Нам всем не хватает аргументов. У нас есть аргументы для единомышленников; аргументы для несогласных с нами у нас в дефиците (не буду здесь распространяться по поводу исследований американских неврологов о том, что политические убеждения лишь отчасти рациональны, а куда более эмоциональны). Но если мы не пропагандисты, то вынуждены все равно искать именно доводы, доказательства, а их всегда не хватает. Именно поэтому возникает соблазн усилить аргументы эмоциональным прицепом, а подчас не прицепом, а оберткой, и частенько не оберткой, а наконечником.
В этом смысле практически весь корпус текстов и роликов российской оппозиции в эмиграции – пропаганда. За редким исключением отдельных экспертов, да и то подчас предпочитающих умалчивать о том, о чем говорить не хочется или о чем заранее просит не говорить интервьюер. Так как у нас в кадре российско-украинская война, то пропагандистский акцент чаще все проявляется уже в заголовке, когда с первых слов катастрофический прогноз для Путина и России беззастенчиво педалируется, а обнадёживающий прогноз по поводу противостояния и успехов Украины в той же пропорции обрастает радостным предвкушением.
Казалось бы, почему не парировать эти упреки ссылкой на убеждения, ведь никто не запрещает ненавидеть путинский режим и жадно ждать его уничтожения (я использовал цитату из Печерина, у которого — куда более аутентично моменту -уничтожения ждется не режим, а отчизна, вполне в духе многих релокантов). Безусловно, любой эксперт, аналитик или журналист имеет право на свои предпочтения, но, если он пытается представить не пропагандистом, а беспристрастным исследователем, он обязан соблюдать правило равновесия. Как бы ни было сильно негодование по отношению агрессии Путина против Украины, для обеспечения презумпции доброжелательности и доверия к его словам, он обязан быть беспристрастным в обе стороны. Просто для обеспечения доверия к своим словам.
Этого нет и в помине. Возьмем два последних эпизода: на прошлой неделе Зеленский торжественно перезахоронил прах сотрудничавшего с нацистами бывшего руководителя ОУН Андрея Мельника, возложил цветы, произнес знаковые слова про различение настоящих геров, к которым многозначительно отнес Мельника. Причем, это было решение не Рады, в которой, можно предположить, не нашлось единодушия по этому поводу, а лично администрации президента, которая почти в полном составе присутствовала на церемонии перезахоронения.
Понятно, официальный Израиль и Яд Вашем (мемориал памяти жертв Холокоста) выразили громкий протест против возвеличивания и оправдания нацистских преступников, но эти ребята кричат волки даже тогда, когда сами режут овец. Западная пресса ответила сдержанно, но с безусловным осуждением, я читал статьи в TheNewYorkTimes (подписка платная, давать ссылку бессмысленно) и Euronews. Возвеличивание пособников нацистов не комильфо для всех, даже для жертв российской агрессии.
Но ни один ресурс релокантов-оппозиционеров даже не заикнулся, «Эхо» поместило не просто осторожную, а трогательно осторожную заметку Роднянского, в котором ни сути, ни оценки не ночевала тучка золотая. Это, конечно, только одна из лакмусовых бумажек пропагандистского статуса всей релокантской прессы, ни о какой беспристрастности речи вообще не идет. Страх перед даже осторожным упреком Украине и ее руководству выше профессиональной гордости, которой нет изначально у людей, находящихся в тренде конформизма с ельцинской эпохи, разве что область сакральных запретов на критику меняется в зависимости от конъюнктуры.
Второй эпизод – разбомбленное украинскими ракетами общежитие Старобельского педагогического колледжа с 20 погибшими. Здесь имеет смысл отметить реакцию украинских экспертов – ни один из них не выразил сомнения в правильности и правомочности бомбардировок гражданских объектов, выворачивались все до единого, что свидетельствует только о том, что все эти эксперты – пропагандисты. Здесь пресса релокантов попыталась сыграть в беспристрастность, именно потому, что западная пресса была вполне определенной в этом эпизоде, эмигранты-оппозиционеры позволили себе легкий флер сомнения и сожаления на фоне все столь же высокой волны безоговорочной поддержки ВСУ.
