Как собака, ждущая возвращения умершего хозяина, я жду возвращения моей Таньки. Я не знаю, в какой степени собака понимает, что обречена не дождаться, я же в этом не сомневаюсь. Я не верующий — ни в бога, ни в загробную жизнь, хотя, несомненно, мировозренчески — человек христианской, даже православный культуры. Слишком много читал в юности и молодости, да и окружение было соответствующим. Моя близкая подружка, монахиня американского православного монастыря (она очень обижается, когда я зову ее монашкой), считает, что я — христианин, против чего я не возражаю, христианская этика с православными разводами мне близка. Но я прекрасно понимаю, что моя жена умерла, никогда не вернется, потому что не может, но я ничего не могу с собой поделать: я думаю о ней, порой обращаюсь, что-то говорю и жду, когда она вернется.
Потому что моя жизнь застряла как две ноги в одной брючине, я скачу на месте, пытаюсь освободиться — ничего не получается. Вернее, внешне моя жизнь почти такая же, как и раньше, несколько раз в неделю хожу в бассейн, ежедневно (а иногда и пару раз в день) делаю серию силовых упражнений (меня к этому понукают привычки, выработанные за жизнь, плюс смарт часы, которые хвалят за потраченное усилия, как и за время, во время которого я мою руки). Еще я периодически пишу что-то для своих социальных сетей, по тексту снимаю видео, потому что это занятие, стирающее несколько часов времени. А потратить время — самая главная моя сегодня работа.
В моей жизни нет никакого имманентного смысла, я могу только пытаться индуцировать его осколки собственными усилиями: мне нечего ждать, не к чему стремиться, и поэтому я вспоминаю свою жизнь с Танькой, как просто жизнь, которая была, а потом прекратилась.
Не то, что бы я думал о ней каждую минуту, нет, но помню, не всегда одинаково, иногда больше по привычке, порой вскользь. Но несколько раз ночью меня просто как острога рыбу пронзало какое-то воспоминание, один раз ее последнего дня, когда она была без сознания: спала, приговоренная врачами сегодня и умереть. А я сидел рядом в большой палате, где еще был наш сын, невестка, кузина, приехавшая из Провиденса; и я сидел с ними и ничего не делал. Вернее, сначала пытался оспорить у врачей вердикт, не оставляющей ей шанса, вызвал дополнительного врача, потребовав второе мнение, но оно фактически ничем не отличалось о предыдущего. Шанса нет, она, моя девочка, сегодня умрет. И не кричал, не рыдал, не обнимал ее, розовенькую, живую, пока она еще дышала.
Но вот когда меня, как бабочку булавкой, пронзило это воспоминание, я пенял себе, что был такой благовоспитанный, сильный мужчина, который не дает волю чувствам, не кричит, не рыдает. Потому что мне хотелось как раз кричать, протестовать, обнимать ее и не отпускать. А я соблюдал дурацкие приличия и просто тупо ждал.
Я живу с чувством ужасной вины, разнообразной, корявой и необоримой. Я виновен, что врачи ее не спасли, что так поздно поставили диагноз, что плохо и неправильно лечили. Но я виноват и за многообразие боли, которую я ей принес, потом что я большой, сильный, властный, потому что она почти всегда мне уступала. И я это только говорю, что верни все обратно, я вряд ли мог быть другим. Но я это говорил раньше, вчера, пять минут назад, я теперь я хочу ее вернуть, чтобы быть другим, более внимательным, более заботливым, более нежным. Хотя она порой была такая, что я готов был ее на куски разорвать, когда находил в ее вещах очередную бутылку, и у меня все меркло перед глазами.
А теперь говорю себе: ну и что, ну имела слабость к выпивке, не героин, чай, не серийный маньяк, ее жизнь с тобой довела до того, что без порции спиртного ей было не обойтись. Но я помню это и не помню. По сравнению с тем, что я лишился такой мягкой, такой тихой, такой родной мне женщины, все остальное — уже на другом берегу, все видно, но как бы в бинокль.
