Сосуд без дна. Российская проукраинская пропаганда

от M Berg | Июн 13, 2026 | Статьи 2026

Путин, построивший жестокий репрессивный режим и ради укрепления власти напавший на Украину, совершил и продолжает совершать отвратительные преступления. Но надо сказать, что и украинская власть, подчас не менее отвратительна, когда в целях недобросовестной конкуренции объявляет треть своего населения людьми второго сорта, неполноценными и потенциальными преступниками.
Подписанный вчера Зеленским закон, лишающий русский язык прав языка меньшинства не только нарушает европейскую хартию, но и уже не делает вид, что направлен против России и русских, как якобы населения страны, ведущей против Украины жестокую агрессивную войну. Русские в России не в меньшинстве, да и русский в России язык государственный. Преследуя русский язык и русскую культуру, украинская власть не борется с оккупантами, до которых таким образом точно не дотянуться, а борется с собственным русским и русскоязычным населением, пытаясь погрузить их в символическую резервацию.
Хотя они точно такие же патриоты Украины, точно также гибнут на фронте и под бомбежками; даже в основном русскоязычный Восток Украины, не захваченный путинской армией, не перешел на сторону захватчика. И хотя понятно, что путинский режим использовал притеснение русских в Украине как предлог и оправдание, украинская власть методично, практически с первых шагов своей независимости стала использовать этнический национализм и в его рамках символически репрессивное давление на свое же русское население. Ведь первые попытки принятия закона против русского языка были до захвата Крыма и части Донбасса, этнонационализм был доминирующим симптомом практически всей украинской власти после распада СССР.
Русские в Украине, формально ничем не отличающиеся в правах, на самом деле подвергаются двойному давлению, они точно также находятся в ситуации жестокой агрессии со стороны путинской России, и подвергаются символическому унижению со стороны собственной власти, которая сносит памятники русским писателям и третирует русскую культуру, как культуру оккупантов. На самом деле отвратительна и главная пропагандистская стратегия украинской власти, которая практически уже в первые месяцы агрессии стала интерпретировать войну с путинской армией не как войну с жестоким диктатором, успевшим к этому времени подмять под себя все независимые институты российского общества и методично расширяющего репрессии против своих оппонентов и даже потенциальных оппонентов. А как войну между русскими и украинцами.
Кому-то могло показаться, что это просто мобилизационный трюк, перенести ответственность за войну и творимую жестокость с настоящих виновников и военных преступников, на язык, культуру, этнос. И, конечно, от этого обобщения Путину и его власти, да и российскому обществу – ни жарко, ни холодно, только добавляет масла в огонь ненависти, которая всегда раскручивается во время войны. Нет, такая иезуитская интерпретация войны была направлена против своих русских, русских украинцев. Чтобы опустить их еще ниже, чтобы их накрыла тень позора принадлежности к нации, с которой Украина якобы ведет войну. Для угнетения и еще большего давления на собственное национальное меньшинство.
Конечно, можно попытаться вывести эту ненависть к русскому, как часть протеста против великодержавной многовековой политики русской империи, в которой все национальные меньшинства неофициально вроде бы, но считались людьми второго сорта. Но вот это поразительное свойство – перенимать худшие черты страны агрессора – в полной мере характерна для украинской власти. Чем больше идет война, тем глубже проникает и повторяется украинской властью путинские и вообще великодержавные черты. Как будто два тела, борющиеся в тесной схватке, обмениваются своим запахом и потом.
Не менее отвратительна позиция либеральной оппозиционной эмиграции, которая в ситуации войны между их родиной и страной, на которую она напала, выбрала путь почти полного олицетворения себя со страной-жертвой. И это могло бы показаться таким моральным выбором, если бы в нем не настолько отчетливо присутствовала конформистская и конъюнктурная составляющая. Да, политические эмигранты из путинской России – бесправны, незащищены, испытывают двойное давление, как со стороны путинской власти, объявляющей их иноагентами и экстремистами, так и со стороны Европы, которая находится под сильным воздействием дискурса украинской власти и выбранной ею пропагандисткой стратегии на противодействие не Путину, а всему русскому. Делается вид, что раз Украина – жертва, значит, она безгрешна, политика ее властей безошибочна, не может критиковаться, особенно, если критик – этнически или лингвистически имеет какое-то отношение к тени агрессора. Не во время войны, как-нибудь после, когда утихнут пушки и Путин окажется в Гааге.
Это конформистская позиция, выдающая собственное малодушие за моральный выбор, которая оборачивается карикатурным образом путинского полюса как огромного, беспощадного и невероятно глупого зла путинской России, ее безропотного и распропагандированного населения, боящегося поднять голос протеста, и живящего с языками в жопе, как сказал один остроумец, почему-то не вернувшийся в родную Белорусию, чтобы сказать это же Лукашенко. И в итоге безудержному путинскому злу противостоит жертвенная и чистая, как родник, украинская власть, свободная от критического осмысления и практически бесплотная, до такой степени безгрешная. И в результате все информационные ресурсы оппозиционной эмиграции превратились в рупоры очень удобной и как бы одетой в белые одежды проукраинской пропаганды, в которой просто нет даже попытки реального осмысления происходящего.