У меня есть важный маркер, среди множества экспертов в эмигрантской среде всегда наиболее взвешенную позицию занимает военный эксперт Руслан Левиев, кажется, единственный, кто неоднократно повторял, что военные преступления совершают обе стороны, когда намеренно или случайно бомбят гражданские объекты, уточняя, что ни российская сторона, ни украинская ни разу даже не попыталась расследовать собственные преступления и ошибки. Так вот в случае со Старобельским общежитием даже Левиев проявил малодушие; вот типичный образец: интервьюер со всей возможной осторожностью спрашивает, почему бомбардировка колледжа в Старобельске вызвала такой резонанс? (подчеркнем, ни слова о том, что это бомбардировка не российскими силами, а украинскими, но этого просто смешно ожидать). И что отвечает Левиев: абсолютно корректно и изначально неполно – мол, когда гибнет одномоментно большое число людей – это всегда становится акцентом внимания. И тут же приводит случай, когда российская армия разбомбила высотный дом в Украине и погибло 24 человека. Но не упоминает, что в обоих случаях – это военные преступления. И кто здесь изначально жертва, а кто агрессор – значение не имеет. Жаль, хотя почти наверняка именно о таком варианте ответа интервьюер и эксперт договорились еще на берегу, военные преступления в отношении Украины звучать на релокантском ресурсе не могут.
И вот теперь вернемся к самому началу, к тому, как многие (если не почти все) для усиления убедительности своей позиции, нагружают последовательность аргументов эмоциональным фоном. И это не только не скрываемый соус политической пристрастности (она вполне правомочна, если находится в рамках профессионального равновесия). Речь стоит вести о наиболее употребительном способе усиления своих доводов, который заключается в, казалось бы, факультативном нагружении позиций противостоящих сторон моральными или теологическими ярлыками. Чаще всего в виде противостояния не просто агрессора и жертвы, но добра и зла. В принципе – это наиболее яркий маркер беспомощности и пропагандистского драйва: только в политической или военной аналитике появляются моральные камертоны, то пропагандистский прицел обнаруживает свою цель.
В этом смысле нет ничего более разоблачительного, чем попытка нагрузить те или иные политические позиции нравственной тенью. Почему? Разве агрессия России против Украины не является не только политическим, но и нравственным преступлением? Но дело в том, что у нас нет никаких критериев определения большей или меньшей нравственности, большего или меньшего зла, чем наша уверенность, облаченная в форму эмоциональной несдержанности. Добро и зло относится к области теологии, но и современный и вменяемый теолог тщательно избегает столь лобового обозначения, так как точно также понимает ограниченность инструментария доказательств.
Характерно, что ни в уголовном праве (даже у тоталитарных или авторитарных стран), нет попыток зафиксировать измерение добра и зла. Нет, его естественно и в международном праве. Агрессия России против Украины – зафиксированное международное преступление, возможно (это требует доказательств) – преступление против человечности (хотя это тоже траченная молью дефиниция).
Но никакого измерения добра и зла в праве нет и в помине. Конечно, можно сказать, что это просто эмоциональное усиление, в общем и целом, вроде как простительное в ситуации, когда более сильный и жестокий нападает на более слабого и беззащитного. Но никакие ссылки на публицистический характер и неприязнь (ненависть) к агрессору не оправдывают перевод стрелок с рациональности на эмоциональность с подмоченной репутацией. О добре и зле в применении к политике говорят либо безграмотные, либо оголтелые пропагандисты, обесценивающие свой пафос изначально.
Кстати, и военные преступления не находятся в области теологии, а исключительно в области права. И здесь опровергается главный фирменный тезис украинской пропаганды – нельзя уравнивать жертву и агрессора. Это как раз тот случай, когда можно и нужно. Военные преступления не имеют никакого отношения, какая сторона бомбит гражданские объекты и почему – это всегда военное преступление и нарушение международного права.
