Первая неделя в Тбилиси совершенно не похожа на неделю в Ереване и окрестностях. Я буду стараться избегать лобовых сравнений, потому что они самые удобные и яркие. И именно поэтому сомнительные. Однако то избыточно серьезное с очень простым фундаментом, что оставила после себя Армения, хочется уподобить Древней Греции, у которой тоже демократия была только для своих, а рабы как бы не помещались в рамку и поэтому работали за ее пределами. Но неужели Грузия — Древний Рим, который не читки требует у актера, а полной гибели всерьез?
Нет, конечно, противопоставление Греция — Рим не работает, потому что оно качели, приподнимая одно, опускается другое, а нам это не нужно. Но почему в Армении я был как бы в гостях, ни о чем не думал, ни с чем не сравнивал, только удивлялся близости христианских идеалов. А в Грузии почти сразу ощутил себя дома, и мне от этого стало худо: ото всей этой жизни на продажу, этого туристического Рая, в который превращен старый Тбилиси с сотнями ресторанчиков, винных лавок, магазинов сувениров. И, конечно, с сотнями тысяч руссоязычных релокантов, которые одновременно дойные коровы и образцы для самоутверждения тех, кому платят на самом деле так мало, что выпить ежедневно можно, а жить с семьей проблематично. И надо показывать небогатым гостям, как дорого им стоит это гостеприимство и безграничное хлебосольство за их же счёт.
Плюс я опять не столько стал видеть свою Таньку, сколько ощущал ее опять очень близкой себе. И не только потому что несколько раз окликал свою подружку именем другой умершей женщины, но тбилисская жизнь заставляла ощущать, что она где-то совсем неподалеку. Либо у этой цветной стены из широких и узких платков, один из который она могла бы купить, или в этом ворохе недорогих серебренных украшений в лавках древней Мцхеты, и мне хотелось найти ей что-нибудь по вкусу. Хотя она почти никогда себе ничего не покупала, потому что действовал какой-то мораторий по покупку новых вещей, не нужных для старой жизни. И я опять бился как птичка в ловушке или руках, пытаясь справиться с иллюзией или ложным видением.
Мы же бывали с ней в Грузии, мы были с ней на этом празднике из сверкающего дешевым блеском солнца на оттеняющем фоне из красного вина, желтого песчаного хлеба и южных фруктов, и я не мог избавиться от искушения ощущать ее ложную близость вместо горького отсутствия.
Мы неделю прожили в Сололаки, соединявшем древность и ветхость с туристической резвостью, а потом перебрались совсем в другой район, Ваке, где нет обмана и дурмана, но нет и той Грузии, которую все ищут за легкость встречи и дешевое расставание. А если нет туристического бума, нет и праздника с легкими слезами на глазах — просто жизнь без обмана и иллюзий, но зато втридорога, как всегда, если сам платишь за себя.
Было несколько картинок, которые стоит проявить. У подъема к нашей квартире в Сололаки на второй или третий день начался ремонт дороги — не самой дороги, как таковой, а какой-то прохудившейся коммуникации, кажется из воздушного газа, и это была картина, близкая к тому, как казаки пишут письмо турецкому султану. С утра до вечера на краях вырытого котлована стояли толпы людей, в которых идентифицировать инженеров и прорабов в отличие от зевак и наблюдателей нам было невозможно. Но точно было одно — говорили здесь в миллион раз больше, чем работали. Говорили, молчали, смотрели в эту прореху на человечестве и чесали репу, но не работали. Мы так и не поняли, неувидели конца этой эпопеи, мы переехали в другой район раньше, чем вынуждены были по пару разу в день проходить мимо, с удивлением рассматривая склад разнокалиберных труб и лица озабоченных мужчин, не решающихся броситьс в бурный поток и начать все-таки работать, а не думать над загадкой жизни.
Была еще одна малохольная подсказка: официанты в многочисленных ресторанах, понимая, что перед ними то или иное обличье русского человека, подав заказанную еду и вино, постоянно желали нам «приятного». Желали прилагательного с опущенным существительным, аппетит выпал, как перо из вставочки, этого слова я не слышал ни разу, зато нас провожал на трапезу эпитет чего-то хорошего и нарядного, ставшее просто приятным. «Приятного» говорил наш вестовой и ведущий в закрома грузинской кухни, и он, кажется, гордился этим сокращением, как остроумной шуткой. «Приятного» напутствовал он нас, и мы действительно отправлялись в путешествие по кисельным рекам и медовым берегам грузинского застолья, и ощущали, что только что пообщались не с Грузией как таковой, а вот с таким безлошадным ее образом из одного оставшегося прилагательного, без чего-либо более существенного, чем это обрезание.
И все же, несмотря на более, возможно, красочную и яркую изнанку грузинской жизни по сравнению со сдержанной армянской прямотой, мы возвращались как бы отчасти домой после сложного разговора в армянском варианте общения, оттенявшего наше несовпадение и наш восторг вместо грузинских объятий и гирлянды высокопарных слов. Грузия — возвращение домой, где нет никого из близких, все умерли или уехали, а Грузия продолжает стоять на берегу и со слезой в очах махать нам приветственно платочком. Встречая нас прошлых, попавших в безвозвратно потерянное детство: и больно, и грустно, и все равно громогласно — мы входим в прошлую воду, в которую вроде бы невозможно входить дважды, но праздник длится, пока в кошельке звенят монеты, и все заняты своими ролями, от которых, возможно, устали, но других все равно нет. И уже никогда не будет.
