Мои тщетные и импульсивные блуждания по закоулкам памяти очень часто приводят меня к самому началу, к нашей школе, к нашему 10-шестому классу в нашей тридцатке, напротив метро Василеостровская. Скажем, слушаю я в машине свое спутниковое радио на волне 60-s Gold, и та или иная мелодия, скажем, I’mabeliever, Paintit, black, Lovepotionnumbernine или Sunnyafternoon, переносят меня на четвертый этаж нашей школы, в кабинет истории номер 4 (если не путаю номер), где стояло пианино, и где Валерка Филатов под аккомпанемент Вовки Преснякова пел вместе с нами эти песни.
Стоит, возможно, уточнить, мы пришли в школу в 1967, и все эти песни появлялись практически синхронно нашей юности, их сочиняли и пели те, кто был старше нас на пару лет, хотя и были за горизонтом. И поэтому я слушаю их сейчас, как аккомпанемент моей жизни: ведь мы все были наивные и убежденные западники, хотя все эти песни приходили к нам контрабандой, через магнитофонные записи подчас удручающего качества, но мы все прозревали за ними сверкающий волшебством оригинал.
Понятно, что я вспоминаю все через призму моей Таньки, она всегда рядом, хотя я не уверен, что на четвертый этаж к пианино мы звали своих девочек, нет, еще не те были отношения, чтобы они тянулись за нами как нитка за иголкой, а этикет и ритуал в юности еще более строгий, чем потом. Но Танька все равно рядом, ради нее я не переключаю канал 60-s Gold, чтобы слышать, чувствовать ее, чтобы я мог сказать, не поворачивая головы от руля: а ты помнишь, и она что-то добавляла, уточняла, вносила свою ноту в это краткое ощущение от нашей далекой и близкой юности.
Я живу ради нее, ведь никто так не помнит и не хранит ее облик, мы живем вместе, как и люди теперь делятся, фиксируются в ощущении на тех, в ком есть память о ней и для которых она, просто часть их жизни, осколок, но все равно. Конечно, не такая как для меня – хрупкая, трогательная и целостная, но все равно они – те, хранит эту память, подчас поневоле, но и они для меня бесценные сосуды, с которыми надо обращаться бережно.
Я помню вкус ее рта, ее губ, что не означает, что не помню все мои дурацкие шутки, ведь она была курильщицей, сначала вместе со мной, потом уже одна, когда я бросил. И почти всегда сопровождал прикосновение к ее губам дурацкой шуткой, например, что целую пепельницу или табакерку. И она от этого очень переживала, особенно, когда осталась единственной курильщицей в семье, говорила – сейчас, бежала полоскать рот, но я бы за ее рот с привкусом сигарет отдал многое из того, что у меня нет.
Я был, конечно, жестокий мальчик, насмешливый, непримиримый, и ничто, и никто не мог меня остановить, но ведь это вышучивание себя и окружающих было такой тщетной защитой от пафоса, которого я (да и вообще наше поколение) боялся (боялись) как попадания в тень наших родителей, всего окружающего нас совка, дистанцирование от которого и было первой жизненной стратегией. А Танька просто была рядом, не как тень, я как объем, акустика, эхо, я повторяю эти слова в наивной попытке что-то объяснить, что объяснить вроде как можно, но в этом объяснения тонет столько нюансов, а именно нюансы и есть моя инстинктивная цель.
Я прохожу по коридору нашей квартиры, где слева висит Танькин портрет, он висел и при ней, в такой толстой деревянной рамке, не деревянной, под дерево, скорее всего, я иногда, не всегда – трогаю его рукой и шепчу: девочка моя, моя девочка. И меня все так сжимает в тисках, потому что она меня не слышит, что не знает, какую муку я переживаю без нее, и мне хочется сказать, что, может быть, ей было бы легче, зная то, что она унесла с собой. Весь ворох моей дурацкой жизни.
