При кажущейся, да и реальной яркости, Трамп – невероятно банален. Просто эта банальность, предсказуемость постоянно спотыкается на недоверии нашего разума: типа, неужели и так можно? Можно, говорит Трамп, продолжая быть яркой, красочной и трудно повторимой банальностью. Но и тут есть оговорки и необходимы уточнения. Мы понимаем, что Трамп – актер, причем такой, которого на сцену шлет, возможно, искреннее чувство, и тут, как говорится, кончается искусство, и дышит почва и судьба. Причем почва — первична, ведь быть не в ладах с реальностью – вполне привычное дело, загляните на Пряжку, там каждый второй Трамп или Путин, но, если это не видят те, кто считает (или считал) его героем и ассенизатором вашингтонских болот, это уже серьезно. Но помимо вопроса о том, реально ли сам Трамп верит, в то, кого и во что играет, или там голый цинизм, полезно задаться вопросом, а что и кого, собственно говоря, Трамп играет? И тут возникает странное сближение, потому что те, кто еще помнит русскую классику, не могут не заметить, что в переборе ролей и поз наиболее часты знакомые нам хрестоматийные образы, более всего похожие на героев Гоголя. Не сомневаюсь, что говорю о том, что видит любой, помнящий Ноздрева, Хлестакова и Чичикова. Причем настолько похож, что, кажется, будто Трамп по ночам читает «Ревизора» и «Мертвые души», а потом с тщательности стариков МХАТа или Вахтангова днем воплощает эти образы порой дословно. То есть – остановил 8 войн – это, конечно, 40 тысяч курьеров Хлестакова, никто не заслуживает Нобелевской премии мира, как я, — мы с Пушкиным на дружеской ноге, а его правительственные заседания – вылитый Ноздрев среди своей псарни. Мы примерно понимаем, как такое может быть: Гоголь, изображая, как нам долгое время казалось, чисто русские типы николаевской эпохи, два века назад создал куда более универсальные образы человека как такового. И хотя Трамп, как мы знаем, почти ничего не читает, даже если бы Юрский прочел ему на ухо сцену из Ревизора, он не узнал бы себя ни в городничем в сцене с унтер-офицерской вдовой (ею теперь стал Зеленский), ни в самой вдове. Но это и не надо, сама эмблематичность Трампа, его удивительное движение по рельсам, казалось бы, чисто русских типажей, говорит о прозрачности мира, о том, что в нем есть невидимые пружины, которые управляют тем, чем вроде и управлять нельзя. В принципе, если следовать сюжетам классики, Трамп должен быть в итоге разоблачен, и возможно сама сцена разоблачения уже близко. Но вот что наиболее интересно: что произойдёт с той фантастической и фанатичной поддержкой, которая была оказана ему реднеками и евангелистами, которых Трамп настолько вдохновил, что заставил прийти к избирательным урнам даже тех из них, кто уже давно не голосует, считая, что вся избирательная система находится под колпаком у демократов. Причем я не готов высмеивать протрампистскую аудиторию, хотя она тот аккумулятор, даже стартер, который запустил в действие само явление Трампа. За него стояли горой те, кто был искренне разочарован в многолетнем либеральном тренде демократов, в их попытках переключить фокус с экономики на такие узкие моральные сферы, как политкорректность, забота о меньшинствах и так далее. Я представляю, как это могло выглядеть вдали от либеральных центров обоих побережий, а это выглядело либо сумасшествием, либо обманом и ширмой. Его анормальность, несистемность была фундаментом всех тех ожиданий, которые были реальны и осмысленны, как чудо. Чуда, увы, не произошло. Да, в явлении Трампа много того, во что никакой политолог или культуролог не мог ни поверить, ни предсказать, но он действительно дезавуировал, практически разрушил американское общество с такой простотой и страстью, что кто только сегодня не смотрит на жизнь с перифразой Юрий Карякина: Америка, ты одурела. Теперь, как предсказывают опросы, уже столько раз ошибавшиеся, финальная сцена Ревизора может пройти менее через месяц, на ноябрьских выборах. Но даже если обе палаты возьмут демократы и мгновенно начнут расследования прежде всего финансовые злоупотребления в администрации Трампа, его окружении и семье, а там и импичмент не за горами, сама та бездна, в которую не только Америка, но и весь мир заглянул с неповторимым ужасом: и это возможно в самой большой и первой демократии мира? Если – да, остановите землю, я сойду. И здесь стоит перефразировать еще одного русского классика: если Трамп – возможен, значит, все позволено. Абсолютно все.