Кстати, о собаке. У меня их было две — черный терьер в самом начале, и ризеншнауцер — в конце. Конце нашей русской жизни. И когда умер наш Нильс, мне стало казаться, что на меня перешел его нюх, я всегда был пристрастен к запахам, а после его ухода — это стало просто болезненным. Поэтому я подчас уговаривал Таньку — давай заведем собачку, тому, кто останется один — будет легче. Но она насмотрелась на мои переживания, когда наши собаки болели, и отказывалась наотрез. Тебе нельзя иметь собаку, ты слишком чувствительный. Но я был прав, правда, думал о ней, я не сомневался, что уйду раньше, и мой рак простаты, да и вообще мужская экзистенциальная непрочность кружева природы.
Что мне делать, не знаю. Плакать не получается, максимум могу рефлекторно выдавить влагу на стекленеющие глаза, когда говорю, девочка моя, маленькая, зачем ты ушла от меня? И лишь остается как по своей злосчастной привычке пытаться анализировать в сотый раз, что произошло и как так вышло, что я остался в оглушительном и заслуженном одиночестве барокамеры, в которую перевоплотилась моя жизнь.
Да, когда я пишу, я как бы схожу с той непрерывно движущейся ленты эскалатора, той инерции, благодаря которой все мы живы, хотя очень часто непонятно, зачем это все длить, если просвет невозможен, слишком густой кисель сизых туч над головой, и сквозь них ничто, никакой лучик не просочится.
А потом сбрасываю одеяло, беру с зарядки часы, включаю режим функционально-двигательных упражнений и начинаю делать свои вечные растяжки, чтобы мае гери вылетали почти как раньше, упражнения на пресс и все то, что делаю всю жизнь. И эскалатор начинает медленно ползти в гору, Танька моя — она здесь, она смотрит на меня, иногда качает головой, возможно не одобряет, но это Танька, которую генерирует мое болезненное воображение, девочка моя, маленькая, ты жива вместе со мной.
Симптоматично, что новый раунд ударов ВСУ по гражданским объектам с нарастающим числом жертв кристаллизует позиции говорящих голов из российской эмиграции. Понятно, что жертвы не смущают и не вызывают сочувствия, но я бы обратил внимание на другой аспект: интерпретацию хода войны с учетом ударов украинских дронов практически по всей территории России. И соответствующий прогноз на будущий исход войны.
Как всегда наиболее трезвые голоса принадлежат военным экспертам. Вот, я слушаю интервью Валерия Ширяева, которое он дал Пивоварову (не путать с экономистом Вячеславом Ширяевым, чьи непрерывные алармистские предсказания скорого краха путинской России стали притчей во языцех). Если коротко, Ширяев не видит, как удары дронов повлияют на ход военной кампании, он утверждает, что Россия наносит куда более разрушительные удары по украинской территории, что из украинских дронов, которые увеличились в количестве и стали более умными, долетает до целей лишь те, которые не удается сбить, а российское ПВО сбивает большую часть, а все сбить просто невозможно. При этом оценка военного эксперта ситуации на линии фронта точно также радикально расходится с тем, что утверждают проукраинские интересанты из числа эмиграции. Большая часть анонсированных украинских контрнаступлений являются, по его мнению, мало значимыми и подчас фиктивными, что подтверждает не только ситуация на границе при рассмотрении спутниковых снимков, но и обмен погибщими, в которых российская сторона передает кратное большее число тел погибших, чем украинская, а при наступлении число потерь всегда нарастает.
Точно также, по его прогнозам, Константиновка взята, и до конца года российские войска продвинутся еще, а в следующем году вполне возможно взятие под контроль всей территории Донбасса. По крайней мере, взятие Славянска и Краматорска.
Столько же осторожен в своих оценках и Левиев, который точно также фиксирует, что российское ПВО сбивает большую часть украинских дронов, а российские баллистические ракеты, которым лететь намного меньше, а сбить невероятно сложно, наносят значительные разрушения. И удары по гражданским объектам в России мало того, что представляют собой очевидные военные преступления (конечно, как и удары российских войск, например, по «Новой почте», Левиев политкорректен), так и вряд ли имеют военное значение – не влияют на ход войны и вряд ли повлияют в будущем. При этом Левиев, вполне корректно не забывает упоминать, о том, что войну начала Россия, она агрессор, Украина – жертва, но военные преступления не зависят от того, кто начал войну, они просто фиксируют нарушение Женевских конвенций, по которым удар по таких целям как склады Wildberries — преступления, тем более, если гибнут люди. Да, да, на совести путинской армии этих преступлений немало.