И вот звучит в автомобильном радио очередная мелодия 60-х, я опять там, рядом с ней, разделенной этажом или этажами, что уже не имеет никакого значения, память все склеивает. И когда Валерка Филатов поет Sunny yesterday my life was filled with rain, я ощущаю и ее, и всю прошедшую жизнь как близкую, готовую для ощупывания. Что сказать – все имеет конец, порой болезненный. Наш Валерка Филатов, с которого я начал и которым закончу, был при всем его естественном юношеском цинизме, романтиком, причем, куда большим чем мы, и тем более я, в этой воде не остановившемся ни на секунду. А Валерка всю свою жизнь построил на инстинктах, на том, что мы вышучивали, на мечтах, и именно мечты привели к фарцовке, потом к ощущению жизни, как непрерывной субботе вечером; я помню, встретил его как-то перед закрытием метро на Гостинке, и он попросил мелочь для автомата с газводой, пояснив: газировка продляет кайф. И все это с обаятельной, немного вопросительной улыбкой. Вот он и длил этот кайф, иногда выныривая и появляясь на пороге, чтобы попросить в долг, всегда на какое-то конкретное и вполне умопостигаемое дело, хотя было понятно, что у него просто трубы горят.
И кончил он свою жизнь – сидя привязанным к стулу в своей пустой квартире на Васильевском, в Гавани, так как как черные риелторы требовали у него, как конченного алкоголика, обменять квартиру на какую-то комнатку за городом, а он при всей своей вроде как слабости и импульсивности, не согласился. Вернее, согласился умереть от голода на стуле в своей квартире, где его в конце концов и нашли.
Романтик. Но это ничего не меняет, понятно, что жизнь, начинаемая с paintit, black, черной даже не кажется, это такая игра, мы все, мальчики и девочки, прикидывались, что уже повзрослели, но оставались детьми, подростками. Жизнь была непредставима, но, конечно, неостановима, в ней не было стула посреди пустой квартиры, в ней не было болезней, которые диагностируют, когда уже поздно пить Боржоми. Но мы живем с этим неизменным грузом трогательных и ужасных воспоминаний, и даже смерть Валерки Филатова – это все равно жизнь и смерть моей Таньки, потому что и она умирала, привязанная к месту, с которого не встать, и я с ней навсегда – как в бесконечном и медленно падающем лифте. До всего могу дотянуться, потрогать рукой, но это – иллюзия, просто стены, за которыми моя теплая жизнь, моя Нюшка, она живая, пока жив я, и это не изменить.
Колонка Залужного в The Telegraph, прежде всего, бьет по украинской и российско-эмигрантской пропаганде (хотя последняя представляет собой лишь ответвление ура-украинской пропаганды). Все последние недели, тщетно скрывая радостное злорадство, либералы из эмигрантского ютуба, высчитывали, когда, наконец-то, рухнет омерзительный путинский режим. Причем с одинаковым посылом как в чисто пропагандистских (якобы журналистских) интервью, так и в якобы аналитических, экспертных. Везде пионерским горном звучала нескрываемая радость: мы ломим, гнутся шведы. Только мы в данной формуле как раз «шведы», а они – бывшие «мы».
И Залужный справедливо отмечает, что Россия наносит никак не меньший урон в своих ответных атаках, что удары по российским НПЗ – это виток эскалации, которые вызывает ответную эскалацию. И никакой победы этот виток не обеспечивает, а только усиливает войну на истощение, в которой победит тот, чье общество сможет выдержать это дольше. Когда война вступила в тот почти тотальный характер, который она приняла очень скоро, я предположил, что в такой войне выиграет тот, кто более жесток к своим. Безразличие Путина к потерям никого не удивляет, эмпатия, редкое для политика чувство, в этих чертогах и не ночевала. Путин борется за выживание в тщетной – в исторической перспективе – попытке перелицевать в громогласную победу преступно ошибочное решение о начале войны. Но почти сразу стало понятно, что при всей разнице характеров, опыта и даже вроде как материала, из которого были скроены натуры Путина и Зеленского, в беспощадности к своим во имя удержания власти они примерно равны. Зеленский точно также не может прекратить войну, так как это будет не только концом его карьеры президента, но и началом возможных расследований, которые, как догадываются многие, могут стать неприятными сюрпризом для украинской власти.
Характерно, что Залужный говорит одновременно, как патриот Украины и военный эксперт с уникальным опытом, но его оценки отчетливы, трезвы, лишены пропагандистского фотоувеличения. Да, это весомая заявка на подтверждение президентских амбиций, но я сделаю акцент на том, как его слова дезавуируют радостный пропагандистский гон российских эмигрантов, позиция которых с первых дней войны и состояла в непрерывном генерировании прогнозов на скорое, буквально за следующим поворотом, разрушение путинского режима (и попутно признание за ними статуса честных провидцев). Какие-то только экономические, демографические и психологические инсинуации не шли в ход, от того, что в России останется только белая краска (так как все красители – импортные) – один из первых грандиозных прогнозов, до нынешней радости, что удары по Крыму разрушат путинский миф о нем, как собирателе русских земель. И, одновременно, заставит тех, кто лишен топлива, порой электричества, в перспективе – воды, поднять восстание и снести путинскую диктатуру.