Но что делать, если даже те, кто вроде как с нами по одну линию фронта (мерзкое на самом деле обобщение, фронт никогда не один), ненавидят путинский репрессивный режим, придумавший эту войну для удержания власти, но при этом – голимые пропагандисты, нарушают основное правило равновесия аналитики – обе стороны, в том числе, жертвы и агрессора должны подвергаться равноценному анализу, без позорных и трусливых изъятий. Но таковых в оппозиционном изводе практически нет. Жаль. Это имеет отношение ни только к их будущему пропагандистов на окладе у фондов и своей аудитории, но и к нашему будущему. У них его точно нет. А у нас?
Это что такое, это что? — она возмущенно ткнула пальцем в экран на коллаж из ее фотографий, использованных для обложки публикации. — И здесь, и здесь, ты что с ума сошел? Зачем ты меня тиражируешь?
Я скучаю, мне без тебя плохо.
И что — надо через день ставить мои фотографии и все это на весь мир?
Я так тебя оживляю, я так с тобой общаюсь.
Да ты просто с ума сошел, просто какой-то кошмар — я тебе что — звезда эстрады, что ты такое устроил и зачем, больной какой-то. Заведи себя бабу и успокойся, где они все?
Нет никого, ты, наверное, забыла, у меня после операции на простате…
Да помню я все, никого это не смущает. Ты же не девочку семнадцати лет возьмешь. Или тебе девочку хочется?
Ничего мне не хочется уже. Хочу, чтобы ты вернулась.
Не валяй дурака, кто там из твоих друзей говорил: пока у человечества стопроцентная смертность, ничего в этом нет, успокойся и живи спокойно.
Я только и делаю, что вспоминаю прошлое и вижу тебя на каждом углу. Еду мимо твой мерзкой больницы Ньютон-Веллесли, и вижу, как ты заходишь в раковый корпус, с желтым шарфиком на шее, проеду сто метром — здесь я тебя ждал, когда ты ходила к своей врачихе. Везде, везде буквально — вижу тебя, и мне так больно, будто ты выжигаешь мне душу…
Не раскручивай себя, возьми в руки, ты же сильный мальчик.
Уже нет, ты меня…
Сильный.
Не могу уже.
Молодец, что Юрика вернул, глупо это все было.
С Барей говорю, Оля держится.
Привет передавай, хотя это глупо. Ты меня вовлекаешь в свои игры.
Ничего я не вовлекаю, я так теперь живу.
Ольке спасибо, я не знала, что она такая добрая и отзывчивая.
Она тут вспомнила, как приготовила супчик овощной, мы к ней пришли, а я возьми и скажи тебе: вот, учись овощи варить, ты всегда развариваешь, а нужно, чтобы живые были. И мол, вы переглянулись и вместе осудили меня, и Коля тоже. И мне так больно стало, что я тебя постоянно мучал. Есть даже фотография.
Ну мучил, что тут поделаешь, тебя не переделать, от твоей агрессивности все страдали.
Все — не все, а тебя мучил и мне теперь больно.
Раньше надо было думать, а теперь что, хватит себя изводить, ничего не изменишь, надо жить как-то, а то, что ты устроил, какая-то непрерывная истерика напоказ, это надо прекращать.
Да нет больше ничего.
Пиши, тебе это всегда помогало, пиши, бабу найди, мне больно не будет, мне от твоей карусели, что ты устроил, и неудобно, и неприятно, прекращай.
Не могу.
Могу — не могу: надо. Прекращай, дай покоя.
Не знаю, не получается.
Возьми себя в руки, не раскручивайся.
Возвращайся, я без тебя не могу.
Опять двадцать пять. Ведь стыдно уже просто, не ты первый, не ты последний, а устроил плач на весь мир. Я и не знала, что ты так ко мне…
Говорил тебе, давай уйдем вместе…
Все, все, хватит, возьми себя в руки. Уже ничего не изменишь, просто надо смириться.