Противоположную, восторженно апокалиптическую позицию в оценке усилившихся ударов украинских дронов по территории России занимают политологи-эмигранты. Некоторые, а на самом деле большинство (не говорю об одиозно-карикатурных фигурах, как Каспаров, не сдерживают радость от ударов по гражданских объектах, как это делают, не знаю, Милов, Майкл Наки, тот же экономист Ширяев, писатель Быков и иже с ними: имя им — легион). Но даже политологи, старающиеся не следовать эмоциям, как тот же Кирилл Рогов, строят на участившихся ударах дронов по гражданской российской инфраструктуре перфектологические прогнозы, утверждая, что война переменила свой вектор, Украина перехватила инициативу, побеждает в воздухе, а это главное инновационное пространство, ситуация же на линии фронта – вторична и почти не имеет значения).
Мы все имеем возможность проследить траекторию этих прогнозов и увидеть, кто окажется прав – военные эксперты, утверждающие, что разрушение российской инфраструктуры мало повлияют на ход войны на линии фронта, или политологи, уверяющие, что Украина перехватила инициативу и побеждает.
Я даже не буду в очередной раз анализировать, почему в среде российской политической эмиграции доминируют ура-украинофильские тенденции, зависимость эмигрантов от отношения к ним в Украине и в поддерживающей ее европейском сообществе, практически не оставляет для эмигрантов с не ясным статусом свободы для маневра. Они вынуждены занимать пропагандистские высоты, быть большими украинцами, чем сами украинцы. Тем более, что европейское сообщество не спешит с осуждением украинских ударов по гражданской российской инфраструктуре и гибели мирных людей.
Понятно, что это двойные стандарты, жарко дышащий гуманизм, когда дело касается гибели мирных украинцев, и стыдливо отведенные глаза, когда тоже самое делают сами украинцы. В ситуации войны, которую Европа в ее доминирующем тренде воспринимает (возможно, справедливо) как войну на выживание, не сомневаясь, что Путин, победив Украину, пошел бы дальше, не оставляет пространства для оглядки на международное право, на очевидную военные преступления, совершаемые защищающейся Украиной. И на беспристрастие здесь рассчитывать не приходится.
Попутно отмечу, что некоторые политологи, такие как Владимир Пастухов, после ударов по складам Wildberries и гибели мирных людей, при всей его выверенно осторожной позиции, уже несколько раз упоминал, что это – террор, да, ответный террор, но террор, который всегда свидетельствует о слабости, но террором остается. Возможно, юридическая жилка не смогла справиться с профессиональной реакцией, и он сказал то, что большее часть говорящих голов эмиграции глубокомысленно не замечает.
Теперь несколько слов о позиции самих украинцев, которые, конечно, сегодня заняты перестановками Зеленского и замены им всего высшего армейского руководства, которое очевидно предпринято для удаления таких опасных политических конкурентов как Михаил Федоров. Вообще-то всю войну мы украинцев не слышим, да, в русскоязычном инете доминирует крикливые пропагандисты, по большей части из безопасной эмиграции, но трезвых голосов, типа Баумейстера, в общем рьяном хоре не различить. То, как быстро восстановились протесты после снятия популярного министра обороны, говорит об усталости от Зеленского, понимания того, что он всеми силами держится за власть, и вообще естественно устали от войны.
Но тут вот какая дилемма: понятно, что даже с огромной помощью Европы и Америки (последняя, в основном, в прошлом), Украина слабее, она теряет территории, она терпит огромные лишения. И в этой ситуации, казалось бы, рациональный подход должен доминировать над моральным. То есть я представляю, что какая-то часть думающего украинского общества понимает, что удары ВСУ по гражданской инфраструктуре и гибель гражданских – это плохо с моральной точки зрения, возможно, это военные преступления, террор, как говорит Пастухов. Но что выбрать в этой почти безвыходной ситуации – рациональность, когда врагу отвечают его же монетой и бомбят все, до чего можно дотянуться без оглядки на гуманитарные сомнений, или все-таки мораль и право? Трезвый голос украинского общества по понятым причинам военной ценуры не слышен, но он, не сомневаюсь, есть.