И лишь одинокие трезвые голоса констатируют, что удары по Крыму не имеют военного значения, а представляют собой просто месть за то, что крымчане не восстали против зеленых человечков, превративших Крым в рождественский подарок. Это они-то, собравшие чемоданы ровно на следующий день, когда многолетняя возможность работать на/вместе с путинским режимом стала проблематичной. Удивительная жестоковыйность, радость за наказание людей, пусть не столь политически дальновидных и идущих на поводу у сильной и громоздкой власти, но все равно людей, страдающих под нешуточными невзгодами, что не вызывает ни грана сочувствия или понимания.
В осмыслении того, кто более жесток в этой схватке на выживание, условный Путин или Зеленский, обращу внимание на то, как Зеленский повторяет практически все ходы Путина, в частности карая нелояльных и попросту убивая их (или пытаясь убить), как это произошло на прошлой неделе во время покушения на бывшего украинского олигарха в Монако, собиравшегося выступить в Европарламенте с докладом о коррупции в Украине. Сравните этот и другие случаи отчетливо террористического характера, с тем, как пытался расправиться Путин со своими оппонентами. Посмотрите на эту темную жестокость, когда для атаки на Крымский мост водители использовались втемную, они заранее были обречены, хотя никаких преступлений не совершали. Как и другие российские водители, которых так же вслепую использовали для доставки дронов на российскую территорию.
Я это не для того, чтобы упрекнуть за жестокость к чужим, хотя чужой становится жертвой просто потому, что – чужой (гуманизма здесь как в обглоданной кости), а в плане той жестокости к своим, которую вслед за Путиным демонстрирует Зеленский. И кто победит в этой войне по беспощадности к своим, я предрекать не могу, слишком похожи, слишком точная рифма во многих точках соприкосновения у агрессора и жертвы, которая по своим повадкам от оппонента подчас почти не отличается.
Поговорю-ка я о футболе. Не такой уж я и болельщик, но матч Франция – Парагвай смотрел. Мои футбольные пристрастия – атавистические. Мой дед в юности был футболистом (не знаю, насколько профессиональным, и за кого играл). И когда я в детстве приезжал к нему в Ростов, он водил меня на местный стадион Ростсельмаш смотреть матчи местной команды – СКА «Ростов». И когда приезжал к нам в гости в Ленинград, инициировал походы с нами на матчи «Зенита», один такой поход я точно помню.
Поэтому далеко не все, но некоторые матчи чемпионата мира смотрю, смотрел и Францию – Парагвай. Большей футбольной несправедливости я не помню, игроки Парагвая не просто играли грязно и подло, они били по ногам французов, явно говорили, не прикрывая рот, гадости противникам в лицо, провоцировали их, при этом сами симулировали травмы. И сначала это казалось издержками того стиля судейства, который демонстрирует нынешний чемпионат: максимально давать играть, не останавливая игроков после подножек, в том числе грубых и опасных. Но когда за те же приемы судья трижды показал желтые карточки французам, стало понятно, что игра — нечистая. Нет у меня никаких доказательств подкупа судьи или той или иной мотивации его со стороны команды Парагвая или парагвайской мафии, которая тоже страстно болеет, но если это не предвзятость, причем отчетливая, бескомпромиссная, то я не знаю.
Причем наиболее отвратительно вел себя игрок московского «Динамо» Касерес, который непрерывно бил по ногам лидера французов Мбаппе, а лежа на траве (после очередного грязного приема) просто врезал шипами по ноге стоявшего рядом французского нападающего. И ничего.