Хотя я хотел написать о статье Славоя Жижека, но, скорее всего, напишу о ней в следующий раз, потому что сегодня я должен сказать, что мы переехали из Еревана, где прожили неделю, в Тбилиси, в котором собираемся пробыть две недели. Ереван, а еще больше армяне мне страшно понравились, армяне даже больше Еревана и вот почему.
Я прилетел в Ереван первым, полпервого ночи 9 апреля, это при условии, что я вылетел из Бостона вечером 7 апреля. То есть с бесконечной пересадкой в Стамбуле, я летел две ночи и один день, но я летел против хода времени, поэтому так долго.
Так или иначе еще через час я оказался в самом центре Еревана на улице Баграмяна дом два, буквально рядом со знаменитым Каскадом, где, в частности размещался знаменитый музей древних рукописей Матенадаран, который мы скоро посетим, чтобы убедиться, что уже сама архитектурная иерархия со входом на втором этаже задает соотношение между маленьким человеком и величием духа, в частности — письменности, которая упирается в небеса. И все для утверждения этой пропорции.
Но сначала надо было войти в квартиру, которую мы сняли, а это оказалось почти невыполнимой задачей. Передо мной был фасад дома Баграмяна 2, а я, наверное, слишком долго прожил в Америке, чтобы сообразить, что в доме может быть вход не только с парадного подъезда, но и со двора. У меня был тяжелый чемодан, на нем тяжелая кожаная сумка, на плечах не менее тяжелый рюкзак. Так как я, кроме разной фотоаппаратуры и даже портативного света (ибо прошлым летом в Усть-Нарве, где я гостил у своей подружки, я через день писал тексты и записывал ролики), у меня было с собой два айпада, большой и мини, который я собирался отправить моему другу детства в России, тяжелый MacBook Pro 2015 года на Intel, но более, чем достаточный почти для любой работы со своим Retina дисплеем, предназначенный для подарка своему другу,что должен был приземлиться в ереванском аэропорту через несколько часов после долго путешествии из России в Берлин и Амстердам, и еще разные вещи.
Короче, с тяжелым багажом я хожу вокруг да около дома на Баграмяна 2 и ищу вход в квартиру, где у дверей первый сейф с первым ключом, а если подняться по лестнице — будет вторая дверь со вторым ключом во втором сейфе. И все это сопровождается фотографиями, не имеющими ничего общего с тем, что я видел перед собой.
Я с чемоданом, сумкой и рюкзаком ходил вдоль дома на Баграмяна 2 и не находил входа в квартиру. И вот тут я первый раз столкнулся с армянами. Полвторого ночи в Америке вы вряд ли встретите одного человека раз в несколько часов даже в самом центре города. Здесь же люди появлялись один за другим, несмотря на поздний час. Более того это были молодые люди, которые на мой вопрос, не знают ли они, где находится такая-то квартира по адресу Баграмяна дом 2 (вдруг они мои новые соседи), отвечали так, будто в этом вопросе среди ночи нет для них ничего удивительного. Очень молодые на вид люди выслушивали вопрос от человека с чемоданом, сумкой и рюкзаком и сразу с какой-то спокойной доброжелательностью включались в поиски пропавшей квартиры. Они ходили вместе со мной вокруг дома, не находили квартиру, но не прекращали поиска.
В этой совершенно непонятной мне готовности помогать в середине ночи незнакомому человеку было что-то мне неизвестное и непонятное. Я испытывал ужасное неудобство, мне было страшно за то время, которое тратили на меня случайно встреченные мной молодые люди. Но меня более всего изумляло даже не то, что они нашли в конце концов эту чертову квартиру, а то, насколько они готовы были включиться в этот поиск с какой-то неисчерпаемой доброжелательностью, которую я просто не встречал в этой жизни.
Сразу скажу, чтобы не повторять это еще раз: это была не ночная случайность, когда я вроде как неожиданно попал на каких-то невиданных ночных доброхотов. То же самое происходило и днем, стоило кого-то спросить, как пройти туда-то, как человек со спокойной готовностью сначала объяснял и показывал, как именно пройти, а потом, видя, что мы не до конца все поняли, предлагал нас проводить до места. Невозможно себе представить, что эти люди не шли по делам, что у них всегда в запасе был вагон времени, но смысл все-таки был в том, что армяне в Ереване за неделю нашего здесь пребывания демонстрировали невиданную по крайней мере мною доброжелательность по отношению к незнакомому человеку и готовы были помогать бесконечно. Скажем так, причина для изумления.
Кстати, в предпоследний день, чтобы армяне не казались нам медом, с верхнего этажа спустился незнакомый пожилой человек, который на радостное приветствие моего друга ответил сверканием глаз и то ли рычанием, то ли ржанием, чтобы восстановить реальность в том равновесии, в котором она обычно находится.
А так каждый день мы отправлялись либо гулять по городу с очередным сопровождающим, показывающим нам наиболее известные достопримечательности, либо ездили по этим достопримечательностям на специально арендованном автомобиле, если сами достопримечательности были в близлежащем пригороде.
