Это добавление к предыдущему посту, где я снимал свой городок West Newton, и был удивлен, что фотографии получились несравнимо более красочными, нежели видели это мои глаза. Я уже предположил, что дело в камере, высветляющей и приукрашивающей снимаемое. И дабы доказать это, решил пройти по тому же маршруту с видеокамерой, которая все видит примерно так же, как мои глаза. По крайней мере, намного более похоже на реальность. И попутно сравнить, как относительно честное видео отличается от камеры, которая продает иллюзию.
Вчера поздно вечером я вышел поснимать на свою новую камеру, просто прошелся по ближайшим улицам, сделав небольшой крюк по двум мостам: по одному перешел через хайвей, по другому — вернулся через церковный парк.
Но то, что я снял, меня удивило: этого не было на улицах, по которым я только что прошел. Все приобрело избыточную красочность какого-то сказочного нарядного ярмарочного свойства, и из довольно простого, непритязательного и днем довольно убогого городка получилось что-то рекламное, обманное и притягательное.
Так как я сам не ставил перед собой задачу лакировки действительности, но мои вечерние пейзажи вдруг обрели дополнительное, я бы сказал маслянистое, пастообразное впечатление, я стал думать, как это у меня получилось.
Мне пришли в голову три, нет — четыре обстоятельства. В моей новой камере есть несколько цветовых профилей, которые я обычно не использую, а тут так получилось, что я все снял на профиль Rich, и это обернулось в темноте одновременно насыщенными и при этом какими-то мягкими и глубокими оттенками.
Я вышел между 8 и 9 вечера, когда в этой части нашего города (да и, впрочем, любой) уже нет и не может быть никаких прохожих: все рестораны и магазины, все лавки сувенирные или парикмахерские — закрыты. На улицах ни души. И город становится удивительно пустым, но из-за красок профиля — нарядным и красивым, и немного таинственным. Как всегда природа, даже городская, без людей обладает особым выражением. Куда же все делись, откуда эта пустота, таинственность и одиночество?
И еще, не последнее, но как бы предпоследнее — машины, их еще много, не сплошной, конечно, поток, но вполне достаточный, чтобы раскрасить мои картинки яркими полосами и узорами, дополняя цвета светофора и отсветы от стекол и вывесок. Это как одаренная любопытством детская рука, прикоснувшаяся к книжке-раскраске, и раскрасившая все прихотливо и случайно, но ярко, что-то подчеркивая, что-то перечеркивая, но оставаясь в рамках рекламного, сказочного послания.
И последнее, мой фотографический прием: я зафиксировал в камере все, кроме выдержки, и в темноте камера на штативе выбрала ровно полминуты, чтобы создать свои картины: полминуты все неподвижные детали плотно и точно прописывались, прорисовывались, а время, представленное огнями проезжающих машин, оставляло красные, белые и желтые прихотливые следы. Вот так я, не желая того, превратился в сказочника, который создал из своего более чем обычного городка какие-то игрушечные цветные декорации, сделавшие за меня работу, которую я перед собой не ставил.
Посмотрите на здание полиции, вывеска говорит сама за себя, но даже это здание стало какой-то уютной хижиной гномов или эльфов, но точно не служителей порядка. Да и я — кто угодно, но не добрый сказочник, разрисовывающий городские пейзажи густым и сочным акрилом. Но раз так получилось, пришлось объясняться: ведь для меня красота все равно западло, да и продавать дороже мне ничего не надо. Так что сказка и реклама чужого счастья — случайны. Их нет в моей жизни, не должно быть и на моих снимках, но они иногда живут своей жизнью, просачиваются контрабандой и, возможно, имеют право на это появление без спроса. Как бы нечаянно. И при этом сохраняясь даже при уменьшении разрешения фоток в десять с лишним раз, что я сделал перед публикацией.