Четыре с лишним года войны непрерывно каждый день объявляется скорый крах российской экономики, сначала под влиянием санкций, оказавшихся далеко не сокрушительными, теперь из-за войны и чудовищных потерь на ней, искривления экономики, превращающейся на глазах в военную. Поток пессимистических прогнозов и обещания скорого неминуемого краха, который все не происходит и не происходит, превратился в норму, мантру, проклятие, не сбывающееся пока, что не мешает каждый день генерировать новую порцию пессимистически убийственных для Путина сценариев скорой гибели. Почему эти эксперты не видят, что непрерывно выдают желаемое за действительное? Да только потому, что когда у тебя в войне только одна сторона, то не удается достичь равновесия. Нет, реальной картины противостояния, а есть эпическая борьба добра, не подлежащего осмыслению, и зла, которое можно только осуждать.
Но война – грязное дело, в ней трудно остаться чистеньким, даже если ты жертва, ведущая войну четыре с половиной года. Но для либеральных российских оппозиционеров, добровольно (или невольно) взваливших на себя груз проукраинской пропаганды, давно стало понятно, что их аудитория хорошо воспринимает только катастрофические прогнозы для путинской России, и любую попытку трезвости оценивает как предстательство и игру на поле имперской великодержавной России.
Вот, слушаю вчера вполне симпатичного мне Кирилла Рогова, которого знал еще мальчиком, увлеченным прозой моего приятеля писателя Жени Харитонова, и вообще абстрактно неглупого и непустого человека, вынужденного самоопределяться в пространстве, где место есть только для проукраинской пропаганды, а все остальное просто не воспринимается. И вот умному и знающему человеку приходиться, идя на компромисс даже не с совестью, а интеллектуальной порядочностью, использовать только пространство, отведенное для него пропагандой и вопросами ведущего, которым нужна только скорая катастрофа Путина и его страны. И он повторяет все те пропагандистские мантры про то, что умные украинские дроны меняют ход войны (что правда) и обеспечивают перелом в ней, в том числе на фронте. Конечно, последнее утверждение обернуто в несколько слоев осторожных уточнений и умолчаний, но общий тон непрерывного объявления скорого краха Путина и неизбежной победы Украины, заставляет оставлять в тени те аспекты реальности, которые не вписываются в эту картину.
Но не надо слушать даже военных аналитиков, типа Руслана Левиева или Юлиана Репке, можно просто спросить у Chat GPT, и он за минуту расскажет, что наступление в Константиновке продолжается, что положение там украинских сил катастрофическое, что взятие Константиновки, где война идет за городские кварталы, грозят украинским войскам не только окружением, но и потерей последней преграды для движения на Славянск и Краматорск. И что еще по нескольким направлениям продолжается медленное продвижение российских войск, а те вроде как возвращенные ВСУ участки фронта имеют отношение к приграничной полосе и не обладают военной ценностью. Почему эксперты, с радостью делящиеся убийственными для Путина прогнозами, не упоминают о реальных проблемах? Потому что это не вписывается в ту картинку, которая хорошо продается аудитории, не желающей видеть пятен на солнце, а только война ослепительно белого добра и грязного ужасного зла.
Но неужели опытный политический аналитик, а мне симпатично даже косноязычие Рогова, его постоянные обрывы недоконченных фраз, хотя это чисто мозговые явления, но я в рамках презумпции симпатии интерпретирую это как спонтанность, неподготовленность речи (хотя он по большей части пересказывают материалы на своем сайте, не упоминая об их авторах). Хорошо, вставил шпильку, но на эмигрантском безрыбье, и такая репрезентация собственного сайта была бы уместна, если бы выдерживала интеллектуальное сопротивление материала. Но она не выдерживает, потому что у его пространства только одна сторона. Только одна ось координат, хотя даже у плоскости их две. Я не говорю о пространстве. Нежели Кирилл и другие не видят, что льют воду в стакан, в которого нет дна? Прозрачного дна, но все равно границы, между двумя мирами, нет, поток льется без ограничений, ему нет предела, нет предела пропагандистскому искушению, которое побеждает интеллект, даже если он сопротивляется. А то, что Рогов сопротивляется, что в нем есть протест против неизбежного склонения в сторону пропагандистки удобной интерпретации, почти очевидно.
Еще один образ проукраинской ориентации оппозиционной журналистики и аналитики – это Мюнхгаузен, сидящий на половине лошади, лошадь пьет, и вся вода выливается на землю, не оставаясь внутри. Это всегда так получается, если у вас вместо аналитики и осмысления пропагандистское обязательно заклеймить одну сторону и не столько обелить, сколько дематериализовать вторую. Украинская сторона почти напрочь лишена материальных признаков, она только витает, как образ Орлеанской девы, где-то там в эмпиреях, и почти не касается земли.
Но она касается, она вполне материальна. Она ведет кровопролитную войну против страны, в нее вторгнувшуюся, но в результате этой войны не только перенимает многие черты агрессора, но и сама совершает ошибки и преступления. И от того, что проукраинские конформисты из российской оппозиции слепо закрывают на это глаза, их собственная позиция становится не просто не устойчивой, они стоят на одной ноге и голову прячут под крыло. Специально или случайно, но бомбардировка рейсового автобуса, пассажирского поезда или общежития колледжа – обыкновенные военные преступления. Возможно, неизбежные в такой кровопролитной войне, но все равно должны фиксироваться, обсуждаться, осуждаться и вставать в общий ряд осмысления войны. То, что добровольные российские пропагандисты делают вид, что этого нет, что Украина не может критиковаться, просто превращает их позицию в конформистскую и конъюнктурную и на самом деле мало чем отличавшуюся от позиции пропутинских пропагандистов. Да, те, как тот же Соловьев или Симонян – несравнимо хуже образованы, они примитивны и нацелены на более незамысловатую аудиторию, но тем хуже для либеральной оппозиции, что она намного лучше образована, умна, но выполняет ту же функцию кастрации собственной мысли и позиции.