В результате мы много чего посмотрели в самом Ереване, а также на выезде, в частности, храм Гарни и монастырь Герард в ущелье реки Азат. Но их нам пришлось осматривать при таком сильном дожде, что мы, несмотря на зонтики, через полчаса были мокрыми если ни с ног до головы, то так прицельно, что это было только хуже. Причём ни мой американский телефон, для которого я купил дополнительный роуминг, ни британский телефон нашей подружки, ни понятное дело российский номер нашего общего друга не работали нормально без вайфая, и мы должны были общаться через телефон нашего водителя, который после Гарни и Гегарда, но минуя Симфонию камней, к которой из-за дождя мы просто не могли подойти, отвез нас греться с ближайшую лавашную, где лаваш делали по старинке в какой-то каменной яме. А мы потом ели этот лаваш с зеленью, помидорами и козьим сыром, запивая его чаем, а наш приятель яблочной водкой. Плюс неизменное армянское благодушие.
Нам повезло только в самый последний день, когда моя двоюродная сестра Юля с мужем Женей, живущие в городе Аштарак более трех лет и занимающиеся здесь собственным кукольным театром, повезли нас в монастырь Хор Вирап в Араратской долине в нескольких сотнях метров от азербайджанской границы. Это был наш последний день в Армении и этот день оказался солнечным. Мы ехали долго, но увиденное стоило того. Представьте себе огромную чашу, окруженную со всех сторон горами, одна из которых малый и большой Арарат со снежными вершинами, а с других сторон другая, безымянная для нас череда бесконечных гор. А в середине этой низменности или чаши — каменная гора с древним монастырем на ней, в котором один из главных армянских и православных святых Георгий Просветитель 13 лет находился в заточении в конце второго века нашей эры в глубокой каменной яме глубиной более 6 метров. В эту яму можно было спуститься, но для этого надо отстоять приличную очередь, которую мы по нетерпению не отстояли, попробовали спуститься в находящуюся рядом яму поменьше. Но и это нас не вдохновило, потому что больше походило на акробатику.
История Григория Просветителя в какой-то мере симптоматична, сначала за веру он был брошен царем Армении в яму, наполненную змеями и скорпионами, а когда царь неизлечимо заболел и вылечить его ни у кого не получалось, вспомнили о Григории, который по идее должен был быть давно умершим, если бы не нашелся добрый человек, подкармливавший его все эти долгие 13 лет. Короче, Григорий оказался жив, его достали из ямы, он вылечил царя, который из благодарности решил креститься вместе с царицей в 301 году, после чего Армения стала первой христианской державой в мире.
Но я не уверен, что именно эта история подействовала на нас наиболее сильным образом. В конце концов определить долю реальности этой легенды сегодня невозможно, хотя ее рассказывают с простодушием рассказа о случившемся вчера. Но было то, что не требовало проверки на детекторе исторической лжи. Это удивительная и простая символическая сила самого пейзажа. Яркий солнечный день. Огромная в десятки километров во все стороны света чаша, отороченная грядой высоких гор, отчасти со снежными вершинами, как Арарат, отчасти просто высоких и чёрных на горизонте, что вызывало ощущение какого-то сообщения, чреватого комбинацией детскости и простоты. Это было высказывание, которое легко прочитывалось, но понималось настолько многозначно, что оказывалось во многом схожим, но и принципиально другим у смотрящих на одно и тоже с высоты высокой каменной горы, на которой стоял монастырь Хор Вирап.
Что же мы видели: все те же точные подробности любой собственно жизни. Внизу, рядом с одной из сторон монастыря располагалось кладбище, которое с высоты, с которой мы на него смотрели, казалось игрушечным. Как игрушечными были ряды торговцев сувенирами рядом с ними, парковка машин, как и какие-то постройки и дома рядом и дальше до горизонта. Но игрушечными были и невысокие кусты, и трава, которыми отделялись границы монастыря от легко различаемой на расстоянии всего нескольких сот метров границы с Турцией. Ее отделяла от Армении полоса редкой изгороди, за ней дорога, по ней изредка проезжали машины, скорее всего, пограничников. Потом еще более игрушечное продолжение долины, которое на горизонте переходило в снежное предгорье большого и малого Арарата, закрытые чередой низких, густых белых облаков Ватто, которые исправно двигались справа налево, но все равно неизменно закрывали вершину и склоны горы Арарат, являвшейся святыней Армении, находящейся на территории Турции.
Но игрушечными была и оборотная сторона пейзажа, та, что располагалась за спиной. Дороги, развилки, светофоры, дома, редкие человеческие фигурки, такие же маленькие машинки, какие-то лесные или кустарниковые массивы, потом опять пастбища или равнины, еще не яркие столь поздней весной с преобладанием холодной погоды. И кто-то вспоминал Брейгеля Старшего с его увлекательной диспропорцией между маленькими человеческими фигурами и величием природы, или Босха, увлеченного изнанкой нашей жизни. Но в любом случае это было одновременно простое, но никогда не однозначное сообщение о смысле нашей жизни, в которой смысл то есть, то нет. Но что-то есть наверняка, как в нашем недельном путешествии в Армению, потому что ни в России, ни в Америке нет ничего похожего на Армению, и собственно, чтобы убедиться в этом, мы сюда и приехали. И вид с вершины горы с монастырем Хор Вирап для этого подходит лучше, чем что-либо другое. Смотришь и гадаешь: в чем значение увиденного, потому что увиденное несоизмеримо, собственно, ни с чем, хотя и похоже на все остальное вместе и сразу.