Не получается.
Ты что — баба, сильный мужчинка, вон, до сих пор воюешь со всем белым светом, довоюешься, я тебе говорила.
Это другое.
Все другое, но вот эту демонстрацию сопливых платков надо прекращать, просто устроил вселенский плач.
Я хочу, чтобы ты…
Все, все, я тебе все сказала, возьми себя в руки и будь мужчиной.
Если бы ты могла…
Не могу и не хочу, дай покоя.
Как мне…
Все, я тебя целую и очень прошу…
Если бы ты…
Нет, так не бывает, и не растравляй себя, все это рукотворное, ты все сам придумал.
Не очень понимаю, когда фильм Звягинцева доедет до нас, у меня буквально в двух шагах кинотеатр с репутацией интеллектуального кинематографа, типа того, что был в Ленинграде в Спартаке, а потом в ДК имени Кирова на Васильевском. Это значит, Минотавр пропущен не будет.
На меня произвело впечатление, что Звягинцев с его призывом к Путину прекратить эту бойню, свои незамысловатые три фразы прочёл с телефона, что говорит о том, что он долго думал, подбирая слова, хотя они вообще-то банальны, как все, что претендует на статус правды. И при этом очень опасался сказать что-то не так, имеет право, конечно, его язык, где он мастер — не узорчатые слова, а движущиеся картинки.
Если вспоминать о предшественниках Звягинцева и еще более точном определении русско-украинской войны, то это, конечно, Бунин в разговоре с Горьким, заявивший, что русский человек чужому ребёнку по пьяни состояние отдаст, а родному брату за то, что пробор делает не справа, а слева — голову топором проломит.
Путин и проломил — потому что отказ от союза с Россией и попытка войти в Евросоюз — и есть пробор. Да, русские патриоты напомнят, что Украина не просто решила уйти в Европу, но уйти со спорными территориями, на которые Россия имела право претендовать. Но все равно — пробор, условности, в том числе даже такие, не стоят сотен тысяч жизней и той изоляции, из которой России, как бы и когда ни кончилась война, выбираться, как из канализационного люка, куда она провалилась на радость хейтерам до конца века.
А кто такие эти хейтеры — да это мы все с вами. Мы все пристрастны, мы прекрасно помним про удар топором за пробор, но стеснительно выпускаем слова о помощи чужому. Да, и здесь Бунин вставил шпильку, упомянув о благородстве по пьяни, но надо помнить, что мы знаем о словах Бунина в пересказе Горького, а тот, пока не вернулся в сталинский СССР, так как деньги на жизнь в Европе независимым интеллектуалом закончились, был таким суровым критиком русского, как потом стал соловьем генерального штаба, Соловков и вообще певцом советского у Сталина за пазухой.
Кстати, вернулся не только Горький, но и Белый, Куприн, Вертинский, голод без подушки славы, не тетка. Я это к тому, что и нынешние эмигранты, как только откроется окошко, Путина отправят на пенсию и вернут интернет, тихо и без шума начнут возвращаться в проклятую Россию. И хотя предсказывать что-либо вряд ли разумно, уже понятно, что нам страшно повезло, что Путин оказался махровым мастодонтом. Да, его мракобесие в виде восстановления великодержавной гордости зашло легко и быстро, хотя война с Украиной – конечно, роковая ошибка, но люди и режимы поскальзываются на не большом, а на малом. Для многих – вне политических предпочтений – возвращение к доинтернетную эпоху, это личное поражение и каменный век. Надо было быть патологически глухим и слепым, чтобы посягать на образ жизни и только потому, что сам из-за трусости и тупоголовости не расчухал, что это не порносайты и игрушки, а типа – изобретения трусов, ходили и без них, но опять подтираться камнями не комильфо.
Так что сообщение The Gurdian, что Песков и Кириенко безуспешно уговаривали Путина не блокировать интернет, не только правдоподобная, и богоспасаемая новость: то, что главная причина блокировок не украинские дроны, а панический страх перед иранским вариантом его устранения, будет той мухой на дерmме, которую уже не отгонишь.