Все в путинской стороне достойно осмеяния и осуждения, все становится материалом для скорых и сокрушительных прогнозов, только экономика на пятый год войны все равно не рушится, и Путину, на самом деле архаическому и необразованному князю из грязи, удается и удерживать на плаву свой репрессивный режим, и загонять на самом деле не живущих с языками в жопе оппонентов на уже немыслимые сроки в тюрьму. И при действительно реальных проблемах и с экономикой и мобилизацией забривать новых несчастных солдат, длить и длить свое ужасное правление.
И вот, смотрите, я тоже поддался фразеологической инерции и назвал тех, кто за деньги или иные бенефиты воют на стороне Путина – несчастными. Это на самом деле вполне в русле очень удобной и на самом деле невероятной картины происходящего. Она построена на концепциях пропагандистов из эмигрантской среды, льющих воду на украинскую мельницу, что русские, поддерживающие войну, — безмозглое стадо, обменивающее свою жизнь на несколько миллионов деревяных. Что русские вообще – биомасса, и чем их больше убить, тем лучше и чище будет жить.
Но ведь это все неправда, да? Конечно, русский человек не бунтовщик по своей природе, и Путину удалось использовать распространенное преклонение перед властью, тем более ведущей войну, в своих целях. Но ведь если мы аналитики, то должны докапываться до причин. А причины в том, что хотя сама агрессия против Украины, начало войны – очевидное международное преступление против права, у той поддержки, которую несмотря ни на что продолжает оказывать Путину бОльшая (или большАя) часть российского общества, есть вполне объективные резоны.
Путину удалось использовать довольно распространённый в России географический патриотизм, сакральное отношение к территориям, которые не только являются способом защиты (три дня скакать – не доскачешь), но и является критерием национальной идентификации. То есть и язык, и культура, конечно, но, прежде всего, территория, которая соединяет все в единую цепь, а в ней и так плохо общественно координированный русский человек ощущает какую-то почву под ногами. И, конечно, хотя Путин, со свойственной ему недалекостью историка-самоучки из рассказа Шукшина «Срезал», вместо мифов о половцах и печенегах, мог просто сказать то, что все и так понимают. И Крым, и Донбасс очень многими в России ощущаются как русская земля.
Да, можно и даже нужно трактовать начала этой войны как агрессию и преступление, но если вы хотите реально понять мотивы поддержки этой войны российским обществом (или важной его частью), то эти соображения никак нельзя сбрасывать со счетов. В свое время Собчак, сразу после развала СССР, отметил, что с юридической точки зрения, если распадается государство с национальными республиками, то безусловно каждая республика имеет право на выход с той территорией, с которой она вошла. А все остальное, если она увеличила свою территорию во время нахождения внутри одного бюрократического государства, является предметом для переговоров. Не войны, отмечает прозорливый Собчак (который вообще-то далек от образа положительного героя и моего, и не моего романа), а переговоров. И от этих переговоров украинская власть, передавая и передавая эстафету, неизменно отказывалась.
И что? Надо идти войной, убивать сотни тысяч чужих и своих людей? Нет, это не так, война – роковая ошибка, которая будет стоит и Путину, и российскому обществу очень, очень дорого. Но если вы не находитесь в ослеплении, если вы не на пропагандистском подряде, то как вам не стыдно изображать из русских людей бессмысленное быдло, генетический мусор, как выражается украинская пропаганда, в то время, как их поддержка войны – не продажа своей жалкой и ничтожной жизни за гроши в кулаке, а чреватая катастрофой, ошибочная, но вполне достойная осмысления позиция. Для которых почва порой ценнее крови.
Но о чем я говорю? Относиться к русским как к людям, после четырех с лишком лет войны, это невозможно. Не нужно быть чемпионом мира по шахматам, чтобы придерживается вполне людоедских и человеконенавистнических воззрений, объявляющих целую территорию и ее население проклятым местом, достойным полного уничтожения. А там люди, люди, даже если ошибаются, даже если совершают преступления (а они и ошибаются, и совершают преступления), но отказ от понимания их — приговор либеральной эмиграции, не нашедшей в себе силы для интеллектуального и беспристрастного осмысления войны.
За все эти годы (помимо трезвых по большей части военных аналитиков, вроде Руслана Левиева), всего несколько человек из российской эмиграции попытались взять трезвую ноту в этом аккорде. Так, презираемый и ненавидимый многими статусными либералами Леонид Волков позволил себе в небольшом комментарии назвать все своими именами, сказав и про украинский национализм, и про сельских пропагандистов во главе украинской власти, и тут же был почти заклеймен, уничтожен и не без проблем сохранил вид на жительство. Есть еще естественно не допускаемый до рупора больших эмигрантских ресурсов Дмитрий Хмельницкий, который как раньше одним из немногих и первых критиковал израильский расизм по отношению к палестинцам, так и теперь критикует украинский этнический национализм, направленный прежде всего против своих, но он же не делает погоду. Да, еще Дождь в первые месяцы эмиграции попробовал проявить сочувствие, не оправдание, человеческое сочувствие к русским на войне, и тут же был извергнут из информационного пространства страны пребывания. И запомнил этот урок. Только пропаганда, только проукраинская пропаганда, и полная слепота на один глаз. Так и живем.

