоставлять меньшинствам (читай, собственным русскоговорящим и русским по этносу гражданам) равные права. И, возможно, готовится к тому времени, когда Крым вернется в родную гавань и вновь станет украинским. Несколько представителей украинского истеблишмента, говоря о будущем нынешних жителей Крыма в ситуации его возвращения в Украину, говорили о депортации практически всех его русскоязычных жителей. И хорошо, если только депортации. Они не люди, если встали на сторону оккупационной власти, и не заслуживают ни понимания, ни жалости. Только наказания.
И хотя бесчеловечность не оправдывается ничем, в том числе статусом жертвы агрессии со стороны более сильного соседа, эмоциональный перехлест в ненависти к врагу и отсутствие инструментов различения деталей и нюансов не то, что оправдано — не оправдано — но как бы понятно с грехом пополам. Но вот либеральные эмигранты, сами приложившие руку к становлению путинского режима, так как работали как на него, уходя из статусных либеральных газет в спичрайтеры и советники администрации президента, помогая создать новый язык изначально безъязыкой власти, или просто с первого дня работая на путинский олигархат, расписываясь в разрыве многовекового неписанного контракта русской интеллигенции — быть на стороне слабых и беззащитных, а не сильных и богатых.
Но теперь они — беженцы и страдальцы, герои сопротивления: они сидели на двух стульях до последнего, и только когда запахло паленым волосом, рванули в эмиграцию. Но откуда — делаю я вид, что не знаю — в них такая бесчеловечность по отношению к тем, кто сознательно или бессознательно поддерживал войну против Украины, или просто промолчал, или банально боится, или просто воспрял духом на гребне крутой волны и массовой эйфории. Где, блядь, европейский гуманизм? Где умение дифференцировать и градуировать обыкновенные ошибки и слабости, которые далеко не всегда равны преступлению?
Но ведь я только в виде риторического приема построил фразу в виде вопроса. Они всегда были и остаются сегодня на стороне силы. Европа по давлением Украины давно отказалась от нюансирования по отношению к России и ее гражданам. И сегодня, когда Украина из слабой позиции вдруг перешла к сильной, быть на стороне сильного — давний концептуальный принцип постсоветских либералов.
Да, можно понять ненависть к Путину и его режиму, он заслуживает любой кары, но люди, в том числе слабые и не очень образованные, падкие на лесть и любящие бесплатные победы, они не могут быть придатком этой ненависти. Не говоря о том, что с окончанием войны положение говорящих голов эмиграции будет обнулено, это как родной мне антисоветский андеграунд (при всей неуместности этого сравнения) не смог пережить свободу книгоиздания и вообще как бы свободу в эпоху перестройки.
Они нужны как изображение оппозиции в изгнании (к Яшину и ФБК это не относится), хотя представляют собой отдел украинской пропаганды: не обязательно низкопробной, иногда вполне остроумной и интеллектуально выдержанной, но все равно пропаганды. Потому что люди у них только с одной стороны границы, а с другой – прореха на человечестве.
Бессмысленно ругать Трампа, повторяя различные вариации обидных сочетаний – безмозглый нарцисс, параноик на троне, безжалостный и инфантильный подросток. Для Трампа (да и не только для него) это – как с гуся вода.
Трамп – это катастрофа американской демократии, американского общества, да и демократии вообще, той ее версии, что существует и доминирует сегодня: и не локальная проблема, не порез на пальце, а системная. Трамп никогда не скрывал, а, напротив, выпячивал свою натуру, и именно его вызывающее поведение infant terrible, его хамская неконвенциональность, его способность азартно отстаивать свою правоту, когда очевидно, что это ложь и фальсификация — привлекли к нему внимание американского общества. Уже во время первых выборов, когда американский истеблишмент не верил, что Трамп может прийти к власти, все его оскорбительные ярлыки и трюки, его принципиальная невписанность в правила хорошего тона солидных политиков, да и просто вежливости – с восторгом демонстрации нового обитателя политического зоопарка транслировала прежде всего либеральная, мейнстримовая пресса, увеличивая и увеличивая его популярность и узнаваемость. И опять же – это не тактическая ошибка, а глобальное проявление основного тренда массмедиа, делать акцент на том, что увеличивает тираж.
Можно, конечно, сказать, что явление Трампа не уникально, маниакально влюбленные в себя популисты очень часто добиваются электорального успеха, даже не поминая Гитлера, можно упомянуть многолетнее правление Берлускони, того же Путина, Нетаньяху в Израиле, где демократия для своих не отменяет общего расистского тренда; электоральные успехи Жириновского и Фараджа. Хотя сегодня, когда правые популисты в одном шаге от власти во Франции и Германии, в полутора шагах в Британии и так далее (не говоря о частых латиноамериканских политических фестивалях в виде явления Болсонару в Бразилии или Хавьера Милея в Аргентине): это просто банальность.
Но мы по умолчанию считали, что колыбель демократии США – это вам не Бразилия и Аргентина, только-только вышедшая из долго туннеля авторитаризма и военных диктатур. Конечно, двухпартийная американская демократия — сама по себе свидетельство кризиса и архаичности американской политической системы. Но считалось, что зрелость демократического процесса придает характер опытности избирателю, который научился отсеивать зерна от плевел, и, в общем и целом, делает всегда если не правильный, но умопостигаемый выбор.
А оказалось, что нет. И дело, конечно, не в том, что республиканцы мобилизовали в своих рядах замшелых реднеков, аутсайдеров американского общества, архаических белых националистов, для которых эмигранты из стран Африки и Южной Америки – реинкарнация черных рабов, заслуживающих суда Линча в виде трамповских боевиков из ICE. Посмотрите на противоположную сторону – на партию демократов. Они как во время первого избирательного цикла делали акцент на невменяемости Трампа, точно так же вели себя во время неравной борьбы Камалы Харрис с Трампом, да и сегодня ведут себя точно также. Почти вся политическая повестка демократов сводится к предложению посмотреть на Трампа, как сумасшедшего, высмеять его, ужаснуть и тем самым представить себя, как норму, которая противостоит безумию.