Я не первый раз уезжаю из дома без своей Таньки, прошлым летом я ездил с Мишей Шейнкером в Усть-Нарву к Ольке Будашевской, а теперь мы той же компанией отправляется сначала в Армению, где живет моя двоюродная сестра Юля, в потом в Грузию. Плюс я ездил в прошлом году в Нью-Йорк, чтобы легализовать Танькино свидетельство о смерти в консульстве и заказать свежий российский паспорт, хотя на родине не был с 2013 года и вряд ли в ближайшее время попаду.
Я не помню, переживал ли я в прошлый раз, что еду, типа, путешествовать без своей Таньки, честно говоря, не помню, но в этот раз мне почему-то труднее, будто я отправляюсь не в поездку в Европу, а совершаю какое-то предательство. Я все время думаю о ней, и не легко, не с грустью, а с каким-то надрывом: не знаю, зачем, чемодан решил собираться на ее постели, возможно, чтобы чемодан мне не мешал, но с таким же успехом я мог положить его на один из диванов или на полу в гостиной, где чаше всего ем и смотрю ютуб на своем смарт-тв. Но еда теперь у меня занимает всего несколько минут не потому, что я тороплюсь, а потому что ем так мало, что времени на это почти не нужно.
Со смерти своей Таньки я похудел более, чем на 45 кг, одно время это мне даже нравилось, так как появились вроде как кубики на прессе, правда, их надо было ощупывать, ибо кожа из-за сильного похудения покрыта сеточкой морщин, и даже если я втягиваю или напрягаю пресс, морщины полностью не уходят. Но в принципе — да, такой почти сушенный геракл, потому что мышцы с плеч и груди не совсем пропали, и у меня, скорее, даже спортивный вид, чем изможденный. Хотя и изможденный тоже.
У меня все рассчитано, я вернусь через три недели и куплю себе щенка, красно-белого американского голого терьера, которого я выбрал за беспомощный взгляд, потому что он должен заменить мне Таньку. Я даже придумал ему подпольное имя — Нюшка, но он мальчик, как ему все это подойдет, я не знаю. И как я справлюсь со своим новым жильцом, пока не знаю, и честно — очень боюсь.
Но более всего я боюсь какой-то версии обиды Таньки: как она может на меня обидеться, если ее нет, вот в ее комнате лежат два айпэда и ее макбук про, которые я собираюсь подарить своим друзьям. И этого-то мне как раз хочется, чтобы ее вещи, ей ненужные, ей мною подаренные, дали пусть небольшую радость, но тем, кого она любила, а я вообще общаюсь только с теми, кто был ей дорог.
И то, что вещи не будут просто лежать, как, по сути, все ее вещи, в нескольких раздвижных шкафах и на полках комода, мне на них все равно больно смотреть, но по-разному. Иногда взгляд просто скользит, ни за что не цепляясь и не спотыкаясь, а иногда нет — дергает за ниточку, распускает пряжу истории, историю покупки вещи или реакции на неё. И это мне больно. Мне все равно больно думать о своей Таньке, и то, что я раздарю некоторые ее вещи, возможно, мне будет легче, меньше за что цепляться взгляду и воспоминаниям.
У нас было несколько немного грустных, немного огорчительных событий, о которых мы никогда не вспоминали. Потому что это были какие-то ошибки, результат неточного договора, не больше, но в памяти остались с печальным хвостом, и здесь ничего не поделаешь.
Однажды это было летом, не помню, на каком курсе, мы точно не были еще женаты, но мы попали на вечеринку в группу Юрика Ивановского из физмата Политеха, компания в которой больше всех шумел заводной и обаятельный Жорка Дорофеюк, здоровяк, с которым мы уже ездили, кстати, тоже в Грузию, но с другой стороны, со стороны побережья — в Очамчиру, где прожили пару недель.
А в этот раз во время вечеринки они сговаривались съездить с палатками на озеро Разлив, но со стороны Сестрорецка, приглашали нас. Танька загорелась, мы заморачиваться с палатками не хотели, а договорились, что приедем днем, а они нас встретят на лодке у пристани, недалеко от железнодорожной станции. Я уже не помню, кто и что напутал, мы приехали с бутылками и какой-то жратвой, но никакой лодки у пристани не было, даже с самой пристанью что-то было не так. Очевидно, плохо договорились, или они чем-то увлеклись и о нас забыли. Короче немного грустные мы постояли на берегу, всматриваюсь в другую сторону озера, но никого не увидели и побрели домой.
Это не было что-то ужасно неприятное, так бывает — договоришься, а из договора ничего не получилось, но я помню очень легкий оттенок грусти и одиночества, нами испытанного. И все — не думаю, что мы об этом случае с Танькой часто вспоминали.
У нас была своя компания, состоящая из бывших одноклассников. И хотя шел третий или четвертый курс, мы все равно держались друг друга, так как ценили свою «тридцатку», и она нас сплачивала. Мы вместе отмечали Новые года и дни рождения, очень часто встречались на выходных, покупали Гамзу в трехлитровой — если не ошибаюсь — бутыли. Но тут наступил какой-то период, когда что-то перестало греть как раньше. Так бывает, без всяких ссор отношения выдыхаются и перестают быть такими, как раньше.
Еще год, полтора, мы закончим свои институты, поженимся, пойдем на работу, и у нас сразу появится новая своя компании, отчасти старая из одноклассников, отчасти новая, тоже из выпускников «тридцатки», но из параллельного класса. У нас оказались общие литературные интересы, и они придавали общению новое и более актуальное измерение.