Понятно, что футболисты на поле своей игрой рисуют. Когда мы говорим о стиле игры, мы и имеем ввиду тот рисунок, который оставляют игроки в течение матча. Чей портрет соткали, нарисовали игроки Парагвая? Инстинктивно хочется сказать, что портрет парагвайцев, его общества. Тем более, что главная язва современного футбола (и не только его), что это вид такой схематичной войны. Наши сражаются с чужими. Футбол стал видом разрешенного легального национализма, кто-то скажет, что это хорошо – спорт, в том числе игровой, командный, является способом освобождения от агрессии, перераспределения, перенаправления ее в легальное и мирное русло. Но здесь есть обратно-поступательное движение, олицетворение себя со своей командой (здесь и поднятие флагов, и пение государственных гимнов) – не только, возможно, безболезненное зондирование, выпускание пара и ненависти, но и попутно концентрация ее вроде как в мирных целях.
Это побуждает связать стиль парагвайцев с какими-то национальными особенностями, но для меня это неприемлемо, потому что сама нация – воображаемое сообщество, и олицетворять, преломлять воображаемое в реальность – опасная иллюзия.
То есть что-то от нравов и культурных обычаев всегда присутствует в том числе в спортивном состязании, но если стремиться к точности, то здесь есть и более простые объяснения. Все игроки – люди, зависимые от тренера, если только ты не звезда вроде Месси или уставшего от жизни Рональдо, и своей игрой в той или иной степени обнаруживают, воплощают тренерские установки. Поэтому резонно предположить, что тот отчетливый и невероятно мерзкий рисунок, запечатлённый парагвайцами на поле, это – портрет их главного тренера. Сомнительно, что он не видел, что его игроки непрерывно демонстрируют отчетливо грязную и, в общем и целом, отвратительную игру. Но. возможно, они и нарисовали его портрет; причем, можно даже ничего не знать о тренере Парагвая, о его тренерском пути и бывших триумфах, но его портрет перед глазами тех, кто смотрел матч Франция – Парагвай – останется в памяти навсегда. Запечатлен.
Месяц с лишним я купил новый телевизор. На старом, он нам нравился с Танькой, в том числе своим изогнутым экраном, появились пять круглых белых пятен. Спустя какое-то время после ее ухода. Я посмотрел в интернете, это отклеились отражатели, в принципе, если разобрать экран, их нужно только приклеить. Но сервис Samsung запросил за ремонт сумму, вдвое превышавшую стоимость телевизора, и решил купить.
Вообще-то мы смотрели телевизор весьма специфически, новости, ютуб, фильмы, причем начинали уже вечером, потому что это все равно развлечение, а я работаю каждый день. И только когда Танька заболела, начали сдвигать просмотр того же ютуба на время после обеда. Но я, собственно говоря, не о самом телевизоре, а о его коробке. Так как у меня был месяц на возврат, а мало ли, я положил огромную цветную коробку на Танькину кровать, и заглядывая в ее комнату, видел коробку, и почти сразу ощутил, что она экранирует, защищает меня от болезненных воспоминаний. То есть кто-то дергал за ниточку, но клубок разматывался иначе и как бы в сторону и коротко. И ощутил что-то вроде облегчения.
Но прошел месяц, женщина, помогающая мне с уборкой, когда я спросил ее, выбрасывать ли коробку, ответила: конечно, да, если решили не возвращать, она только пыль собирает. И я отнес ее на помойку, и сразу опять почувствовал себя голым и не защищенным. Нет, не так как в начале, но все равно тоска и неумение отстроиться.
Но я замечаю и изменения, я вспоминаю не последние страшные месяцы, вернее, не только их, от этих крючков уже не отцепиться, а просто мысль снует по всему не такому и огромному коридору нашей жизни. Очень часто я попадаю на самые первые кадры, наша школа, наш подростковый роман, это все равно воспоминания не лишенные боли, у них все равно подкладка из будущего, которое оказалось ужасным. Но все равно с течением времени те тамбуры идущего поезда, в которые заходит моя память, совершенно прихотливы по своим временным координатам.
Хотя иногда я ловлю себя на мысли, что я вспоминаю не реальную нашу жизнь, а мое ее описание, то есть в основе описаний была реальность, но преображенная в слово она получает дополнительную корневую систему и словесную интерпретацию. Это не означает, что я подменяю ею реальный образ, но вижу, что подчас отдаю предпочтениям наименее болезненным и светлым проекциям. Нет, я ничего не забыл, я прекрасно помню, из-за чего мы с Танькой ссорились всю жизнь, и я уже несколько раз говорил, что верни все обратно, я вряд ли смирился бы с ее пристрастием к выпивке, но мне все равно больно, что я делал больно ей.