Сравнивать политика (а Трамп — при всей очевидной неканоничности – политик) с зеркалом – это довольно банальная попытка увидеть, как в одном человеке отражаются общественные процессы и закономерности. Но Трамп, что довольно удивительно для общественного деятеля представляет собой и картину, отпечаток нашего времени, и карикатуру на нее. В принципе довольно посмотреть на то, как он вел себя на финальном футбольном матче, чтобы убедиться, что он олицетворяет невиданную концентрацию власти, противостоять которой почти невозможно, и не менее отчетливую мелочность, статуарность, инфантильную тривиальность, с чем ни он, ни окружающие справиться не могут. И что добавляет к этой картине глубину и уникальность: Трамп, с его сложносочинёнными свойствами, поставлен во главе страны с одной из старейших демократий, и при этом — одной из самых могущественных на настоящий момент.
То, что Трамп есть результат кризиса и американской демократии, и демократии, как таковой, так как пришел к власти в результате выборов, вполне очевидно. Хотя если бы сейчас он, как Ортега в Никарагуа, объявил бы об отмене выборов, самому этому факту вряд ли бы удивились. Но я не то, что надеюсь, что его все-таки в метафорическом смысле держат за руки, не жена или вице-президент, конечно, но какой-нибудь Стивен Миллер, творец всего того мракобесия, которое для многих Трамп и олицетворяет. Но ведь язык Ортеги и Трампа во многом совпадает, как Ортега, аргументируя свою идею, говорит о стремлении не дать прийти к власти оппозиционным партиям, которые он называет предателями и заговорщиками; так и Трамп повторяет, что оппонирующие ему демократы – самое главное зло, враги, коммунисты, страшнее Ирана и международного терроризма.
Мне показалось остроумным использование термина «темное Просвещение» для описания того процесса, в который мы вступили и который во многом ортогонален эпохе Просвещения, реанимировавшей некие античные идеалы под обшей шляпой гуманизма. И хотя в прошлом веке уже был период, названный в философии новым средневековьем, мы тоже отчетливо ощущаем себя в процессе отказа от гуманизма, как чего-то идеалистического и наивного, в том числе международного права, легко отступившего под напором права сильного.
Характерно, что Трамп – далеко не первая ласточка в оркестре правых популистов на политическом горизонте эпохи, начавшейся после развала СССР и исчезновения двухполюсной структуры мира, в которой условный Запад олицетворял полюс демократии, а СССР – тоталитаризма. Хотя такие исследователи социального пространства, как Пьер Бурдье, задолго до перестройки, еще во время эпохи конфронтации выражали сомнение, что две вроде как противостоящие системы так уж противоположны, потому что, как иерархические общества, обладали и очевидным сходством. Это-то и проявилось при исчезновении полюса СССР, когда в странах, именуемых демократическими, легко стали проявляться авторитарные и фундаменталистские тенденции, на самом деле существовавшие и просто дремавшие до поры до времени. Причем вырастали они из вполне как бы демократических обществ и с помощью системы выборов. И Берлускони, и Путин, и Нетаньяху, и Орбан (как и сегодня маячащие на границе с высшей властью правые лидеры во Франции, Германии, Британии) – выходцы из вполне, казалось бы, демократической тенденции. И то, что мы именуем демократией, точно не является противоядием против диктатуры и правого консервативного поворота.
Казалось бы, Трамп объявляющий либеральную демократию своим главным противником и ставящий перед собой задачу ее глобального демонтажа, явочным порядком повышает ценность этой самой либеральной демократии. Если бы только не очевидность того факта, что и сам Трамп, и почти все остальные автократы-популисты сами вышли из этой самой демократической процедуры и либерального демократического обихода. Который вроде как на языке прошлой эпохи соревнования капитализма и социализма представал в виде альтернативы диктатуре и ее процессам, хотя при этом, как мы видим, создавал и питательную почву для диктатуры и фундаментализма как современных явлений.
И если вернуться к Трампу, как зеркалу, отражающему большую часть из перечисленных тенденций, то даже то, что кажется вроде как его политическими неудачами, как война с Ираном, в котором религиозная архаика перемешана до уровня неразличения с репрессивной тайной полицией; или предшествующая ей операция в Венесуэле с авантюрным похищением Мадуро, являются на самом деле продолжением ударов по либеральной демократии. Потому что Трамп или инициатор этой войны Нетаньяху хотя вроде как противостоят исламскому фундаментализму, но и сами олицетворяют собой фундаментализм просто иной складки. Почему Нетаньяху, у которого несколько миллионов палестинцев на оккупированных территориях лишены не только избирательных, но и просто прав, должен устанавливать порядок в стране-антагонисте? Да, можно искать и находить различия между еврейским национализмом и исламским фундаментализмом, как и тесную смычку между ними. Ведь и архаический религиозный иранский режим вырос из вполне демократических протестов против авторитаризма иранского шаха и пришел к власти с помощью вполне народной революции, как это часто бывало и бывает в странах, становившихся в итоге демократическими (по крайней мере, по интенции и названию).