Фиктивный контракт на величие

от M Berg | Июн 7, 2026 | Статьи 2026

Хотя речь, в основном, пойдет о той принципиальной ошибке (намеренной или случайной, скорее, первое) в интерпретации либеральной оппозицией путинного режима (хотя и украинского тоже), а также того якобы неписанного контракта, который Путин, придя к власти, заключил с российским обществом, начну я с другого.

Сегодня ехал по одной из центральных улиц Ньютона, и так получилось, что на пару сотен метров обогнал огромный торжественный кортеж из нескольких десятков мотоциклистов с цветовыми и иногда шумовыми сигналами, множества полицейских машин, сопровождавших несколько лимузинов-членовозов. Но сначала на большой скорости меня обогнал мотоциклист, сверкая сине-красными переливами, резко затормозил на перекрестке и начал регулировать.

Как происходит в России, если едет торжественный кортеж: всех сгружают на обочину, заставляют стоять и не рыпаться, пока кортеж не проедет. Здесь все было прямо противоположным образом: мотоциклист, закрывал на перекрестке движение поперечное, а движение, опережающее кортеж, напротив, гнал вперед. Продолжая призывать двигаться энергичнее, мотоциклист оставался на месте, его перегонял другой в сине-красном ореоле, доезжал до следующего перекрестка и там делал тоже самое: попутное направление гнал вперед, тех, кто пересекал дорогу – притормаживал.

Сам кортеж я разглядел не сразу, а полностью, только когда мы с ним разминулись, и он поразил меня своей огромностью. Я видел кортеж Обамы, проезжавшего по Бостону, он был в три-четыре если не больше раз меньше, несколько мотоциклистов, пара машин сопровождения и все величие. Здесь же было что-то несусветное, я даже подумал, что это тело Трампа возят с такой помпой, но нет, что делать Трампу в штате и городе, в которых за него практически никто не голосует – так, щепотка соли на огромный резервуар пресной воды, привкуса не заметишь. Тем более, когда сразу за моей спиной кортеж на очередном перекрестке повернул в сторону Бостон-колледжа, здесь ни Трампу, ни республиканцам ловить вообще нечего, его избиратели здесь отсутствуют как вид.

И только вернувшись домой и спросив у Chat GPT, что это была за процессия, с удивлением узнал, что это делегация на какие-то Специальные Олимпийские игры, которые сегодня и пройдут в Бостон-колледже, а кортеж следовал в Юридическую школу университета для торжественной церемонии. То есть местного разлива событие.

Понимаете, о чем я? Вот этот акцент на величии, на то, что в ореоле, и является теми принципиально иными правилами демократической (говорю с кавычками, но все равно) жизни, которые единственные сейчас сопротивляются Трампу в его попытках превратить Америку в авторитарную страну. Власть он уже сделал почти авторитарной, но в самом общественном организме остаются те самые акценты, рефлексы, которых нет в по-настоящему авторитарных и тоталитарных странах, типа России. Не выросли.

Ну а теперь о той ошибке, которые делают эмигранты-либералы, описывая путинский режим и его как бы контракт с обществом. Вы слышали об этом почти все 26 лет нахождения Путина у власти, мол, он предложил обществу поменять свободу (вымороченную и сомнительную уже при Ельцине и практически исчезнувшую из политической и общественной сферы при Путине) на безопасность. Мол, свободы не будет, но вы будете в безопасности, террористы не будут взрывать ваши дома, бандиты в красных пиджаках и спортивных костюмах Адидас не будут грабить прямо на улице у лотка с овощами и бананами. Ну и так далее.

Конечно, это обман. Не только в том смысле, что никакой безопасности не возникло, но больше потому, что криминалу, сумевшему конвертировать награбленное в бизнес, понадобилось сменить инструменты, грабеж с кошельков переместился в практику рейдерских захватов и других вроде как более скрытных бизнес-инструментов. Но на самом деле контракт между Путиным и обществом, если он и был, в чем я не уверен, но если так назвать реакцию общества на политику Путина, то это был, скорее обмен свободы на величие, с которого я не случайно начал, описывая торжественный кортеж, как выяснилось, на районное спортивное мероприятие.

И это совершенно не путинское изобретение, это наиболее универсальная отмычка для подавляющей части избирателей большинства стран с историей, историей успеха, военных побед, захватнических войн, а это и было во многом синонимом успеха. Обменять склоненную перед правителем голову на право смотреть на других, которые смиренно склоняют голову перед тобой.

Уже война с Чечней полностью проходила в этом русле, никакой безопасности она не принесла, напротив, чеченские теракты все чаще сотрясали Россию по мере того, как Путин прижимал Чечню к ногтю. Но так как это якобы контракт касался не безопасности, а величия, великодержавной гордости, то безопасность в одном пакете со свободой и обменивалось на возможность смотреть на всех или некоторых сверху вниз.

Понятно, что такое желание — жить пусть и в лохмотьях, и на пепелище, но зато ощущать, что твоя страна внушает всем ужас, — удел социальных неудачников, но ведь именно ельцинская эпоха большую часть постсоветского общества превратила в аутсайдеров. Они с плохо скрываемым неодобрением смотрели на то, как, на глазах разворовывая бывшие народные богатства, превращаются в нуворишей бывшие первые секретари районных комитетов ВЛКСМ, кагэбэшные и партийные проныры, а для все остальным подачка —  в виде бесплатной приватизации своей убогой квартиры в Купчино или Веселом поселке.

И так происходит везде, это не только веймарский синдром, который привел к власти Гитлера или Франко, везде, где власть из псевдодемократического беспорядка вдруг выстраивает авторитарный или тоталитарный порядок, везде вместо свободы предлагается гордость.