Кстати, для российских эмигрантов реинкарнация России во объятиях нормы – будет катастрофой, деньги, идущие сегодня на поддержание оппозиции, переменит русло и потекут внутрь России, где именитых эмигрантов никто не ждет по причине неприличия танцевать на крышке гроба.
Сказанное совсем не означает розовую зарю завтра, мракобесные режимы цепляются до последнего, у Путина всегда есть инструмент еще усилить репрессии, что отрезвляет горячие головы, но если ты в контрах с такими творцами режима, как Кириенко и Песков, снимай свои коллекционные часы и смотри на секундную стрелку. Это секунда, как в рассказе Борхеса, может растянуться на всю оставшуюся жизнь, но смотреть на секундомер никто не воспрещает. Посмотрел, не дождался звонка, и включил шагомер.
Мне Танька почти не снится. То есть при том, что я думаю о ней круглые сутки, в снах я ее никогда не вижу или просто не помню. А тут вдруг приснилась, причем не юная или молодая, а именно американской эпохи и даже ее середины или конца. Вдруг появилась в пол-оборота, чуть-чуть улыбнулась, как она всегда или часто улыбалась, если я ее фотографировал и заранее просил: улыбнись, не омрачай кадр, потому что ей эти улыбки казались фальшью. И я тут же внутри сна вспомнил, что ее больше нет, и действительно, она мгновенно растаяла с какой-то полу-гримаской, как бы извиняясь за появление контрабандой. И я даже не проснулся, то есть продолжал свою дрему, вернув контроль над реальностью и получив только это микроскопическое возвращение к норме, которую цензура сознания прекратила почти мгновенно.
Я, конечно, думаю, в чем исток невозможности расстаться с моей ушедшей почти полтора года назад Нюшей, и, помимо чисто эгоистического желания не жить одному, я понимаю, что пытаюсь загладить свой вину за все, что ей причинил, а я причинил ей немало боли. Но невозможность (или затруднительность) самообмана одновременно подтверждает, что, верни все обратно, я вряд ли смог бы быть другим, хотя это ничего не меняет для меня сегодня, когда я мучаюсь от чувства вины, и не могу с этим ничего поделать.
Это наше удивительное свойство, мы ведь помним свою жизнь до мельчайших подробностей, но не в состоянии этим поделиться, разделить воспоминания с теми, кто тоже живет внутри своих воспоминаний, даже если они частично совпадают, как это происходит с нашими близкими и друзьями, но вместе ощутить их значимую и столь отчетливую реальность не можем.
Я рассказывал, как в последний больничный и совершенно ужасный период нашей жизни, один раз попытался, желая хоть как-то поддержать, поговорить с Танькой, мучающейся от на глазах ухудшающегося состояния, о чем-то из прошлого. И ничего не получилось, я что-то вспомнил, упомянул, коснулся и тут же спросил, ты помнишь. Да, ответила она отрывисто и перемогая физическое мучение, я все помню. Все помню – это, значит, помню, но не хочу об этом говорить, так как это не канает.
У меня есть несколько близких людей, помнящих очень многое из того, что было в нашей жизни, и помнящих Таньку практически столько же, сколько я, и я их ценю сегодня, как такие хрупкие драгоценные сосуды, заменить которые просто невозможно. И уже не имеют значения политические или прочие разногласия, потому что в них и только в них живет моя Нюша и будет жить, пока живут они и живу я. И, хотя они помнят все со своей стороны, а это сторона совершенного другая, с другими акцентами и другой выгодой, мы никогда ничего не вспоминаем вместе. То есть можно точно также, как я Нюшу в больнице, спросить: ты помнишь, да, конечном, помню. И все – никакого погружения в прошлое, оно как бы мгновенно начинает подгорать, скукоживаться, мельчать, истончаться, если пытаешься его с кем-то разделить, становится формальным, угловатым и теряет судорожное ощущение системы корней.