В любом случае Трамп олицетворяет собой то самое право сильного, с высоты которого он почти с одинаковым презрительным тоном говорит с демократически избранным премьер-министром Канады или европейскими лидерами, упрекая их в недостаточной борьбе с эмиграцией и притеснением правых радикалов, которых Трамп ощущает себе родственной и близкой силой. Попутно наделяя ксенофобию статусом премиального достоинства. Поэтому его вроде как неудачи в Иране, в равной степени, как и удачи в Венесуэле – одинаково разрушительны для либеральной демократии, если бы мы только не видели в ней самой питательную среду для этого самого правого поворота.
Да, мы видим, что очень часто эта либеральная демократия – голословна, лицемерна, использует системы двойного счета для своих и чужих. Мы видим, как, осуществляя право сильного, Трамп, Путин, Нетаньяху и другие являются вирусоносителями архаического консервативного фундаментализма. И этот вирус, поселяясь все плотнее и глубже в разных общественных образованиях, заражает все вокруг с такой скоростью, что отличить здоровую ткань от больной становится затруднительным. Разве что по уникальному и вполне специфическому самолюбованию лидеров этого темного Просвещения, которое они не могут, как тот же Трамп, и не хотят скрывать.
И здесь я попытаюсь немного усложнить образ такого лидера фундаментализма, как Трамп, дабы увидеть в нем, не только зеркало, отражающее мировые тенденции, для которых пока никто не нашел ручного тормоза (при условии, что обычные тормоза уже давно отказали). Но и зеркальце, взятое на прокат из сказки Пушкина про мертвую царевну, с которым постоянно играла оппонентка героини – злая мачеха. Ведь Трамп почти буквально повторяет ее приемы и смотрится в себя как в зеркало до головокружения от успехов, и любуется собой и всем этим громоздким набором карикатурных свойств, уверенный в том, что восторженные поклонники, вьются вокруг него как духи или бесы. Или как рой шмелей.
Конечно, это получается похожим на старинные гадания, когда зеркало отражается в зеркале. Или Трамп, как зеркало для других, сам смотрит в себя как в зеркальце, и видит, не знаю, очаровательного подростка, опасно играющегося с треножником власти. Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее? Это зеркальце — это еще одна инкарнация вещей золотой рыбки, что-то говорит, что мы не слышим, но потому как доволен смотрящийся в него: легкого и безболезненного выхода из этой ситуации у человечества, кажется, нет.
Нас не удивляет, что российская либеральная оппозиция в эмиграции никогда не пишет об украинских проблемах, если они у них есть (а они есть всегда). Теневая или темная сторона не замечается, даже когда удары наносятся по автобусу, пассажирскому поезду или как сейчас по складам маркетплейса в поисках комплектующих для дронов. Только о героическом и лучезарном, тень и мрак — оставлены для Путина и его присных.
Именно эта упорная близорукость демонстрирует необъективность и ангажированность российской критики за границей (помимо малодушия и желания перестраховаться), ведь у них война происходит между светом и тьмой, оттенков серого нет в принципе. Как и человеческого измерения, распространяемого только по указанию пропаганды (читай – силы).
Но вот случается событие, которое высвобождает часть украинского общества от ситуации военной цензуры, и критика первого лица становится возможной, что представляет для эмигрантской критики проблему. Можно ли критиковать Зеленского, если он увольняет министра обороны, способствовавшего радикальной перемене соотношения сил в противоборстве сторон? Не попадет ли за эту критику, легитимна ли она?