Если тут элементы самообмана? Не думаю, но Танька, как таковая, совершенно сознательно интерпретируется мной, как та, которая давала смысл моей жизни, и уйдя, все забрала с собой. Я прекрасно понимаю, что ее отношение ко мне менялось, хотя мне и было неприятно, что она высмеивала свою школьную влюбленность в меня, называя себя влюбленной дурочкой. Потому что я-то это всегда помнил, и не мог заставить себя отказаться от этой памяти. Хотя, понятно, что идущая жизнь и усталость на все нагоняет облако морщин. Она был очень критична и беспощадна к себе, она себя очень невысоко ценила, и, хотя в моменты ее сомнений, я говорил ей то (и понимаю сегодня еще более отчетливо), что во всем мною сделанное ею часть не отменима. Но не мог убедить, да и думаю, не обладал сегодняшней убежденностью.
Вообще в женской судьбе почти всегда присутствует привкус девальвации, когда секс ослабевает (у меня он не сильно ослабел, но просто после операции на простате стал проблематичным), женщина ощущает, что она никому не нужна. И у ее огорчения есть много оснований. Мужчина всегда есть то, что он делает, а женщина вместе со старостью или просто возрастом (особенно если нет внуков) подчас входит в ситуацию тотального обесценивания. Мы вообще с ней не сходились по отношению к бабам, я всегда их больше жалел, в том числе в случае с харассментами, а Танька и здесь была прагматична. Она говорила: когда надо делать карьеру, она ложится под любого, а когда карьера сделана, вспоминает о зависимости от властного мужчины и его похоти. И предъявляет счет прошлому.
Но я на своем горьком опыте смог убедиться, что не работает эта калькуляция: мол, мужчина остается в своих делах, в своих – как в моем случае – писаниях, а женщина все меньше и меньше нужна, и модное сегодня у одиноких женщин движение в сторону как бы отказа от мужчин — во многом вынужденное.
Да, всю жизнь получалось, что я как бы на свету, а она, моя девочка, в тени. Но видите, как получается, да, она нужна была окружающим все меньше и меньше, но для меня она была источником продолжения жизни. Не просто сцена, аудитория, акустика, эхо. Она ушла, и жизнь превратилась в гулкую пустоту. Вроде как ничего не изменилось, но ощущение, что я все уже сказал, что пишу только по инерции и для продления иллюзии жизни. Перекрывают воздухопровод, это слово я придумал для своего романа «Вечный жид» более 45 лет назад. Там было еще один оборот, страшно нравившийся Вите Кривулину, женщина моей предстательной железы. Это мой вариант гения чистой красоты. Но вот нет и этой железы, и нет той женщины, которая, как косточка, внутри всех моих женских образов, даже отдаленно не напоминающих Таньку. Косточка. В коробке.
То, как, с трудом сдерживая рвущуюся на свободу радость, говорящие головы либеральной эмиграции повествуют о том, что война, наконец, пришла в дом простых россиян, удивить может лишь тех, кто считает, что именно наша эпоха — время двойных стандартов. Ведь если отмотать всего ничего на пару-тройку месяцев назад, сколько подлинного человеческого участия демонстрировали они же, рассказывая о бесчеловечных бомбежках накануне зимы объектов энергоструктуры Украины, что обрекало мирных и гражданских на мучения от холода. А тем более, когда ракеты попадали в жилые дома и гибли простые люди. Но двойные стандарты появились не вчера, ни в эпоху Муссолини или Франко, разделение на своих и чужих; об этом, например, латинское выражение: Bonitas in suos, justitia in omnes (Своим доброта, остальным – справедливость). Хотя и латинские максимы почти всегда цитаты.
Так что человеколюбие по отношению к мирным украинцам не отменяет полное отсутствии эмпатии по отношению к мирным россиянам. Хотя — о чем это я? Разве могут быть мирными обыватели, которых вчуже можно и пожалеть, если дроны попадают в автобус с пассажирами или пассажирский поезд, если их черт догадал родиться в несчастной России, правитель которой, сыграв на козырной карте географического патриотизма, втянул страну в войну по укреплению и продлению своей власти.
Вам кажется, это похоже на юридическую ничтожную коллективную вину, когда люди, преступления не совершавшие, должны отвечать за преступления тех, кто эти преступления совершают и инициируют? Но украинская власть буквально с первых месяцев войны объявляет всех русских соучастниками преступления, генетическим мусором и уж точно ответственными за агрессию Путина, раз не выступили против. А если выступили, то недостаточно массово, и в любом случае — не остановили войну.