Войну России и Украины мы много раз видели в кино, когда показывали старинный английский бокс под названием toe-to-toe slugfest. Если помните, в таком поединке на голых кулаках бойцы были обязаны поставить пальцы ног к заранее начерченной линии (toe the line) и стоять почти вплотную друг к другу. Уйти назад было нельзя, оставалось только бить и принимать удары. Никакой победы по очкам не могло быть, бой продолжался до тех пор, пока один из боксеров не падал. И это называлось last man standing match — бой до последнего стоящего. Формально и у России, и Украины есть средства защиты, которые работают, но количество и инновационность ударов дронами или тем или иным видом ракет не позволяют всерьёз говорит о защите. Это как сетка от комаров со слишком широкими ячейками, пропускающими больше, чем удается остановить. Формально мы все время держим в уме, что войну начал путинский режим, и это преступление, какими бы доводами ее не пытались оправдать, но для сегодняшнего момента это не имеет никакого значения. Концептуальное клише — война на истощение (a war of attrition) уже не зависит от того, кто начал первый, важно, кто сломается первым, кто раньше упадет. Я позволю себе напомнить мой давний критерий, что в такой войне побеждает тот, кто более жесток к своим. То есть, когда Зеленский, воспользовавшись временным преимуществом в дронах, решил бомбить НПЗ и другие совершенно гражданские объекты типа складов Вальберис, он должен был понимать, что на эскалацию Путин ответит эскалаций, и обратного пути нет. Путин, как мы видим, бесконечно жесток к своим, он уже пропустил через мясорубку войны сотни тысяч собственных подданных, их считают по-разному, но считают. Потери Украины анализируют намного меньше, но жестокость Зеленского по отношению к своим вряд ли существенно меньше. Я не могу сказать, что знаю, как это все прекратить. Да, будь на месте Зеленского Ленин (я об этом уже говорил), Брестский мир давно бы прекратил войну, и путинская Россия осталась бы наедине со своей пирровой победой, которая ничем кроме катастрофы закончится не может. Но Зеленский не способен пойти на такой мир, потому что для его политической карьеры это станет финалом. Он мог бы рассчитывать на более позднюю благодарность: ведь он пожертвовал своей должностью, чтобы спасти тысячи жизни своих. Но такого благородства ждать не приходиться. Да, Путин не просто хочет додавить Украину, он ведет войну не за Донбас, конечно, не за русский язык и возвращение православия по московскому ранжиру, он пытается сгладить, исправить собственную ошибку и согласится только на признание линии остановки войны международно признанными границами, включая все его территориальные завоевания, начиная с Крыма. И, конечно, отмену санкций, но так как это куда более трудная задача, то хотя бы за обещание (опять же закрепленное в договоре). Формально это капитуляция, но мудрый политик увидел бы, что сегодняшняя Россия не сможет жить в мире. Слишком многое кристаллизовано под войну, и при наступившем мире — эти грани будут просто резать и разрушать политические связки режима. Но где взять этих мудрых политиков. Европа, резонно ненавидя и опасаясь Путина, делает точно также неверную ставку на повторение ситуации с распадом СССР из-за совокупности внутренних проблем. Европа ждёт, когда количество перейдет в качество и путинский режим начнет катастрофически быстро саморазрушаться. Он действительно саморазрушается, но разница с перестройкой очевидна: тогда власть проявила слабость, и была снесена. Ни о какой слабости путинского режима говорит нельзя (хотя она, конечно, есть), Путин неслучайно педалирует представление о своей невероятной силе. Но хотя здесь много потемкинских деревень и мыльных пузырей, он настолько отчетливо жесток, что ни о каком обрушении режима речь идти не может. Этого в Европе не видят или не понимают, у них еще есть и факультативная задача — ослаблять путинский режим, непрерывно выпуская из шарика воздух, но мы опять возвращаемся к ситуации toe-to-toe slugfest, то есть к замкнутому кругу без пожарного выхода. Особо хотелось бы подчеркнуть инфантильное и конформистское поведение российских