Но вся моя жизнь, если я не пишу в этот момент о другом, о политике или еще о чем-то, состоит в игре на этом странном и струнном инструменте, почти все становится источником мгновенно, как пузыри на лужах во время дождя, вспухающих картинок прошлого. Вот еду в машине, где играет подряд спутниковое радио с каналом Gold 60-s, и каждая третья или четвертая мелодия начинает разматывать этот клубок Ариадны. Вот эту на четвёртом этаже нашей школы, где стояло пианино, пел наш Валерка Филатов, главный протагонист поп-музыки в нашем классе. Я помню, как именно он, под аккомпанемент Вовки Преснякова, пел эту «Sunny I love you», и мы все были уверены, что это о любви к девушке-женщине, которую мы все ждали, пока исключительно в ее физическом преломлении, но никто и подумать не мог, что это о прощании с братом.
Я знаю несколько своих одноклассников, которые, несомненно, помнят об этом с не менее глубоким рельефом подробностей, но у нас не получается вспомнить об этом вместе. Мы не можем соединить наши разделенные воспоминания, они именно что разделены, и соединяясь, теряют что-то самое в них важное. А вот когда я думаю о тех, кто уже с нами нет, то мне почему-то легче представить возможность вот этого совместного погружения в прошлое. Вот, тот же Вовка Пресняков, у нас с ним был очень сложный инцидент, когда он зачем-то донес на меня руководителю нашей секции каратэ, что я — антисоветчик и собираюсь уезжать. И, как я понимаю, он жил с этой мукой потом всю жизнь, хотя я давно его простил: импульсивный, пошел на поводу слабости, желая подвинуть меня. И, несомненно, муками совести давно все искупил. Но я все равно думаю о нем, как моем близком друге, особенно в первые годы после школы, помню, его девушку Олю, его фотографию с ней у фонтана на площади Александерплац (его отец был чиновник немалого ранга). Помню, как он чудесно играл на пианино рок-р-ролы, и как аккомпанировал Валерке Филатову в «Истории-4» (так назывался этот класс, где стояло пианино). И многие мелодии шестидесятых и семидесятых окрашены чувством совместного переживания, пережевывания вместе с Вовкой Пресняковым, с которым мне легче вспоминать мою Таньку, потому что и его больше нет.
Я, конечно, не могу сказать, что помню нашу школу день за днем, хотя мой папа говорил, что долгое время помнил буквально каждый день войны, большую часть которой он провел в эвакогоспитале, где главврачом был его отец, мотаясь между фронтом и Ташкентом. Потом эта память, конечно, стала тускнеть, просеиваться, но все равно. Не знаю, почему я вспомнил Ремизова с его реконструкций снов, эта траченная молью материя обычно легко рассыпается на натужные и искусственные детали, но у Ремизова получилась транскрибировать сны в их словесную проекцию, и я не то, чтобы хочу добиться того же с моими мыслями о Таньке. Я просто продолжаю жить вместе с ней, она живет здесь же, где все ее вещи, в том числе самые любимые, я живу во всем этом, в этих четырех стенах квартиры, которую она так любила, и не только потому, что иначе не умею. Я хочу жить с тобой, моя милая, и буду это делать, пока смогу.
Многочисленные хейтеры ФБК не преминули воспользоваться скандалом с интервью Ивана Жданова с упреками Волкову и руководству ФБК в нечестности и, возможно, способах увода (или перераспределения денег). Кац вместе с Варламовым с настойчивым наслаждением почти час хоронили ФБК, как, впрочем и дамская передача на «Дожде», где ФБК обсуждали и осуждали и тоже с удовольствием хоронили Катерина Котрикадзе, Анна Монгайт и Юлия Таратута.