Шутейные переговорщики Трампа ожидаемо не добились никакого результата. И не удивительно: ни одна из сторон не согласна на мир с кислым символическим привкусом поражения. А если посмотреть на реальность, то только за это и идет борьба, кого можно будет назвать слабым и проигравшим. Мира без поднятой руки противника алчут только те, кто находятся под бомбами, у кого от эскалации падают шансы остаться в живых, спасти детей и хоть что-то из бизнеса. И власти России, и власти Украины уверены, что символически выигрывают войну, и, хотя баллистика Путина наносит куда больший ущерб Украине, властям на Банковой никто не мешает делать акцент не на своих потерях, а на потерях противника.
Тем более, что практически весь пропагандистский аппарат (куда добровольным полком от юнармими входят российские эмигранты-релоканты) поет в унисон: украинские дроны, создавшие в России бензиновый кризис и поражающие маркетплейсы как коробки из-под обуви, якобы наносят сокрушительный удар по прочности путинской системы. Но при репрессивной авторитарной диктатуре эти издержки стоят лишь пол крутки винта давления на общество, которое и не думает восставать на власть. Восстают на слабых и обреченных, Кремль стоит прочно, как избушка на курьих ножках, и у него на это есть основания.
Формально Путин продолжает разговаривать с позиции силы, сколько бы ни старались украинские и эмигрантские аналитики принизить значение медленного, но неуклонного продвижения на линии фронта, оно есть. Даже если в пропагандистских целях в ход идут лукавые расчеты той территории, которую в ответ освободила Украина, хотя она, в основном, освободила территории, которые никто не защищал, просто передвинула границу на карте в серой зоне.
Кажется, российские релоканты-аналитики — самая благодарная аудитория для украинской пропаганды, ее самые короткие жесты с внимательной готовностью подхватываются и тиражируется под вывеской: мы ломим, гнутся шведы.
Я уже устал повторять, что эмигрантская пресса в незавидном положении, она не может себе позволить объективный анализ, только в проукраинском ключе, что в итоге играет на руку и Путину, его режиму и борьбе Зеленского за власть, которая кончится вместе с войной.
Ведь чем пропаганда отличается от аналитики? Очень просто: в ней нет белого и чёрного, добра и зла, есть лишь силы и процессы, которые анализируются. Как только на картину накладывается моральная матрица, как из анализа вытекает аналитичность и остается пристрастность, которую не скрыть как уши зайца. То, что таким образом продвигается эскалация, все более далекая от мира, камуфлируется лозунгами, что мир должен быть не абы какой, а справедливый и с гарантиями безопасности Украине в будущем.
Поэтому с садистическим наслаждением муссируются кадры ударов Украины по российским объектам, якобы в русле все того же ожидания обрушения российской экономики и долготерпения общества. Хотя все происходит ровно наоборот, эти удары вызывают по большей части лишь ожесточение, и мир вряд ли приближают.
В эмигрантской прессе с самого начала звучал один и тот же пропагандистский тезис, что эта война нужна только Путину для удержания власти, и «простые россияне» (не знаю, даже кавычки не передают иронию и неточность словоупотребления) просто распропагандированы и безвольно следуют за жестокой волосатой рукой власти.
То, что это не так, что при всей преступности начатой войны, ибо нет оправданий для агрессора (то есть, конечно, есть, например, у самого агрессора, но мы исходим из современного юридического порядка, по которому любое начало войны — преступно), но между первым днем свадьбы и ссорой после адюльтера – большая дистанция. Но это не означает, что его мотивы высосаны из пальца и общество подчиняется, как любовница в пушкинском стихотворении, что оживляется все боле и делит пламя поневоле.
Ничего подобного, просто эмигрантской аналитике (здесь те же иронические кавычки) выгодно делать из российского общества собрание безвольных и, как громко шепчет украинская пропаганда, генетических рабов. Конечно, это не так, и, хотя война ничего не оправдывает, достаточная часть российского общества со скрипом, но признает не только осмысленность, но и справедливость войны.