Но для политики это катастрофически мало, Трамп активировал политические травмы, принесённые многолетним давление либерального тренда, делавшего акцент не на политических или экономических преобразований, давно назревших и во многом перезревших, а на продвижении повестки политкорректности, реабилитации сексуальных и прочих меньшинств. Полагая это более важным, чем реальный ответ на экономические и политические проблемы общества. А эти проблемы только опасным образом копились, складировались, воспалялись, генерировали болезнетворные процессы. И то, что существенная часть американского общества пошла за Трампом – свидетельство системных ошибок, совершенных в том числе и вроде как нормальной демократической партией.
Можно в сотый раз сетовать, что кандидаты в президенты не проходят врачебную и, в частности, психиатрическую проверку, но это праздное сетование. По умолчанию считается, что избиратель, особенно с таким опытом, как американский избиратель, своей трезвостью представляет собой сито, отсеивающее все анормальное и болезненно опасное. Может быть, так и было, пока ситуация в обществе была более-менее уравновешенной. Но явление Трампа и есть свидетельство глубокого кризиса американского общества, и его обеих партий, да и вообще этой двухпартийной системы, которая превращает политику в доходную профессию, практически не оставляя пространство для спонтанности и быстрого реагирования на изменения в обществе.
Трамп и есть реакция на глубокий фундаментальный кризис американской демократии и, как мы видим, вообще той версии демократии, что сегодня доминирует и при этом не способна противостоять яркому популизму и фундаментализму. И обоюдные политические обиды приводят к опасной поляризации общества и позволяют выбирать эксцентрика и политического клоуна в виде выразителя своих надежд. Означает это одно – явление Трампа – не конец, а продолжение глобального кризиса американской и мировой демократии. Республиканцы могут проиграть промежуточные выборы в ноябре, поведение Трампа как сумасшедшего на троне, утомляет и его сторонников, тем более что им понятно, что все эти лозунги, типа, Америка превыше всего, обещания прекратить играть затратную роль мирового полицейского и сконцентрироваться на внутренних проблемах – было блефом. Трамп оценил свое повторное избрание, как патент на сумасбродное и безответственное царствование. Но даже если республиканцы потеряют Конгресс, а на следующих выборах победит не Ди Джей Вэнс, а демократ, проблемы американского общества и его архаической политической системы не исчезнут.
Хотя, увы, повторим – дело не только в особенностях американского политической системы, сама политическая система под брендом демократия – как мы видим – не гарантирует уже ничего: ни противоядия против популизма и фундаментализма, ни преграды на пути политических эксцентриков с самоубийственными для общества идеями. Да вообще ничего эта демократия и ее хваленные институты, по поводу чего российские либералы до сих пор ломают копья, не гарантирует. Разве что сохранения еще на какое-то время статус-кво в виде прописей: авторитаризм и тоталитаризм – зло, демократия – благо, даже если она сама приводит за ручку к вершинам власти будущих автократов и диктаторов.
Трамп после окончания церемонии в Trump International Hotel позвал в свой лимузин Стивена Миллера, о чем-то поговорили, сверили ощущения, а на выезде из Лас Вегаса по пути в аэропорт почти заснул. Затем как-то заворчал недовольно, открыл глаза, увидел Миллера и вдруг предложил: а как ты смотришь, чтобы заехать к Биби в Израиль, он будет польщен, поляну накроет, его Сара чудно готовит форшмак и гефилте фиш? Миллер немного скривился, покачал неопределенно головой, но Трамп только засмеялся: да знаю я тебя, знаю, для тебя все недостаточно белые, а уж евреи — чернота на черноте, но потерпи. — А не будет ли Биби бочку катить, он же много чего вопил после переезда? — Да ладно тебе, к нему теперь никто не ездит, а я прямо сейчас позвоню и оформлю это как государственный визит, ему это польстит. А отсюда рукой подать — часа два с половиной, и ты опять в новом году в Иерусалиме. Да и потом, мы ему сразу из четырех штатов лучшую землю пустыни Мохаве выделили, все аутентичненько, надо и честь знать, все звоню.
Уже через полтора часа прямо после поворота на 66 дорогу мелькнул в окне дорожный бело-голубой знак «Израиль» с синей звездой Давида справа, ни погранцов, ни таможни, вообще ни одного строения по обе стороны дороги. Одни кактусы и пара деревьев Джошуа. Пролетели границу, не сбавляя скорости. — Может, для настроения к Стене Плача заскочим, она аккурат возле Долины смерти сейчас, не пожалел мемориального места, все только, чтобы как на родине было? — Да что я евреев в кипе не видел? Давай лучше сразу к Биби. — Знал бы ты, сколько нашим топографам работать пришлось, чтобы приблизить ландшафт к им привычному: скалы переносили, несколько холмов заново насыпали, зато теперь Иерусалим и опять столица официальная, и вообще новая с иголочки. И даже что-то вроде реки Иордан соорудили, да, в их газетах пишут, что она больше похожа на пруд, но зато теперь по обе стороны Иордана — еврейская земля. Погоди, это Биби звонит. — Да, дорогой, нет, не бойся, я все понимаю, мы со Стивеном так, экспромтом, а государственный визит, чтобы тебе меньше тратиться пришлось. Да, конечно, и Саре привет, мы с Миллером уже ее фаршированную щуку предвкушаем и пальчики… — ах не щука, а форель, да какая разница, главное, что фаршированная.