либералов-эмигрантов. Как говорится, чернила не успели просохнуть, когда весь эмигрантский бомонд зашелся в экстазе восторга, когда Украина стала бить по НПЗ и Вальдберис. Паролем стала фраза: сейчас война идёт не на линии фронта, та война значения не имеет, важно, что Украина получила весомое преимущество в воздухе и может реально додавить Россию. То, что при нападении на гражданские объекты страдали и гражданские же люди, что это вообще-то обыкновенные военные преступления, никто не заикался. Мы ломим, гнутся шведы. Но вот прошло несколько недель, и Путин ответил на эскалацию по формуле бумеранга, своей и куда более жестокой эскалацией. И что, хоть кто-нибудь из говорящих голов эмиграции зажмурился, вернулся на шаг назад, признал, что он поддержал эскалацию, за которую платят обыкновенные люди в Украине еще большими потерями — нет. Лучше писать кипятком от предотвращения теракта на самолете, летевшим в Израиль. Или осуждать протесты лицеистов во Франции. И это не новость — российская эмиграция почти целиком состоит из правых, они не понимают и не хотят понимать, что такое социальное государство, построенное в большинстве европейских стран. Они всегда на стороне силы и денег. Формально мнение либералов-эмигрантов почти несущественно: они окучивают свою эмигрантскую аудиторию, а то, что при этом играют на стороне тех, кто ратует за бесконечную войну: ведь не они под бомбами и налетами беспощадных дронов живут. Но эта безжалостность объяснима. Так старики из разряда диванных политологов всегда более агрессивны и непримиримы, потому что их храбрость на словах: не им умирать в окопах. Ну а среди обнадёживающих вещей – конечно, манифестация КПРФ с отчетливым голосом молодых (это уже не Зюганов, изображающий оппозицию), когда множество людей скандировали то, что можно только повторить «свободу политзаключенным», «долой царя» и разные вариации призывов к окончанию войны. Эта отвага ценна тем, что она проросла буквально сквозь асфальт там, где никто давно не видел живого. Ан нет, жизнь продолжается, в России не одни отбросы или военные преступники, как нас уверяют Каспаров и Гаазе. Да, очень многое существует, пока не имея возможности выйти на поверхность. Но и это дело времени, живое и перспективное, конечно, не в эмиграции, а в России. И это довод в пользу того, что есть шанс на то, что путинский режим будет развален изнутри. Но это то, на что рассчитывать в ситуации войны категорически нельзя — при том уровне репрессий (а этот уровень похож на колесо управления термостатом с добавлением по необходимости холода или тепла: пока только холода), все в руках репрессивной власти. И, конечно, заслуживает поддержки инициатива Муратова по обмену и освобождению российских политзэков. Хотя и характерно, что украинские власти приняли эту инициативу в штыки, хотя большинство политзаключенных было осуждено из-за призывов остановить войну. То есть это как раз те, кто выступал против путинской агрессиии в Украине. Но и это не вызывает сочувствия. Все русские преступники и генетический мусор — это то глобальное потепление, которое не признается Трампом, но на глазах меняет климат и растапливает лед в Арктике. Идея переназвать войну путинского режима за свое выживание как войну русских и украинцев — не преступление, хуже — огромная концептуальная и политическая ошибка, платить за которую украинская власть заставляет своих граждан. А казалось, так хитро: просто добавь воды. Invite — был сухой порошок, получился фальшивый лимонад с националистической отдушкой.
Хотя я показываю сегодня фотографии бездомных, снятых в даунтаун Бостон, я хотел бы сказать, возможно, о другом. Может быть и о том, как я снимаю их, потому что уже не первый раз одновременно беру с собой видеокамеру. Но снимать видео и фотографировать — неудобно, одно заслоняет в буквальном смысле другое. Может, мне удастся смонтировать все без потери смысла, тогда в первом комментарии появится и видеоролик, и рассказ, а может, они поменяются местами с будущем, которое или наступит, или нет. Поэтому на всякий случай расскажу я о том, как некоторое время назад поздно вернулся домой после довольного муторного и сложного дня, а вернувшись, обнаружил, что у меня из еды полкочана не очень свежей с синекочанной, даже фиолетовой капусты и яйца в неограниченном количестве. Потому