Вот так, перебирая подробности, можно разобраться в разных периодах нашей жизни. Потому что и эта вторая, если считать нашу компанию одноклассников первой, она тоже была поначалу очень для нас важной, все приезжали к нам, потому что у нас была своя квартира, у нас ночевали, спали на полу на одеялах. У нас была собака Джима, черный терьер, которую мы завели почти сразу после того, как какой-то маньяк набросился на мою Таньку в парадной.
Но и эта компания просуществовала всего несколько лет. На смену ей пришли знакомые из литературной среды, сначала я познакомился с шестидесятниками, не хочется называть известные имена, общался с ними. Но все-таки это было другое. Другое отношение к советскому. Не такое непримиримое, как у нас. А потом уже андеграунд, десятилетия подпольной жизни с самиздатскими журналами, эмигрантскими постреволюционными изданиями, новым политическим и литературным тамиздатом, свежим слоем чтения, литературными вечерами, клубом 81.
Но я помню Таньку, потому что все, о чем я сейчас вспоминаю, я вспоминаю, потому что помню и хочу вспоминать свою Таньку, чтобы она жила со мной и делила хотя бы память, прикосновением к ней и присутствием в ней.
И я помню еще один грустный разговор, когда наша и вторая компания из одноклассников и ребят из параллельного класса, нам очень близких и дорогих, вдруг тоже начала трескаться, начались какие-то выяснения отношений, и так получилось, что мы стали больше общаться с новыми знакомыми по андеграунду. Больше, чем с Аликом и Хулиганом, так звали этих наших друзей из параллельного класса тридцатки.
И как в случае с поездкой на пристань в Сестрорецке, где нас должны была встретить компанию Юрика Ивановского, но не встретила и это оказалось немного грустным. Когда начала разваливаться наша вторая компания, уже литературная, помню, как Таньке тоже стало грустно и она спросила: вот мы опять теряем друзей, ты уверен, что найдешь новых? И я уверенно отвечал, что, конечно, уверен, что у нас уже не первый случай, когда одна компания чем-то устаревает, и мы находим новую. Вот мы дружим с Витькой Кривулиным, Борей Останиным, Кириллом Бутыриным — ты считаешь, спросила она, что это полноценная замена тому, что было? Я не знаю, сказал я, в чем-то с Аликом и Хулиганом было легче, чем с Кривулиным и Останиным, а в чем-то… Ну, если тебя ничего нем беспокоит, сказала она, тебе виднее.
Но видней как раз было ей, Таньке, она своим женским чутьем ощутила, что я, теряя друзей, нахожу уже других, но не на таком уровне, на котором дружат в детстве и юности, это совсем другая дружба, с другим послевкусием. И Танька была права, так как увидела тенденцию, которая привела нас в эмиграцию, где вообще друзей уже не было. То есть было несколько знакомых по Гарварду, я, в основном без Таньки, встречался со Светой Бойм или ходил к Уильяму Тоду Третьему, но это была уже совсем не такая дружба и даже вообще не дружба, а такое профессиональное приятельское общение. А потом и оно прекратилась, Света умерла от рака, Тодд вышел на пенсию, у нас никто не появился, разве что спустя годы — Маша Веденяпина, как привет из прошлого. Потому что с не было легко и уютно, ибо она была из московского андеграунда, и, значит, интересы и вкусы были схожие.
Но в той тенденции, которая обозначила мне Танька много-много лет назад, когда стала рушится наша вторая компания из одноклассников и друзей из параллельного класса, и Танька своим вопросом, а мы с тобой не окажемся в конце концов одни, была права.
Мы остались совсем одни, ездили раз в год к Маше Веденяпиной во Флориду, иногда она приезжала к нам. Да, в общем, и все. А я все-таки же не ощущал никакой тревоги: мне было достаточно моей Таньки, она заменяла мне всех и все. И заменяла так, знаете, как фанерка заменяет выбитое окно, да, она не окно, но ветер не дует, не холодно, все в порядке, просто если окно — дружба, то замена ее — замена и все. И когда она ушла, когда ушла моя Танька, которую я не спас и не удержал, я и остался в том самом одиночестве, о котором она меня предупреждала тысячу лет назад. Потому что обо всем надо думать вовремя. Надо думать, что можешь остаться один, один вообще на этом свете, плюс несколько близких друзей, но за океаном.
И вот теперь я собираюсь с ними встретится, в Европе, в Армении и Грузии, где мы с Танькой не бывали, разве что на черноморском побережье. И я готовлюсь, сегодня-завтра собрав чемодан, улететь через этот океан, а дома оставить мою Таньку, которой нет. Я это знаю, знаю, что ее нет и никогда не будет. Но я живу в квартире, в которой мы жили вместе и нам было хорошо, и я не чувствовал никакого одиночества: потому что у меня была ежедневная работа и Танька. И Танька осталась, правда, только в воспоминаниях. Я на ее постели собираю чемодан, уже запихнул два пакета с одеждой и еще два пакета памперсов, потому что мне нужны именно памперсы, мне так сделали операцию, что я должен раз в день (иногда чаще) менять памперсы, если не хочу ходить в мокром. Поэтому два пакета с собой. И память, память о моей Таньке, ее не положишь в чемодан, не завернешь в пакет, ее не оживляют вещи, которые я хочу раздарить, да некому.
Но как я буду дальше жить, когда вернусь? У меня появится собака, которую я хочу назвать также как звал свою Таньку, потому что ее мне никто заменить не может. Я даже не пытаюсь, но помню, как она беспокоилась, что мы останемся одни. Беспокоилась, потому что знала, с кем имеет дело, с каким неуступчивым и непримиримым человеком, которого она всегда прощала или просто терпела, но другие-то не обязаны. И вот так я и буду жить, в одной квартире со своей Танькой, которой нет и никогда больше не будет.