Та же Первая мировая война завершилась революцией (и не только в России) не потому, что она пришла в дом к каждому, все обнищали, многие погибли, жрать было нечего, ничего подобного. Это было бы прощено за победу, а вот поражение, невнятная, тягомотная оппозиционная война, заставляющая сомневаться, что лидер – именно тот поцелованный богом везунчик, который принесет всем бесплатное величие на блюде, и является точкой перелома.

Поэтому ни блокада Крыма, ни бензиновый кризис или бомбардировки Петербурга в день открытия пафосного экономического форума – не являются причинами для разрыва контракта с Путиным. Только поражение в войне. Поэтому он не может пойти на остановку войны по линии соприкосновения, ибо это равноценный мир между примерно равными по силе сторонами. Путин не может себе этого позволить, потому что общество ощутит обман. И никакие кивки на сухопутный коридор в Крым уже не помогут. Это вчерашний день.

Поэтому мира не будет, а возможно только поражение, Путин, прекрасно понимая, что выдает желаемое за действительное, делает вид, что победа близка. Хотя в равной степени близок момент его краха, потому что и возникшее равновесие или продвижение в час по чайной ложке не соответствуют представлению о победе. И этого не боятся (то есть боятся, но не так) демократические страны, те же США проигрывали почти во всех войнах после Второй мировой – во Вьетнаме и вообще Индокитае, в Латинской Америке, где воевали почти против всех левых правительства, в Ираке, Афганистане, сейчас проиграют в Иране – и ничего. Так, предлог для зубоскальства критиков из партии оппонентов. Но даже на электоральные перспективы серьезно не повлияет. Цена на бензин – влияет. Очередное поражение в войне с неизмеримо более слабым соперником — нет. Поэтому и кортежи здесь возят спортивные делегации, а людей не заставляют распластываться ниц перед государственным величием, а типа – гонят вперед, чтобы меньше кортежи мешали людям.

То есть по-настоящему ценно то, что мы не ценим, полагая само собой разумеющимся. А вот то, на чем делают обычно акцент, представляется просто избыточным.

В самом начале войны, я предположил, что в такой войне на истощение побеждает тот, кто более жесток к своим. Не к чужим, к чужим все неумолимы, к своим. Путин, конечно, жесток и безжалостен, но победит тот, кто еще более безжалостен. И, кажется, ждать осталось недолго.

Девочка в пижаме

от M Berg | Июн 2, 2026 | Статьи 2026

Я вспомнил один эпизод из нашей с Танькой жизни, о котором не упоминал. Я наткнулся на него, так как постоянно перебираю прошедшую жизнь, как будто что-то ищу, как мы ищем, если что-то забыли или потеряли, и все трогаем, щупаем, перебираем — оно не оно?

Это было еще в школе, во время выпускных экзаменов, первым в июне был экзамен по литературе, а потом Танька заболела. Свалилась, как у неё бывает, сразу с огромной температурой под сорок, и от экзаменов ее в результате освободили. Оценки поставили как они были в итоге в журнале, но я об этом и не об этом.

Не помню, в какой из дней, наверное, после следующего или последнего экзамена решили пойти ее навестить, навестить больную одноклассницу. Наша школа была напротив метро Василеостровская, на углу Среднего и Седьмой линии, а Танька жила на углу Среднего и Второй. Третий-четвертый дом от угла. Пять минут идти. Я у неё ни разу не был, не был еще знаком ни с ее мамой, Зой Павловной, ни с папой, Александром Михайловичем.

Я вообще не помню, кто был инициатором похода к ней домой, точно не я, потому что мы с ней как раз почему-то поссорились. Я уже не помню причину, знаю, что я оказывал знаки внимания и Таньке, и ее ближайшей подружке Наташке Хоменок. И если я ссорился с одной, то тут же переключался на другую.

Мы, возможно, уже целовались, но никак не больше. Правда, у нас с Танькой были телефоны, и вечерами мы подолгу разговаривали, Танька сидела на батарее в ванной, подложив под попу полотенце. а Наташка жила в Александровской в большом двухэтажном финском доме с круглой железной печкой, подванивающей душным теплом, и телефона у неё не было, и это ей здорово мешало и в конце концов помешало.

Короче большой шумной компанией одноклассников мы звоним в Танькину квартиру и толпой заходим, в коридор, потом большую комнату. Подробностей я не помню, Танька вышла в пижаме с замотанным горлом, не думаю, что мы с ней сказали друг другу даже пару слов, тем более, если были в ссоре. Но даже если нет, какие разговоры в присутствии пятнадцати-двадцати одноклассников, отношения даже у подростков —  дело тихое и вкрадчивое, свидетелей не любит.

Но потом вся эта история была описана. Не мной, я еще ничего тогда не писал, но наш одноклассник, Вовка Лалин, самый продвинутый и в математике, и в физике, высокий, темно русый, стеснительный, даже зажатый, что девочек всегда напрягает, Таньку в пижаме и с шарфом на шее описал в своей поэме. Наверное, он был в неё влюблен, мне он об этом не говорил, она тоже, но он написал большую поэму, почти роман в стихах, который больше напоминал письмо Татьяны к Онегину, даром, что Татьяна была Ларина, а он — Лалин. Но в поэме был какой-то страшно возвышенный и изысканно приподнятый образ больной очаровательной девочки, понятно, стихи были по-юношески эмоциональные и высокопарные, к ней он почему-то обращался на «вы», а девочкам, которые его окружали, нравились не высокопарные, а циничные мальчики. Но все равно — Танька стала героиней поэмы. И ей, возможно, это льстило, внимание умных мальчиков, но высокий стиль точно уже не пользовался популярностью, хотя я и не знал, что нравится девочкам, а зато точно знал — кто.