что у меня в холодильнике две специальные трехъярусные упаковки, где яйца скатываются как санки по желобу. Но вот в их свежести я сомневался. Я вообще не ел яйца, наверное, полгода, а может, год, у меня на фоне уколов Mounjaro большие проблемы с аппетитом. Но тут уж было не до жиру. Я бросил порезанную мелко капусту на большую сковородку, и стал по одному открывать яйца, через одно они были банально тухлые. Те, что не стухли, вряд ли были шибко свежие, но ехать на ночь глядя в магазин мне хотелось еще меньше. Понятно, что ситуация совершенно непредставимая для жизни с моей Танькой, такого не было и не могло быть за пятьдесят лет совместной жизни, и еще восьми лет до неё. Даже если мы уезжали на несколько дней или недель, она всегда знала, чем будет кормить меня, что сможет быстро разморозить, что сварить или найти. Но оставленный без присмотра я далеко не всегда демонстрирую такой уровень мужской беспомощности, по большей части я даже готовлю, почему это — даже, я просто все время готовлю, хотя аппетита, как я говорил большого нет. И я готовлю то, что лезет в горло. Я так иду в магазине мимо мясных или бакалейных рядов и с отвращением ворочу нос, мне все не нравится. Но иногда и довольно часто я варю себе большую кастрюлю борща, не как Лимонов, чтобы есть его, сверкая яйцами на балконе, да и балкона у меня нет. Но борщ я варю по рецепту одного повара с кавказскими корнями, и он получается чем-то срединным между борщом и харчо, что Таньку моя несказанно бы изумило. Потому что при ней я не ел ничего перченного, соленного и так далее. А ее не стало и на меня перешли ее вкусы, по меньшей мере — явочным порядком, не ел перченное, а теперь добавляю в борщ кари, аджику и острый перец и прочее. Но я рассказываю о том, как жарил себе капусту с яйцами не ради кулинарных экзерсисов, а потом что сразу вспомнил. Понимаете, я все время вспоминаю, даже не так, я не вспоминаю, я проживаю воспоминания, еще точнее — пытаюсь прожить. Пытаюсь, потому что это мне всегда или даже очень редко удается. То есть воспоминание есть — но оно может состоять из двух-трех видений, а по существу, пустые осколки скорлупы, в которых, кроме этой оболочки, ничего и нет. Вот и воспоминание про то, как мы однажды ели огромную сковородку жаренной капусты, думаю, кочана два с каким-то количеством яиц и масла. Это был первый или второй курс. Мы часто встречались, причём именно школьной компанией, компанией наших приятелей из тридцатой школы из нашего класса, сначала 9-шестого, а потом 10-шестого. Мы были очень дружны, и осваивали взрослую жизнь, когда первые годы стали встречаться без родителей, сами режиссируя состав и композицию. Естественно выпивали, тратили те небольшие карманные деньги, которые получали от родителей. И вот, как в этот раз – на дешевую, но обильную выпивку красного сухого у нас (а может, и Ркатицели, кислое, вырви глаз, не помню) — хватило, на закуску нет. И тут начинает выясняться, что хотя я на всю жизнь запомнил этот вечер, когда мы на огромной кухне с чугунной сковородкой готовили капусту с яйцами, ничего в памяти не осталось. Кажется, это была квартира на Петроградке, съемная, снимали ее вроде бы — это вроде бы вообще является контрапунктом — приятельницы подружки нашего одноклассника Вовки Преснякова. Я, наверное, могу вспомнить, как ее звали, но сейчас, пока я пишу, ее имя не всплывает. Но я точно помню, что она была с Северного Кавказа и ее родители или родственники периодически присылали ей посылки с кавказскими деликатесами, что и было очередным поводом для встречи. Но в этот раз явно никакой посылки не было. Не было вообще никакой жратвы, и мы жарили капусту. Вот, собственно, и все. То есть я знаю, что там была моя Танька, был Юрка Ивановский, Сашка Бардин, возможно, с будущей женой Олькой, Вовка Пресняков. Но все — возможно. Сюжета нет, события нет. Только темная просторная кухня, почти точная дата весны или осени 1970 года, еще Битлс не распался, мы об этом будем говорить на следующем же Новом году на даче Томки Берсеньевой, отец которой — коллекционер картин, прежде всего, Рериха, который был у него в огромном количестве, кажется, в этом же году подарит картину из своей коллекции Жоржу Помпиду. Как, почему, кто разрешил, как все было устроено — не помню. Но тогда знал. Томка Берсенева жила на