Вообще-то Зеленский, и это проявляется практически непрестанно, ведёт себя так, будто он — Путин, то есть не избранный президент, а полномочный диктатор, которому если и нужно перед кем-то отчитываться, так только перед Трампом или его министрами, позволяющими напоминать о его неблагодарности или делать замечания за проблемы с этикетом и костюмом. В этом есть очевидный логический сбой. Зеленский отменил выборы до конца войны, но если война не позволяет выбирать президента, то точно также она устанавливает паузу, мораторий и для других видов власти. Если президент вроде как само собой разумеющееся продлевает свои полномочия из-за войны, но точно также и другие, депутаты, министры по умолчанию тоже существует вроде как в этой продленной ситуации.
Однако Зеленский ведёт себя так, будто ему не только продлили полномочия на время войны, но и увеличили эти полномочия, позволяя себе менять министров как перчатки. Это, по меньшей мере, некрасиво, например, в ситуации с Залужным, который формально был, конечно, подчиненным Зеленского, но продление его полномочий было бы естественной реакцией на продление полномочий Зеленского. Понятно, что он в такие игры не играет, он — украинский Черчилль, войной мобилизованный и призванный, пауза во власти не для него.
Именно поэтому, он увольняет премьер-министров как школьников, ничего толком не объясняя, типа, требует новая политическая обстановка. Но почему и в чем изменения, почему они касаются только его подчиненных, а не его самого? Думаю, Зеленскому сама постановка такового вопроса бы непонятной. У его власти, раз он не испугался в начале войны, не может быть ограничений и препон.
Есть еще один момент, в данном случае важный. И российские, и украинские войска бьют по энергоструктуре противника, российские по электростанциям и энергоснабжению, украинские по нефтехранилищам, нефтяным терминалам и заводам, производящим бензин, танкерам и бензовозам. Но на чем делает украинская власть акцент, если баллистические ракеты поражают Украину — только на человеческом измерении российских бомбардировок, она сообщает о человеческих потерях, оставляя в зоне умолчания потери и проблемы в экономике. Очевидно, чтобы ослаблять впечатление о собственных проблемах. При этом сама создает экзистенциальные трудности российскому населению как в Крыму, так и в материковой России, чтобы опосредованно заставить Путина отступить.
Но насколько тяжелы российские удары по украинским энергопредприятиям, мы этого не знаем. Мы знаем только о человеческих проблемах, о них рассказывается в применении к российской жестокости, заставляющей страдать простых людей. Но без уточнений, насколько удары российских ракет болезненны для экономики, насколько у Украины хватит сил для осени и зимы. Формально это делается для повышения своей переговорной позиции, хотя только слепой не видит, что Зеленский столь же не заинтересован в мире, как и Путин.
Собственные трудности в энергетике, в жизни людей остается в зоне умолчания, как измерение главной военной и государственной тайны.
Украинские и российские говорящие головы из числа эмигрантов с восторгом рассказывают о том, что украинские дроны оставили Крым без бензина, электричества а скоро и без воды, что они чуть ли ни отрезали Крым от материка, мол, это уменьшает возможность атак по украинском позициям со стороны Крыма, хотя многим понятно, что в этих налетах на бензовозы, водохранилища, электростанции и мосты — военная составляющая минимальна, зато максимально наказание за преступную радость по поводу возвращения полуострова в родную гавань.
Я тоже считаю, что возвращать Крым с помощью зеленых человечков было частью большого преступного и глубоко ошибочного замысла. Сколько бы жителей России не считали Крым русским, по закону он был украинским и отнимать чужое всегда дурно. Но это не означает, что раз крымчане не восстали против обретения Крымом статуса царского подарка Путина своему подневольному народу, то их теперь можно бомбить, как будто они крысы-вирусоносители, бегущие с корабля на берег. Даже если они поддержали воплощение преступного замысла, они не становятся автоматически лишенными права на человеческую жизнь, и за них никто никогда не вступится. Да, либеральные эмигранты-либералы не вступятся, там с совестью и жалостью к чужим — большие проблемы. И свои только украинцы, им делегировано исключительное право на страдания и сочувствие, а вот русские — бессловесные болваны, которых можно бомбить, морить голодом и лишать возможности просто жить.
Я это все говорю к тому, что некоторые из статусных либералов в эмиграции после увольнения министра обороны Михаила Федорова позволили себе шепотом выразить легкое неодобрение Зеленскому. Но это не означает, что они вспомнили, что люди страдают по обе стороны фронта, и жить в России (не говорю — в Крыму) не означает быть преступником, приговоренным к смерти.