Я и не думал ревновать, у меня вообще этого не было, я ни за кого никогда не боролся, да и зачем, я не видел, чем Танька отличается от Наташки, кроме того, что у одной был телефон, а у другой не был. Обе были одинаково влюблены, одна блондинка, другая брюнетка, все во всех подробностях между собой обсуждали; Танька мне говорила, что Наташка с ней советовалась, так как я вроде предлагал ей прыгать с крыши. Такого я не помню и вообще не понимаю, зачем мне прыгать с крыши с Наташкой, я – не романтик, мне нравилось с ней болтать, смеяться, вышучивать, нравилось, что она теряет от меня голову, как и Танька, но никаких серьезных чувств у меня еще не было. Так, подростковые игры. Потом Наташка, страшно напуганная как-то ее позвала и сказала: не может ли она быть беременной, у нее моча красного цвета?  Но забеременеть от меня у неё вряд ли получилось бы, у нас с ней никогда, ни до, ни после ничего даже отдаленно не было из того, что способствует рождению детей. Даже какого цвета у неё трусы, я не знал, потому что никогда не видел. Но ее переживания были настолько сильные, что она думала от этого можно залететь.

А буквально еще через неделю экзамены кончились, вообще кончилась наша школьная жизнь, нам страшно не хотелось друг с другом расставаться, но когда мы поехали кататься на пароходе ночью во время тогда только первый раз объявленных Алых парусов, я целовался с Наташкой, а моя Танька с Сашкой Бардиным, еще одним ее воздыхателем. И нашим близком приятелем. Я прекрасно понимал, что Танька мне так мстит, подростковая игра в любовь.

Потом мне Танька рассказывала, что плакала недели напролет и не поехала на наш пикник на даче Ленки Хохули, потому что не могла смотреть на меня и Наташку. С Бардиным у неё ничего не получилось, так бывает.

Вот я описываю то, что очень хорошо вижу, я помню Таньку в девятом и десятом классе, она мне нравилась, но не так, чтобы очень, но я все равно вижу ее отчетливее, чем себя. Этот мальчик, от которого девочки теряли голову, мне совершенно непонятен. Потом все встанет на место, на четвертом, кажется, курсе я начал писать, да, я все время очень много читал, меня любил наш учитель литературы Герман Николаевич Ионин, хотя я устроил с ним публичный спор по поводу статьи Ленина о партийной литературе, у меня хватало наглости сказать, что партийной хорошая литература не бывает. И он с досадой сказал мне, что я — безответственный.

Но все равно я ничего в этом мальчике не понимаю, да, за словом в карман не лез, был не по возрасту начитанный, очень самоуверенный, но что в нем искали и находили девочки, это мне совершенно непонятно. Ведь ничего еще не было, кроме апломба. Ироничный, беспощадно и больно ироничный, ни к чему не относился серьезно, или мне это только кажется.

Затем пришла пора вступительных экзаменов, Танька, если по уму, должна была и хотела поступать на филфак, на английское отделение, так как у неё английский был хороший, а все эта физика-математика была неинтересна, но она поплелась за нами с Юриком Ивановским в Политех. Но я в это время встречался с Наташкой, хотя в какой-то момент (не помню и уже никогда не вспомню) с ней мы тоже поссорились. Я ждал, что она позвонит, мы объяснимся, не ехать же мне в Александровку. Но она решила показать характер, потом всю жизнь не могла себе этого простить, пару недель пролетели, и я позвонил Таньке.

Уже наступил сентябрь. Она только что приехала из колхоза, вымылась с наслаждением горячей водой, начала чистить перышки, и вдруг я звоню и предлагаю встретиться, как ни в чем не бывало. И мы договорились встретиться у метро на канале Грибоедова, напротив, дома Книги, встретились и пошли по набережной в сторону Невы. Вот и все. Я помню, как дул ветер, довольно прохладно, ранняя осень, я держал ее за локоть и сделал свой выбор.

Потом прошла целая жизнь, я ее уже описал, повторяться не буду, Наташка Хоменок давно умерла, перед этим отдала свою квартиру какой-то религиозной секте. Но мы уже почти не виделись. Умер и ее муж Юрка. И младшая сестра Валечка. Потом началась путинская эпоха, все наши друзья, в том числе по андеграунду стали путинистами, нам стало одиноко в нашем городе, и мы решили поехать в Америку, где уже жили мои родители и в Гарварде учился наш сын.

И вот перед отъездом Танька начала перебирать бумаги и решила уничтожить все свои девичьи дневники, которые вела, пока мы учились в школе, институте, потом поженились, стали жить вместе, а она все писала и писала. А перед отъездом решила их сжечь. Или не сжечь, но уничтожить, каждую страницу разрывала на несколько кусков и выбрасывала. Моего совета она не спрашивала, она поставила меня перед фактом, я бы, конечно, посоветовал ей ничего не уничтожать. Но она говорила, что не хочет, чтобы кто-то когда-либо читал написанное ею и понимал, до какой степени она была дурочкой. Влюблённой дурочкой.