Когда пишут о Трампе и критикуют его, часто попадают в несколько банальных ловушек. Например, делают акцент на его неочевидных умственных способностях и его психической неадекватности. Но на самом деле проблема, конечно, в другом.
Если посмотреть на других правых автократов: Путина, Орбана, Лукашенко, бразильца Болсонару, аргентинца Хавьера Милейя, еще раньше Берлускони или вероятного победителя будущих выборов в Британии Найджела Фаража (не говоря о громогласных злодеях прошлого века с социальной или национальной утопией наперевес), то они все в разной степени самоуверенные и неумные шуты. В каких-то случаях (и до поры до времени) скрывающие свою неадекватность, как тот же Путин, но все равно их политика кажется оппонентам безумной, а сторонникам – вполне последовательной.
Важно, что их умственную несостоятельность и психическую нестабильность видят только их критики, оппонирующие им, а вот то, что именуется своим собственным электоратом, либо не видят эти компрометирующие свойства, либо интерпретируют их прямо противоположным образом. Как яркость и антисистемность, как особый вариант правдивости, неотделимый от нарушения канона как политического поведения, так и вообще правил хорошего тона.
Имеет смысл отметить, что именно правые, радикально консервативные убеждения ведут за собой этот узнаваемый комплекс поведения мрачных или даже злых шутов, позволяющий подозревать их в психической нестабильности и умственной несостоятельности.
И хотя мы видим повторяемость условий, когда (возьмем сторону критиков) откровенные шарлатаны и безжалостные и мрачные типы с интеллектуальной неполноценностью становится периодически народными героями, имеет смысл не столько делать акцент на их свойствах, в равной степени отпугивающих и привлекающих (каждому свое). А на том, почему несмотря на то, что им, вроде как легко вызывающих смех и презрение, именно им принадлежит порой первая скрипка в политическом ансамбле времени. Но здесь нас ждет еще одна ошибка — полагать, что они привлекают исключительно некритически мыслящих и интеллектуально незрелых людей, почти всегда социальных неудачников, хотя именно такие люди часто становится сторонниками странных, если не чудовищных теорий. Но при этом сводить все к череде примитивных ошибок, мало осведомленных, легковерных и некритически мыслящих, как скажем, подчас описывают реднеков( в одном случае), или социальных аутсайдеров (в другом) – упрощение и даже недобросовестность.
Нам вроде бы ближе и понятней Путин, жестокий и педантичный строитель своей авторитарной-тоталитарной модели, которая удивительным образом (удивительным — для его критиков, видящих его интеллектуальную или историческую несостоятельность) становится настолько популярной, что воспринимается, как честный выбор, а не отчаянная борьба за власть. При этом что-то важное упускается, а именно: как же так в очередной раз получилось, что человек, которого вроде как не должны были пускать дальше кухни и прихожей, смог всего за какие-то четверть века из вполне убогой хроменькой и лицемерной демократии слепить на свой лад тоталитарно-авторитарную систему? И спокойно вести смертоубийственную не только для чужих, но и для своих войну, по сути дела без объяснения целей, все как-то намеками, натужными историческими параллелями, недостоверными рассказами про половцев и князя Владимира. И при этом превратил не то, чтобы полноценное, не то, чтобы просвещенное, но общество с каким-то спорами, какие-то политическими лидерами и кумирами, вполне как бы легальной политической борьбой на фоне более-менее свободной прессы, в политическое зомби. По крайней мере, по мнению его беспощадных критиков — в одно убогое и почти послушное ему стадо людей, с невероятной легкостью обменивающих свою жизнь на жалкие 2-3 миллиона деревянных рублей.
Конечно, всегда можно вспомнить веймарский синдром, что в результате перестройки страна потеряла великодержавную стать, перемешанную с привычной убогостью русской или послесоветской жизни. Но неужели все дело в том, что в России опять созрело поколение настолько несамостоятельно мыслящих людей, что они решили пойти за столь смехотворно неумным, очевидно нечистоплотным властолюбцем, сумевшим сбить с панталыку несколько десятков (если не сотен миллионов) людей с запросами, мечтами, мыслями и надеждами.
Или возьмём его пару, в какой-то степени контрастную: первый как бы сдержанный, постный и суховатый, а второй насколько смехотворно нелепый и вызывающий гомерических хохот у тех, для кого его нарциссическая самоуверенность вкупе с почти анекдотической глупостью, казалось бы, все заранее девальвируют любые откровенные симпатии к нему. Америка превыше всего, какие-то нелепые обещания, которые вроде как должны были привести к росту национальной сосредоточенности, выхода из привычной роли мирового жандарма (или полицейского, а для кого-то и хранителя политического покоя и стабильности). Неужели могут найтись те, кто способен увидеть за этим недержанием подростковой любви к себе и своей смехотворной персоне, что-то более или менее стоящее, что-то преодолевающее насмешки и вполне заслуженное презрение своим анекдотическим непостоянством, неумением построить обыкновенную фразу без использования сверкающих ложным светом поддельных дешевых драгоценностей — нелепых слов из убого словаря Эллочки-людоедочки.