Сразу скажу, что Таратута единственная занимала вполне взвешенную позицию, не переносила ответственность за уголовные дела против донаторов ФБК с репрессивного путинского режима на ФБК, который, если и виноват, то в том, что дал себя обмануть фирме, переводившей деньги и уверявшей, что данные донаторов проследить невозможно. Да, можно было отчетливей выразить сожаление и признание своей ошибки, но это на самом деле единственная реальность, которая верифицируется.
Но доводы Таратуты ни Котрикадзе, ни тем более Анну Монгайт не убедили и не остановили. Монгайт с поистине классовой ненавистью утверждала, что ФБК, которому противостоят почти все без исключения эмигранты-либералы, должна быть распущена. Именно ей принадлежит заголовок «ФБК против всех». Что вполне поддержала и Котрикадзе, ратуя за переформатирование ФБК и увольнения из нее Волкова и Певчих. То есть за кастрацию.
И тут надо сказать, что Монгайт и Котрикадзе – правы. ФБК действительно противостоит практически всей эмигрантской тусовке, как и раньше, при Навальном, противостоял системным либералам, да и вообще постсоветским либералам почти тотально. Трилогия «Предатели», которая выражала и одобренные Навальным идеи почти тождества ельцинского и путинского режимов (или генетической преемственности), показывала, что практически вся либеральная оппозиция, как до войны, так и после – предатели. То есть те, кто на словах ратует за либеральные ценности, но при этом с первого до последнего дня удобно сотрудничали с путинским режимом или пользовались его бенефитами.
Но я бы продлил и добавил еще одну коннотацию в определение постсоветских либералов как «предателей». Они — предатели, так как явным образом отказались от многовековой тенденции российской интеллигенции поддерживать слабых и бедных. И практически с первых дней перестройки, отказавшись от этой принципиальной позиции, пошли в услужение богатым бенефициарам перестройки (как до этого вместе с камуфлирующей критикой работали на совок). Позабыв о главной тенденции вообще интеллектуального сообщества, всегда стремившегося к автономии от государства и денежных мешков, и поменяли многовековой вектор – слева направо. То есть они – предатели интеллектуальной традиции, характерной не только для России до перестройки, но вообще для всего мира, где интеллектуалы – почти исключительно левые, стоят на стороне слабых и обездоленных, социального государства и противостоят денежным мешкам, которые все хотят подмять под себя.
В этом смысле Монгайт права: ФБК против всех, потому что практически все остальные предатели и конформисты, как до войны, так и сейчас, всегда на стороне силы и денег (сегодня их источник изменился, но характер отношений остался прежним).
Да, по ряду причин – эти причины можно обсуждать, но они почти очевидны – Навальный не успел оформить, завершить тот очень непростой тренд, который он проделал от движения «Народ» и русских маршей до практически социал-демократической позиции в современном европейском понимании. Он вообще старался не теоретизировать, возможно, полагая свою силу в другом, в точности и конкретности. Но, скорее всего, просто не успел, а его преемники пока осторожничают, хотя почти тотальный бойкот со стороны либералов-эмигрантов-предателей подсказывает, что движение к большей отчетливости пойдет только на пользу.
Кстати, это вообще единственная политическая позиция, которая имеет шанс войти в резонанс с ожиданиями россиян, остающихся в России, если представить себе, что путинский режим накроется медным тазом и вернется как бы свобода (что не факт, но все же). Так вот только возвращение к левой позиции, с опорой на тех, кого перестройка обманула, дав в зубы бесплатную приватизацию квартиры, а себе забрав все остальное, возможно, имеет шанс на политическую поддержку.
Все остальные, как те, кто прячет русофобию под личиной украинского патриотизма, или просто неглупые и вполне образованные конформисты-предатели шансов не имеют совсем. И думаю, это понимают и строят свою эмигрантскую стратегию в опоре на том, что есть. Без будущего. И это еще раз демонстрирует радикальное отличие ФБК ото всех остальных – они могут и совершают ошибки, но они единственные отчетливы и последовательны. И делают примерно то, что делал бы Навальный, хотя он не случайно выбрал смерть, а не эмиграцию, правильно понимая ее, как бесконечный тупик.