Можно тридцать три раза повторить, что путинская Россия — это агрессор, а Украина — жертва. Но людские страдания экстерриториальны, люди страдают от войны, получают раны, лишения, мучаются от военного обихода одинаково, вне связи с гражданством и языковыми практиками.
Да, украинская власть хотела бы, чтобы мораль совпадала не только с контурами воюющих государств, но и с составом крови и этнической принадлежностью, даже если она, как большая часть национальных практик, относится к сфере воображаемого. Но это желание поделить людей на чистых и нечистых не является прерогативой украинской власти, так поступают многие диктаторские и ультраправые режимы, которые пытаются черпать свою легитимность в мракобесных теориях о крове и почве. И, увы, статус жертвы, который смешно оспаривать, здесь не помогает: вполне можно быть жертвой и мракобесом. Более того, перенимать у стороны агрессора не его светлые стороны (которые, вы удивитесь, есть в любой толпе), но самые темные, и это не исключение из правил, а еще одно правило. Война вообще способ легкого распространения всего дурного, что есть в человеческой природе, начиная от жестокости и кончая бесчеловечностью, или избранным сочувствием с подкладкой на пропаганде.
Это замечательно, что либералы-эмигранты позволили себе покритиковать Зеленского, уволившего министра обороны, с именем которого связывают технологический прорыв, наукоемкую силу, преимущество, которое получили украинские вооружённые силы благодаря высоким технологиям. Но почему только в унисон, почему вместе со всеми, почему так избирательно?
Ситуация вокруг российско-украинской войны показывает повадки и привычки властей. Вообще-то все власти хотят представить свою позицию более сильной, а противника — слабым. Тем более, когда происходит переход от слабости (всегда относительной) к силе (чаще всего временной). И, однако, украинские дроны, бьющие по российским энергопредприятиям, делают тоже самое, что все четыре года делал путинский режим. Но уроки, которые мы, как просто живущие синхронно войнам и политике, не только часть военной истории, истории побед и поражений, но и того ущерба, которое сегодня наносится самым элементарным представлениям о том, что пришло или вернулось нам с эпохой Просвещения: мы все люди, заслуживающие понимания и сочувствия, даже если совершаем роковые ошибки. Свет с тьмой борется только в сказках, романах и эпосах, все остальное – градация серого.
Одна моя приятельница, занимающаяся недвижимостью, загорелась идеей покупки новой квартиры. Небольшой, относительно недорогой, но расположенной в знаковом историческом месте с редким видом из окон. При этом, как я подозреваю, более всего ей нравится доводить квартиры до игрушечного состояния картин Ватто: она вкладывает в ремонт и дизайн деньги, которые потом нужно долго отбивать, но ее увлекает сам процесс. Пытаясь внести нотку трезвости, я рассказал о своем отношении к фотокамерам, и как я остановился в поисках все лучшей и лучшей камеры.
Я фотографирую более четверти века, хотя буквально с первой камеры начал фотографировать бездомных, плюс помойки, так как находился в России, где помойки живописны, как нигде, так как мусор в конце прошлого-начале нового века еще не разделяли (что лишает помойки, например, в западных странах какого-либо колорита и контраста). Но начал я только, когда проявились цифровые камеры, хотя всю жизнь меня окружали знаковые для андеграунда фотографы, в частости Гран-Борис (Боря Кудряков), Пти-Борис (Боря Смелов) и Алик Сидоров, но только отказ от пленки возбудил моей интерес. Как следствие, я понемногу начал разбираться в камерах, и мне все время, как почти всем, хотелось купить камеру получше, как бы на вырост, для задач, еще мне неведомых.
Уже в Америке я купил Canon 5D (первую версию, без видеовозможностей), к ней необходимые объективы. Но тут прогресс в цифровой фотографии пошел бурными темпами, и через некоторое время я оказался на движущейся ленте эскалатора фирмы Sony и ее беззеркалок, помню, что к первой я еще прикупил переходник, чтобы использовать мое любимое стекло Canon 135 f/2. Но так как совершенствование камер происходило невероятно быстро, я раз в несколько лет продавал предыдущую и покупал следующую, пока не купил нынешнюю, чьи возможности настолько больше моих задач, что в конце концов осознал, что новой камеры мне в этой жизни не нужно.