И опять в ход идут те самые реднеки, для кого хаотичный набор неумных и несвежих лозунгов, очевидно достаточен, чтобы нивелировать очевидные вещи в виде потока легко опровергаемых (в том числе им самим) обещаний. Никогда не выполняемых, очевидно, ложных и примитивных. Но и это не смущает, не выводит на чистую воду того, кто даже не понимает, что такое держать слово, что такое быть последовательным и даже просто ответственным политиком.
Но если мы пойдем по этому пути, а это самые протоптанные тропинки поиска смысла, мы все равно упремся в стену из утверждений, что в любом обществе находится те, кто не умеют критически мыслить и настолько обижены на что-то, что не замечают или делают вид, что не замечают противоречий и нагромождение нелепостей у обожаемого ими лидера.
И все-таки, если мы хотим всерьёз понять эту периодически возникающую в разных странах и обществах популярность нелепых, неумных, смехотворных или напротив мрачных со злодейским блеском в глазах шутов, мы только умножим количество ошибок, если будет концентрироваться на их нелепости. Как делают, например, сегодня американские демократы, в борьбе за власть концентрирующие внимание на нелепой и анекдотической фигуре Трампа. Вместо того, чтобы понять, увидеть, за толпой поклонников этого шута реальную политическую и социальную правду.
А она состоит, как в случае Трампа, так и Путина, и всех остальных правых анекдотичных автократов, типа, Нетаньяху или Орбана, из реальных страхов и обид людей. Не выдуманные, не просто обожание к нелепому и злому политику, которому лить кровь людей настолько естественно, как пить воду. Но за нежеланием увидеть смехотворность, ходульность или зловещую опасность своих лидеров стоят реальные политические и социальные интересы. И без понимания этого, феномены взлёта популярности нелепых лидеров, которым удается снискать невиданную популярность, все остается таким же непонятным и неочевидным, как большинству видится сегодня.
Нет, и за взлетом, а точнее методичным набором популярности Путиным, или обожанием не менее, а еще более нелепого Трампа стоят реальные социальные и политические обиды людей, не просто неудачников, а целых общественных слоев, возможно, не большинства, но влиятельной части общества.
В случае Путина – это реальные обиды многих на бесчестно проведённую приватизацию, на обман большинства, когда под прикрытием борьбы с красно-коричневым реваншем просто разворовывалась страна теми ловкими людьми из бывшей советской номенклатуры, которые вовремя подсуетились и конвертировали свое пусть невысокое при совке место в то, что позволило в свою пользу перелицевать общественную собственность. В то время как остальные оказались реально отстранёнными от дележа пирога, и это были внушительные слои людей, и их интересы никто по-настоящему не отстаивал, в том числе ложная и конформистская КПРФ, игравшая роль демпфера, но никогда реально не защищавшая интересы бесчестно обделенных.
И это ощущение огромного политического обмана, трюка с перестройкой, при которой большая часть общества лишилась иллюзорного, но все-таки равенства во всеобщей бедности, всеобщей приниженности под советским тоталитарным гнетом. И все вместе, в том числе с потерей страной свой роли второго на земле влиятельного политического игрока, стало спусковым крючком ожидания возмездия. И да, кто-то из них видит (или уже не видит), понимает (или понимает только отчасти), что у того же Путина своя игра, игра не только в борьбе за их интересы, да и вообще, возможно, там эти общественные интересы не ночевали. Но его артикуляция, его намеки, его обещания дали возможность надеяться на справедливость, на наказание виновных, на воздаяние терпеливым и честным. И без этого понимания феномен Путина совершенно удивителен, смехотворен, ходулен, оскорбителен и жалок.
И тоже самое с Трампом или другим мрачным шутом и лжецом на троне: без понимания того, что ход американской либеральной цивилизации оставил за бортом миллионы людей, не способных конвертировать свою вполне последовательную и возможно архаическую позицию в социальный приз, в социальное признание, феномен Трампа и иже с ним останутся непонятными. Да, вроде как остается загадкой, почему именно эти нелепые фигляры, эти жестокие себялюбивы становится выражением общественных надежд, но это именно так.
Для примера возьмем такую вроде как несущественную и малочисленную страту американского общества как американские мусульмане. Их немного более миллиона, они вроде как не делают никакой погоды. И однако. На последних выборах они были оскорблены тем, что Байден никак не хотел видеть откровенных и жестоких преступлений, творимых Израилем в Газе. И именно это заставило их отшатнуться от демократов и присягнуть республиканцам и Трампу в знак протеста. Да, они от непоследовательного и несильного демократа отшатнулись в сторону откровенного исламоведа, вообще ксенофоба и гонителя разнообразных меньшинств, но реакция американским мусульман была спазматической, рефлекторной, и сыграла свою роль в победе Трампа. Да, они мгновенно в нем разочаровались, да, они, возможно, ощутили свой выбор, как ошибку. Но без понимания того, как реальные интересы приводят к росту популярности таких вроде как нелепых фигур типа Трампа, вся современная политика остается темной.
За нелепых и мрачных шутов с готовностью к злодейству и проливанию чужой крови стоят реальные политические обиды и ожидания, а если всех, кто сегодня стоит за Путина или Трампа нивелировать до уровня недоумков, понимание ситуации не сдвинется ни на йоту. Не неудачники поддерживают будущих фюреров, а реальный обман политиков и невозможность осуществить себя в этом мире, в этом конкретном политическом пространстве и приводит к росту популизма, фундаментализма и популярности политических фигур, олицетворяющих огромное общественное разочарование, которое по своему всегда право.