Я о тех, кто, далеко не всегда пребывая в восторге от Путина и его власти, внимательно и одобрительно воспринимали его доводы о том, что НАТО (Запад) обманул Россию в минуту ее слабости, и продвинул свои границы к территории России, хотя — да, на словах, но кто мог не верить словам уважаемых демократических лидеров в самом начале горбачевской перестройки, когда Запад рифмовался с перламутровым и слепящим глаза раем.
И это не только имперцы с замшелым комплексом великодержавия, хотя и таких в России немало. Но просто государственники, для которых территория — сакральна и уникальна, как жир на холоде или тулуп на морозе. Еще раз: война преступна, Путин — агрессор, но российское общество не стадо безмозглых баранов, ослепленных кремлёвской реваншистской пропагандой. Там много и таких, кто считают войну справедливой, потому что Украина при помощи Запада, по их мнению, украла исконно (как хороше это слово, пахнущее исподним) русские территории, которые принадлежали России несколько веков против нескольких десятилетий, когда Украина получила их внутри малозначимого перераспределения земель. Причем внутри одного советского котла, где морковку от кильки в красном томатном соусе сразу и не отличить.
Да, пока Украина была как бы рядом и шла более-менее в одном с Россией потном строю, это не имело значения. Но когда Украина решила свернуть на боковую тропинку в волшебный лес, это было интерпретировано как воровство. Взял, типа, поносить, а вот уже и самолёт подали в Шереметьево, машет на прощания рукой и летит в свой рай с нашим пиджачком на худых плечах.
Для украинских и эмигрантских пропагандистов все эти доводы якобы разбиваются вдребезги об утверждение, что по международному праву после Беловежского соглашения и Крым, и Донбасс — официально признанные — том числе и даже прежде всего Россией — украинские территории. Это так, но справедливость и международное право — два разных рукава парадного костюма. И если вы честно, а не желая растекаться в пропагандистских руладах, хотите анализировать такую тонкую материю, как поддержку кровавой и разрушительной войны, то должны быть честны по отношению к анализируемому субъекту. А он, многострадальное российское общество, состоит из разных людей, в том числе таких, для который Украина — вор, обманщик и убийца (в том числе после 2 мая 2014 по одесскому календарю). И когда Зеленский утверждает, что ему нужен справедливый мир, миллионы в России недобро улыбаются, уверенные, что пусть не международное право, но именно справедливость на их посконной стороне.
Конечно, в черно-белой картине мира удобно делать акцент на том, что возвышает, как обман, всегда побеждающий тьмы низких истин. Но одна из них как раз и состоит в том, что справедливость — умозрительная и субъективная инстанция, как душа, и делать из людей ничтожных рабов и безмолвных баранов — траченная молю материя с уже просвечивающими дырами.
Это я к тому, что, осуждая Путина за агрессию, я столь же определено осуждаю тех, кто стремится выдать заслуженную мать героиню по причине слабости на передок за целку. Если вы, типа, за мир (на самом деле, конечно же, нет, не за мир, а за продолжение банкета, куда к ним под лестницу приносят кое-что с барского стола), то надо перестать изображать мир черно-белым, упрощать, опошлять и принимать то, что вас пугает, за прореху на человечестве. Увы, если мы противопоставляем международному праву справедливость, то она у всех разная, как лоно, из которого все вышли.
Я пишу этот текст уже после того, как снял и смонтировал видео про Бостонский колледж и его кампус на Честнат-Хилл. Вчера у студентов был праздничный вечер, типа, встреча с университетом и знакомство. Я поснимал на свои камеры, посмотрел, комментируя увиденное, и неожиданно начал сравнивать, оттолкнувшись от самого внешнего – атмосферы сексуальности. Вообще-то ситуация нам хорошо знакомая, конечно, в России было и есть все иначе, там другое личное пространство, которое, без сомнения, зависит от времени и временем модулируется, но все равно есть о чем подумать.