Но если бы она меня спросила, то я бы сказал, что именно такой она мне больше всего нравилась. И если я на ней потом женился, то именно потому, что она первая сказала мне, что любит меня, а я ничего не сказал в ответ, может быть, поцеловал или как-то пошутил, потому что я всегда шутил и не хотел о таких вещах говорить в пафосных словах. А значит, и вообще не говорил. Но ее преданность на самом деле невероятно ценил, и видел потом долгие годы, как через неё — молодую женщину, потом просто женщину и даже женщину в возрасте просвечивает та самая девочка в пижаме и с замотанным горлом, которые вышла к нам, своим одноклассникам, пришедшим ее проведать после последнего экзамена. Потом она расскажет, что ее попросили и своей рукой она всем заполняла школьные аттестаты, своим круглым девичьим почерком без ошибок и исправлений. И я могу полезть в ящик у меня за спиной и найти этот аттестат, новенький, как будто вчера заполненный ее почерком.

А когда она сказала, что уничтожила свои девичьи дневники, я расстроился и спросил о поэме Лалина, где он описал свое впечатление от девочки в пижаме, но я не помню, что она ответила: разорвала вместе с другими бумагами или оставила, и эта поэма где-то лежит на наших антресолях квартиры на Бабушкина.

Но для меня она никогда не была дурочкой, напротив, чем больше шла, текла и бежала вперёд жизнь, тем чаще я останавливался, оборачивался и видел девочку, которая рассказала мне о своей любви на танцах в физкультурном зале на четвертом этаже нашей тридцатой школы под громыхание музыки через колонки. И меня никогда не удивляло, что она мне это сказала, я всегда как само собой разумеющееся воспринимал что у девушек и женщин, не всех, наверное, не было возможности проверить, кружится голова, если я им просто смотрю внимательно в глаза. И тогда меня это не удивляло и даже не занимало, а теперь я совсем не понимаю, что такое они видели в этом нахальном самоуверенном мальчишке, который ничего еще в жизни не добился, а держал себя так, как будто знает о себе то, чего не знал никто и он в том числе.

И мне горько, что она уничтожила своей дневник, что стала стесняться своих чувств, что если я даже приеду когда-нибудь и полезу на антресоли нашей квартиры на Бабушкина, то ничего, совсем ничего не найду. А как бы я хотел прочитать, что думала о мне и себе эта девочка шестнадцати лет, которую я вижу просвечивающей через всю нашу жизнь, и как мне больно, что ее больше нет и никогда не будет, а я буду один и никакой влюбленной дурочки рядом. Разве что поэма Лалина где-то там еще лежит.

Почему Украина не полюс добра

от M Berg | Май 31, 2026 | Статьи 2026

Нам всем не хватает аргументов. У нас есть аргументы для единомышленников; аргументы для несогласных с нами у нас в дефиците (не буду здесь распространяться по поводу исследований американских неврологов о том, что политические убеждения лишь отчасти рациональны, а куда более эмоциональны). Но если мы не пропагандисты, то вынуждены все равно искать именно доводы, доказательства, а их всегда не хватает. Именно поэтому возникает соблазн усилить аргументы эмоциональным прицепом, а подчас не прицепом, а оберткой, и частенько не оберткой, а наконечником.

В этом смысле практически весь корпус текстов и роликов российской оппозиции в эмиграции – пропаганда. За редким исключением отдельных экспертов, да и то подчас предпочитающих умалчивать о том, о чем говорить не хочется или о чем заранее просит не говорить интервьюер. Так как у нас в кадре российско-украинская война, то пропагандистский акцент чаще все проявляется уже в заголовке, когда с первых слов катастрофический прогноз для Путина и России беззастенчиво педалируется, а обнадёживающий прогноз по поводу противостояния и успехов Украины в той же пропорции обрастает радостным предвкушением.

Казалось бы, почему не парировать эти упреки ссылкой на убеждения, ведь никто не запрещает ненавидеть путинский режим и жадно ждать его уничтожения (я использовал цитату из Печерина, у которого — куда более аутентично моменту -уничтожения ждется не режим, а отчизна, вполне в духе многих релокантов). Безусловно, любой эксперт, аналитик или журналист имеет право на свои предпочтения, но, если он пытается представить не пропагандистом, а беспристрастным исследователем, он обязан соблюдать правило равновесия. Как бы ни было сильно негодование по отношению агрессии Путина против Украины, для обеспечения презумпции доброжелательности и доверия к его словам, он обязан быть беспристрастным в обе стороны. Просто для обеспечения доверия к своим словам.

Этого нет и в помине. Возьмем два последних эпизода: на прошлой неделе Зеленский торжественно перезахоронил прах сотрудничавшего с нацистами бывшего руководителя ОУН Андрея Мельника, возложил цветы, произнес знаковые слова про различение настоящих геров, к которым многозначительно отнес Мельника. Причем, это было решение не Рады, в которой, можно предположить, не нашлось единодушия по этому поводу, а лично администрации президента, которая почти в полном составе присутствовала на церемонии перезахоронения.

Понятно, официальный Израиль и Яд Вашем (мемориал памяти жертв Холокоста) выразили громкий протест против возвеличивания и оправдания нацистских преступников, но эти ребята кричат волки даже тогда, когда сами режут овец. Западная пресса ответила сдержанно, но с безусловным осуждением, я читал статьи в The New York Times (подписка платная, давать ссылку бессмысленно) и Euronews. Возвеличивание пособников нацистов не комильфо для всех, даже для жертв российской агрессии.