Поэтому светиться от радости, когда, благодаря превосходству в войне дронов, Украина при полной поддержке либералов-эмигрантов просто наказывает тех, кто говорит на русском, живет в России (а тем более на оккупированных территориях) — ведь они уже не люди, правда?
Да, Украина ведет сегодня точно такую же тотальную войну против России и ее граждан, какую путинский режим вёл на протяжении более четырех лет против Украины. Но тогда в чем разница? В том, что Украина — жертва, а Россия — агрессор и теперь ни человеческое сострадание, ни правила ведения войны к ней неприменимы?
Не знаю, кто еще, но я слышал только от Руслана Левиева серьезные возражения, что так называемое превращение Крыма в остров, тотальное уничтожение средств выживания, в том числе топлива и электричества, обладает военным смыслом. И по его мнению, это просто наказание, месть за то, что крымчане массово поддержали оккупацию Крыма, а раз так (это уже не Левиев, если что) — они уже не люди, и заслуживают любых лишений и несчастий.
Одно из ключевых препятствий для вступления Украины в ЕС является требование привести своё законодательство в соответствие с европейскими правилами, и это, прежде всего, касается отношения к меньшинствам. Но украинская власть, как бы ей ни хотелось в ЕС, упорно не хочет этого делать, она не хочет предоставлять меньшинствам (читай, собственным русскоговорящим и русским по этносу гражданам) равные права. И, возможно, готовится к тому времени, когда Крым вернется в родную гавань и вновь станет украинским. Несколько представителей украинского истеблишмента, говоря о будущем нынешних жителей Крыма в ситуации его возвращения в Украину, говорили о депортации практически всех его русскоязычных жителей. И хорошо, если только депортации. Они не люди, если встали на сторону оккупационной власти, и не заслуживают ни понимания, ни жалости. Только наказания.
И хотя бесчеловечность не оправдывается ничем, в том числе статусом жертвы агрессии со стороны более сильного соседа, эмоциональный перехлест в ненависти к врагу и отсутствие инструментов различения деталей и нюансов не то, что оправдано — не оправдано — но как бы понятно с грехом пополам. Но вот либеральные эмигранты, сами приложившие руку к становлению путинского режима, так как работали как на него, уходя из статусных либеральных газет в спичрайтеры и советники администрации президента, помогая создать новый язык изначально безъязыкой власти, или просто с первого дня работая на путинский олигархат, расписываясь в разрыве многовекового неписанного контракта русской интеллигенции — быть на стороне слабых и беззащитных, а не сильных и богатых.
Но теперь они — беженцы и страдальцы, герои сопротивления: они сидели на двух стульях до последнего, и только когда запахло паленым волосом, рванули в эмиграцию. Но откуда — делаю я вид, что не знаю — в них такая бесчеловечность по отношению к тем, кто сознательно или бессознательно поддерживал войну против Украины, или просто промолчал, или банально боится, или просто воспрял духом на гребне крутой волны и массовой эйфории. Где, блядь, европейский гуманизм? Где умение дифференцировать и градуировать обыкновенные ошибки и слабости, которые далеко не всегда равны преступлению?
Но ведь я только в виде риторического приема построил фразу в виде вопроса. Они всегда были и остаются сегодня на стороне силы. Европа по давлением Украины давно отказалась от нюансирования по отношению к России и ее гражданам. И сегодня, когда Украина из слабой позиции вдруг перешла к сильной, быть на стороне сильного — давний концептуальный принцип постсоветских либералов.
Да, можно понять ненависть к Путину и его режиму, он заслуживает любой кары, но люди, в том числе слабые и не очень образованные, падкие на лесть и любящие бесплатные победы, они не могут быть придатком этой ненависти. Не говоря о том, что с окончанием войны положение говорящих голов эмиграции будет обнулено, это как родной мне антисоветский андеграунд (при всей неуместности этого сравнения) не смог пережить свободу книгоиздания и вообще как бы свободу в эпоху перестройки.
Они нужны как изображение оппозиции в изгнании (к Яшину и ФБК это не относится), хотя представляют собой отдел украинской пропаганды: не обязательно низкопробной, иногда вполне остроумной и интеллектуально выдержанной, но все равно пропаганды. Потому что люди у них только с одной стороны границы, а с другой – прореха на человечестве.