Я очень хорошо помню, как это было у нас на первых курсах, это было в ранние 70-е, вокруг начинался русский рок, то есть много что начиналось и продолжалось. Но если говорить о студенческом времени, то так получалось, что мы почти каждую неделю ездили куда-то на институтские танцы. Редко, когда пробираясь через главный вход, а в основном в окна, которые нам кто-то открывал, через пожарный выход, минуя охрану или вместе с игравшей группой. Которых уже было много, но как раз русский рок тогда делал буквально первые шаги, разве что Рекшан Володя со своим «Санкт-Петербургом» уже играл на химфаке университета. А у других в программе были только каверы. Но ходить на институтские танцы было столь же необходимо, как получать другую духовную пищу, ее через несколько лет сменит андеграундная поэзия и вторая культура, но на первых курсах это была еще музыка.
И я вчера, глядя на молодых людей и девушек, симпатичных, каких-то вымытых и очень чистеньких, если сравнивать их с хипповой модой первой половины 70-х, я вспомнил время и чуть-чуть более позднее, когда я был уже в ленинградском андеграунде, уже был уволен из всех музеев и библиотек, в которых я работал, и познакомился с кочегаркой. Где в свою очередь и имел возможность наблюдать различных западных девушек, они – в основном это были славистки – приезжали из разных городов и городков Европы, и попадали в атмосферу, от которой у них почти мгновенно сносило крышу. Дело было не только в том, что молодые мужчины вели себя совершенно иначе, нежели их сверстники в Европе. Куда более раскрепощенно, брутально, но даже не только в сексуальности, как выяснялось, куда более притягательной для европейских девчушек, а вообще в атмосфере жизни.
Да, конечно, нашей совковой жизни, но они-то попадали в веселое подполье, где царила неформальность, та самая неформальность, которая и есть главное достоинство русской жизни при любой власти. После скучных, чопорных европейских нравов они – эти девушки из провинциальной Франции или Германии — попадали просто в сплошной и увлекательный водоворот, где высмеивалось все, от советской власти и культуры, до правил поведения и способов общения между полами.
Для многих это кончалось замужеством, они влюблялись, выходили замуж, спасали своих избранников, увозили их к себе, потому что они знакомились с западниками, презиравшими советскую жизнь и мечтавшими о Европе. Я не знаю, как складывалась их дальнейшая судьба – выдерживали ли эти отношения испытания временем и совсем другим социальным пространством, не разочаровывались ли, не разводились с досадой на свою девичью наивность, или, напротив, жили легко и радостно. Важно не это, вот я посмотрел на то, как внешне выглядит сексуальность в современной юной Америке, и, естественным образом подумал о том, какая бы власть ни была на нашей родине, в ней всегда есть место уникальной русской неформальности, стихийному анархизму, высмеиванию авторитетов, тому варианту свободы, который, может быть, и не свобода вообще, но что-то что прельщало и будет прельщать еще многих.
Вот так сходил на кампус американского университета, поснимал людей и архитектуру, и задумался об архитектуре нашей внутренней жизни, которая никому не видна, ибо она там, внутри, под множеством покровов и перекрытий, но она бьется как голубая полупрозрачная жилка на руке, потому что живая и ни на кого не похожа.
Многие эмигрантские эксперты продолжают удивляться поражению Трампа (читай — Америки) в Иране, полагая это поражение крупнейшей геополитической катастрофой нашего времени. Сверхдержава, оставшаяся в гнетущем одиночестве, оказалась не столько бумажным тигром, но чашкой с трещиной, которая виделась волшебной неисчерпаемой чашей, а тут только пригубил и уже одно просвечивает, и по руке что-то течет.
Здесь есть один-два смыслообразующих момента, и первый — довольно банальный: демократические и технологически продвинутые общества всегда проигрывают обществам более примитивным, если авторитаризм и тоталитаризм бедных наций можно обозначать словом примитивный.
Но факт останется фактом — все войны технологически оснащенных демократий (не уточняя сами понятия) проигрывают обществам, куда более отсталым в технологическом и демократическом смысле. Сначала Франция, потом Америка поиграла Вьетнаму, а далее всей юго-восточной Азии. Англия и та же Америка многократно проиграли войны в Афганистане, Ираке и далее везде.