Конечно, это осознание пришло вместе с уходом моей Таньки, я фотографировал бездомных во всех странах, куда ездил, и ее. А еще какие-то виды во время путешествий, чтобы делать об этом ролики. Танька меня упрекала, что я постоянно ищу возможность для лишних избыточных занятий, что было справедливо, моя бесконечная энергичность невероятно раздражала и ей хотелось тишины и покоя. Но это не мой случай. Я действительно не мог оставаться без дела и дабы быть в психологическом состоянии мира с собой, должен был непрерывно что-то делать. В том числе и фотографировать или – как в поездках — снимать видео.
Но вот мы вернулись из круиза по Средиземному морю, и я так и не смонтировал ролики по разным европейским достопримечательностям с тенями наших впечатлений, легко их проявляющих. У меня в папках лежат видео и фотки Неаполя, Канн, Ниццы, Рима, Сицилии, Пальма-де-Мальорки и так далее. Я не могу ничего с эти материалом сделать, у роликов о поездках остаточный праздничный флер, заряд неистраченной радости, а я на это все право потерял.
Весной ездил в Армению и Грузию, и не смог достать свою камеру, снимал только на телефон и DJIOsmo Pocket 3, но все опять лежит в папках. Мне не подойти к этому материалу, тем более что я всегда ставлю перед собой не задачу показа природы или архитектуры, а вполне прикладную. Например, в Армении я восхитился современным характером жителей этой страны, которые мне, не склонному к восторженному восприятию, показались лучшими людьми на земле (хотя раньше такими я считал сербов, пусть тогда делят золотую и серебряную на одной ступени пьедестала). В любом ракурсе по уровню доброжелательности и спокойного, не педалируемого достоинства, мне сравнить их не с кем (возможно, по ограниченности кругозора). Но как снять ролик на несколько десятков минут, если вы хотите через видео и фото показать, характер, натуру людей и лишь опосредованно окружающее их пространство? В любом случае, индуцированное ощущение, что рассказ о путешествиях имеет заряд радости и гордости, препятствует для меня превращению снятого материала в видеоролик. Мне трудно гордиться и радоваться, не обманывая себя. И просто не могу заставить себя фотографировать, как это делал раньше.
Вот примерно то, что я сказал моей приятельнице, задумавшейся о покупки новой квартиры с уникальным видом из окна, и жизнь, как часто бывает, тут же захотела меня проучить. Не помню, как, но я наткнулся на описание камеры Sigma bf, и она меня изумила. Понятно, что любая камера снимает, то есть переводит ощущение в мгновенный оттиск, и я примерно понимаю, как снимает эта камера, она точно не лучше той, что у меня есть. Но уникальный внешний вид, издевательский минимализм, революционная простота настолько привлекли меня, что я загорелся желанием эту камеру купить.
И два дня жил в этом ощущении, попутно смотря ролики о Sigma bf, с ужасом понимая, что ее простота и революционность вносят серьезные проблемы в сам процесс съемки и настройки камеры. Что она не просто красавица из разряда беззаконных комет, но и норовистая, упрямая, не желающая слушаться кобыла с норовом. Понятно, я искал противоядие против внезапно возникшего искушения купить камеру, которая победит мое нежелание снимать. Что я просто должен буду ради оправдания самого факта дорогостоящей покупки снимать и снимать. А это то, чего мне не хватает, мне не хватает мотивации для деятельности, которая и раньше требовала мотивировки, но была инстинктивной, а теперь мне нужно это побуждение, понукание.
Так я полгода назад загорелся покупкой розового щенка голого американского терьера и купил бы его, если бы заводчица в последний момент не перестала отвечать на мои звонки и месседжи, и ничего не получилось.
Если же говорить о покупке Sigma bf, то я испугался неизбежной абстиненции. Да, снимать, преодолевая трудности, которые, скорее всего, специально расставил в виде препятствия производитель, я смогу. Но ведь я тут же увижу, что результат ничем не отличается от того, что я могу получить с помощью тех камер, что у меня уже есть. И мне просто станет совестно, что я потратил деньги на сиюминутную игрушку, и мотивация быстро схлынет, оставив меня как всегда теперь банкротом.
Вот так, захотел поучить правде жизни подружку, а сам оказался столь же падким на сиюминутное увлечение, но даже для самообмана нужна сила заблуждения, с которой у меня, видно, проблемы.