Большую часть жизни, несмотря на все весенние успехи феминизма, я прожил при отчетливом мужском доминировании. Безусловно в том же андеграунде были яркие, своевольные и неповторимые кометы, как Лена Шварц или Таня Горичева. Их влияние как на развитие поэтического слова, так и самостояние общества, подавляемого совком, было бесценно. Без Лены и целого ряда поэтесс вроде как второго ряда все равно не было бы ощущения снежного кома нового, несоветского слова, потому что именно второй ряд обеспечивал функцию подлеска, связность, монолитность и массовость этой снежной вьюги: вот пошёл снег — и повалил хлопьями. А без них, если такое представить, многое оставалось бы какими-то отрывками, снежками, частями конструкцией.
А без Тани или всей ее компании, придумавшей феминизм, как игру и одновременно первый куплет всего того немного сумасшедшего и при этом уникального женского бунта, журналов Мария и Женщина и Россия, Малаховский, Мамоновой, Вознесенской, все было бы немного постным, мужским, заумным и если не однообразным, но по летнему лысым и простым.
Хотя я помню, как Лена Игнатова пришла как-то под брежневский вечерок к Вите Кривулину, долго и натужно говорила в коридоре или отвечала невпопад, так как думала о своем, а уже в дверях, повернувшись, уже уходя сказала, типа, а все-таки нам принадлежит будущее. А язвительный Витя посмотрел ее вослед на этой лестнице с кошками и мраком, на ее заштопанные колготки, перчатки с дырками и вообще вид женщины эпохи москошвея на Петроградке, но не решился возражать эхом подъезда. Галантность никто не отменял.
Но характерно, что Седакова пережила почти весь московский концептуализм, как, собственно, и собиралась. Я помню, как она говорила это Пригову, когда мы брели ночью после вечера в клубе-81 на пьянку к Налю Подольскому. Пообещала пережить как морок, и пережила. И Севу Некрасова, и Левку Рубинштейна, и Илюшу Кабакова, и даже почти весь не менее важный второй призыв в виде тех же Мухоморов, Свена Гундлаха и Бахыта Кенжеева, ушедшего первым до поры Сопровского, и Алеши Цветкова. Только Гандлевский спорит с ней за право считаться дольше всех сидящим на крыльце, хотя Седакова все равно пережила и переживает всех, потому что глубже других запихивала шапку обратно в рукав, не давая слову высовывать нос из дверей и только искать ему место в прекрасном прошедшем, где мы все и оказались.
Но все равно ощущение, что мы прожили при отчетливом мужском доминировании всегда как бы принималось, как не политкорректная шутка-добавка к истории современной культуры, где мужчины протаптывали тропинки, по которым валил веселый народ в валенках и шубах по направлению скворечнику-туалету или к калитке и дороге на станцию.
Но я ведь, собственно говоря, и об этом, и о другом. Я знал их всех и почти все были домоседы, это были уютные московские дома, в которых женским были не только уют и запах несоветского быта, но и сама возможность жить в противовес всей советской улице с селедкой, квашеной капустой и обменом макулатуры на Дюма. Хотя тот же Левка обожал бутерброды с килькой и яйцом из хорошей рюмочной. И хотя дождались того, чего, собственно говоря, никто и не ждал, какого-то конца спектакля, после которого некому выходить на поклоны, так как никого уже нет, кроме исключений.
Но мы то знаем, что мог Пригов без своей Нади, Левка без Ирки Головинской, тот же Кривулин без жен, который менялись, конечно, как перчатки, но он и минуты не хотел быть один без женского чая и чайника, за которым хромал, как за живой и мертвой водой, на коммунальную кухню с облупившейся раковиной.
Но все равно числим это время по мужским достижениям, но ведь почти ни у кого женщины не уходили раньше, потому что надо было досмотреть до конца, нельзя была оставить все этой без женского пригляда, женского демпфера, который, так выходило, было иным, амортизационным и устойчивым в самом простом смысле продолжения жизни и того, что именуют эстафетой.
И мы, оставшиеся сегодня, мужчины без женщин, просто одни, бобыли без волос, корней и плодов, дожившие почти до конца, которой никому не нужен, театр давно уж опустел, актеры релоцировались, зрители играют сами себя, потому что автора нет, как без него, но он-то ушел самым первым, когда до конца было два антракта, буфет и очередь. Больше ничего. И никого.
Мы дожили до какой-то непредставимый простоты, пустоты и ее повторения, того, чего не бывает и не было по уровню сопоставления: у других — да, у нас — нет. И хотя примерно понятно, почему почти ничего и никого из прошлого этой могучей кучки не осталось, что все и всегда строят на костях, и кто-то — культура как способ добывания воздуха из неба неизбывна, — может, уже прикидывает как это показать, как об этом сказать, как это использовать, как ленту эскалатора. Флаг вам в руки, без налета иронии, будущее все равно не отменимо, просто нас в нем не будет.
А вот все что лепили, как пельмени, наши женщины своими руками с ранними морщинами, осталось в виде семейных традиций или анекдотов. Чтобы ничего не казалось концом, потом что конец одних — счастливый рассвет для других. Начало, мочало, начинай сначала. И там, где одни видят пустыню, другие уже толпу сперматозоидов, лезущих, отталкивая других, как в очереди на Гостинке за сапогами: оплодотворить что угодно, главное — обоюдное согласие. Хотя и без согласия все равно этот круговорот не отменим.