Вообще в этом ряду все антиколониальные (или малые) войны, это тоже были войны между более продвинутыми империями и как бы отсталыми (если судить по европоцентричным ценностям и ракурсам) колониями. Все за микроскопическими исключениями колониальные войны оказывались проигранными технологически развитыми метрополиями. Франция в Алжире, Испания и Португалия в Южной Америке, Англия в Индии, Пакистане и Ближнем Востоке.
Это правило: продвинутые демократии проигрывают автократиям с национально-воспаленным массовым сознанием. Можно, конечно, объяснять это тем, что демократии несравнимо больше ценят человеческие жизни (или делают вид, или вынуждены соответствовать своим утверждениям, в которых уровень лицемерия трудно измеряем), в то время как менее продвинутые общества, типа, Ирана (при всем уважении к иранской культуре) не ценят человеческую жизнь вообще, меньше мусора. Но важно не почему (хотя это всегда пространство и вызов для ума), важно, что это правило.
Кстати, и российско-украинская война — колониальная во многом, и невозможность России победить куда менее технологически развитую Украину (по меньше мере на момент начала войны), в любом случае одну из беднейших стран Европы, это отчасти и та же самая проблема. Да, Украина воюет с помощью огромной поддержкой Европы и Америки (при всем этом Трампе), но, если представить себе отсутствие этой помощи, и удачи путинского блицкрига, очень может быть и здесь Украина победила бы в далекой (а может, и не столь далёкой) перспективе Россию. Которая, как и все другие, империи не справилась бы с национальным протестом, и выдохлась бы. Как Британия в Индии, Китае, хотя что повторять еще раз: колониальные войны всегда проигрываются империей, и Россия не может быть исключением.
Кстати, мой давний критерий, что в таких войнах побеждает тот, кто более жесток к своим, тоже имеет колониальный подтекст. Метрополия всегда ценит своих (при всей, казалось бы, невозможности представить в этом позе Путина, пропустившего через бессмысленную мясорубку сотни тысяч своих же людей), то тут дело не просто в жестокости, а в бОльшей жестокости. И это опять же контекст колониального конфликта, а здесь слабая, но воодушевленная идей родившегося на глазах национализма, побеждает продвинутую империю.
Так что поражение Трампа в Иране — лишь правило, прочитать которое мешает сама фигура Трампа, для многих, как мишень при плохом освещении, кажется, балансирует на грани слабоумия и юродивости (кстати, очень близком к каноническому русскому варианту). Но ведь не только: если посмотреть почти на все его ходы, то это как бы тотальное надувание щек, а потом подмена удара, потенциально страшного и мощного, как цунами, бабьим (да просят меня за мачистский и неполиткорректный образ) булавочным уколом. Вот, типа, поссорился с Мексикой — переименовал Мексиканский залив, поссорился с Канадой — озеро Онтарио стало озером Америки. Сюда же похищение Мадуро или угрозы отнять у Дании Гренландию, это все булавочные уколы. Не снимая вопроса к американской демократии и вообще американскому обществу, допустившего до власти человека, которому лодочную станцию доверить боязно.
Но главное остается: не смотря на юродивость и попытку онтологическую слабость выдать за силу, Америка, как и любая другая технологическая демократия (при Трампе это звучит особенно дискуссионно) всегда проигрывает более авторитарному и менее продвинутому обществу, для которого жизни подданных чуть более цены, чем мухи и комары из пушкинского размышления о лете.
Если же говорить о программе всего как бы человечества, то единственно отрадным соображением является надежда (далеко не всегда оправдывающаяся), что по мере продвижения к технологически более высокому уровню ценность человеческой жизни вроде как должна повышаться. Не потому, что гуманизм и демократические иллюзии, а просто сложно образованный работник стоит больше затрат и потому его цена вроде как выше. Но «вроде как» и без светлого будущего, которое ни нам, ни детям нашим не светит. Да и искусственный интеллект явно не на защите гуманизма.