Но ни один ресурс релокантов-оппозиционеров даже не заикнулся, «Эхо» поместило не просто осторожную, а трогательно осторожную заметку Роднянского, в котором ни сути, ни оценки не ночевала тучка золотая. Это, конечно, только одна из лакмусовых бумажек пропагандистского статуса всей релокантской прессы, ни о какой беспристрастности речи вообще не идет. Страх перед даже осторожным упреком Украине и ее руководству выше профессиональной гордости, которой нет изначально у людей, находящихся в тренде конформизма с ельцинской эпохи, разве что область сакральных запретов на критику меняется в зависимости от конъюнктуры.

Второй эпизод – разбомбленное украинскими ракетами общежитие Старобельского педагогического колледжа с 20 погибшими. Здесь имеет смысл отметить реакцию украинских экспертов – ни один из них не выразил сомнения в правильности и правомочности бомбардировок гражданских объектов, выворачивались все до единого, что свидетельствует только о том, что все эти эксперты – пропагандисты. Здесь пресса релокантов попыталась сыграть в беспристрастность, именно потому, что западная пресса была вполне определенной в этом эпизоде, эмигранты-оппозиционеры позволили себе легкий флер сомнения и сожаления на фоне все столь же высокой волны безоговорочной поддержки ВСУ.

У меня есть важный маркер, среди множества экспертов в эмигрантской среде всегда наиболее взвешенную позицию занимает военный эксперт Руслан Левиев, кажется, единственный, кто неоднократно повторял, что военные преступления совершают обе стороны, когда намеренно или случайно бомбят гражданские объекты, уточняя, что ни российская сторона, ни украинская ни разу даже не попыталась расследовать собственные преступления и ошибки. Так вот в случае со Старобельским общежитием даже Левиев проявил малодушие; вот типичный образец: интервьюер со всей возможной осторожностью спрашивает, почему бомбардировка колледжа в Старобельске вызвала такой резонанс? (подчеркнем, ни слова о том, что это бомбардировка не российскими силами, а украинскими, но этого просто смешно ожидать). И что отвечает Левиев: абсолютно корректно и изначально неполно – мол, когда гибнет одномоментно большое число людей – это всегда становится акцентом внимания. И тут же приводит случай, когда российская армия разбомбила высотный дом в Украине и погибло 24 человека. Но не упоминает, что в обоих случаях – это военные преступления. И кто здесь изначально жертва, а кто агрессор – значение не имеет. Жаль, хотя почти наверняка именно о таком варианте ответа интервьюер и эксперт договорились еще на берегу, военные преступления в отношении Украины звучать на релокантском ресурсе не могут.

И вот теперь вернемся к самому началу, к тому, как многие (если не почти все) для усиления убедительности своей позиции, нагружают последовательность аргументов эмоциональным фоном. И это не только не скрываемый соус политической пристрастности (она вполне правомочна, если находится в рамках профессионального равновесия). Речь стоит вести о наиболее употребительном способе усиления своих доводов, который заключается в, казалось бы, факультативном нагружении позиций противостоящих сторон моральными или теологическими ярлыками. Чаще всего в виде противостояния не просто агрессора и жертвы, но добра и зла. В принципе – это наиболее яркий маркер беспомощности и пропагандистского драйва: только в политической или военной аналитике появляются моральные камертоны, то пропагандистский прицел обнаруживает свою цель.

В этом смысле нет ничего более разоблачительного, чем попытка нагрузить те или иные политические позиции нравственной тенью. Почему? Разве агрессия России против Украины не является не только политическим, но и нравственным преступлением? Но дело в том, что у нас нет никаких критериев определения большей или меньшей нравственности, большего или меньшего зла, чем наша уверенность, облаченная в форму эмоциональной несдержанности. Добро и зло относится к области теологии, но и современный и вменяемый теолог тщательно избегает столь лобового обозначения, так как точно также понимает ограниченность инструментария доказательств.

Характерно, что ни в уголовном праве (даже у тоталитарных или авторитарных стран), нет попыток зафиксировать измерение добра и зла. Нет, его естественно и в международном праве. Агрессия России против Украины – зафиксированное международное преступление, возможно (это требует доказательств) – преступление против человечности (хотя это тоже траченная молью дефиниция).

Но никакого измерения добра и зла в праве нет и в помине. Конечно, можно сказать, что это просто эмоциональное усиление, в общем и целом, вроде как простительное в ситуации, когда более сильный и жестокий нападает на более слабого и беззащитного. Но никакие ссылки на публицистический характер и неприязнь (ненависть) к агрессору не оправдывают перевод стрелок с рациональности на эмоциональность с подмоченной репутацией. О добре и зле в применении к политике говорят либо безграмотные, либо оголтелые пропагандисты, обесценивающие свой пафос изначально.

Кстати, и военные преступления не находятся в области теологии, а исключительно в области права. И здесь опровергается главный фирменный тезис украинской пропаганды – нельзя уравнивать жертву и агрессора. Это как раз тот случай, когда можно и нужно. Военные преступления не имеют никакого отношения, какая сторона бомбит гражданские объекты и почему – это всегда военное преступление и нарушение международного права.

Но что делать, если даже те, кто вроде как с нами по одну линию фронта (мерзкое на самом деле обобщение, фронт никогда не один), ненавидят путинский репрессивный режим, придумавший эту войну для удержания власти, но при этом – голимые пропагандисты, нарушают основное правило равновесия аналитики – обе стороны, в том числе, жертвы и агрессора должны подвергаться равноценному анализу, без позорных и трусливых изъятий. Но таковых в оппозиционном изводе практически нет. Жаль. Это имеет отношение ни только к их будущему пропагандистов на окладе у фондов и своей аудитории, но и к нашему будущему. У них его точно нет. А у нас?