даче в Лисьем носу: у неё был сначала обычный большой финский дом, а потом ее папа построил дом в виде вигвама. Таких никогда не видел, крыша с одной стороны до земли, со второй до уровня огромных окон, очень стильно. Хороший дом, хорошие родители, которых я почти совершенно не помню, разве что мама, кажется, занималась геронтологией. Но помню, что Томка Берсеньева, в конце концов, так раз подружилась с картинами, что — уже после ухода родителей сняла их со стен в квартире и поставил лицом внутрь, чтобы не смотреть на них. Она мне что-то такое объясняла. Что картины обладают способностью высасывать энергию. Возможно, почему нет. Это у неё случилось, когда она, однажды путешествуя всей большой семьей по одной из сибирских рек, заблудилась и отстала от парохода на острове. А пароход был огромный, но плыл только по течению. Против тоже мог, но это было проблемно и недолго. Короче, ее хватились часа через три-четыре, дочка думала она с дедушкой, дедушка, Томкин папа, что подарил картину Рериха Жоржу Помпиду, считал, что она еще с кем-то. А бедная Томка, отстала буквально на пять минут — она видела отходивший пароход, бежала к пристани. Кричала: ее никто не слышал. Она пробыла одна на этом острове несколько дней, точно – больше двух, но не больше четырех. Она блуждала по острову и не встретила ни души, такие острова есть в Сибири, и посещают их раз в сезон туристические пароходы. Короче то, что она пережила, любого подвигнет еще лет через десять снять все картины с их законных мест и поставить лицом к стене. Почему я об этом вспомнил? Потому что я ничего не могу вспомнить о том вечере, когда мы жарили капусту. Все были или могли быть: о чем-то говорили, чему-то смеялись. Но это все исчезало, растворилось. И остались какие контуры – кухня, сковородка, запах жареной на постном месте капусты. И главное, ради чего все затеяно, моя девочка. Она где-то здесь, но я ее не вижу и не слышу. То есть пытаюсь. Пытаюсь представить — и не могу. Ни лицо, ни платье. Она точно была, я уже тогда никогда и никуда не ходил один. Танька потом надо мной смеялась, а иногда не смеялась, в просто упрекала. Мол, ты — близнец, ты не можешь один. Я что-то отвечал, не соглашаясь. То есть я соглашался, что мне нужна компания и, в частности, ее, прежде всего. Чтобы я пошёл куда-то без неё, просто не могу представить, но причём здесь знаки Зодиака? Близнецами является туча разнокалиберных людей, совершенно на меня не похожих, да и вообще я не знал никакого, кто был бы вот так похож на другого. И я это говорю, чтобы вы поняли: я не просто так вспомнил то, как на коммунальной кухне в квартире на Петроградской мы большой компанией жарили капусту. И там была моя Танька, моя Нюша, я не могу ни вызвать ее, ни попросить оглянуться, она есть и ее нет. Я точно знаю, что она была, но ничего не могу об этом вспомнить. Но даже это для меня дорого. То есть такой пустой футляр. С именем, с названием. Жарили капусту с яйцами на чугунной сковородке. Что-то говорили, подшучивали друг над другом, о чем-то рассказывали. Как со всеми вместе взрослели, превращались из детей в мужчин и женщин, обрастали опытом. Но в этом воспоминании нет ничего. Только контуры. Только осколки. Скорлупа. Но где-то там моя девочка, а для меня важно об этом помнить и об этом писать. Я уже прожил сезон, когда я не мог о ней не писать. Ведь где она? Ее нет. У меня висит в коридоре ее портрет, мне очень нравящийся. Кажется, 2017 года. Бабушка, что ты снимаешь бабушку — дура, ничего не смыслишь в фотографии. Если не молодая, нет промысловой ценности (по Мише Шейнкеру), так все, ставить крест? Но в этой фотографии она не вся, конечно, но что-то я вижу от девочки, которую встретил в 15 лет в 9-шестом в 1967 году. У меня на столе стоит ее портрет как раз 67-го. Или нет – 68-го года, лета, когда они поехали в Крым, с Вовкой-Пресняковкой, Аликом Арсентьевым, еще кем-то, те еще бойцы. И я не знаю, кто ее снимал. Девочке шестнадцать лет, а смотрит с затаенной чисто женской еле уловимой и от того действенной насмешкой-призывом. И к кому-то эта гримаса бабьего кокетства обращена? Точно не мне, меня тогда не было, я уехал сначала в кожный подростковый санаторий в Хосту, где как бы это сказать – было весело, а потом с родителями в Друскининкай. Но я о том, что ее это девичье кокетство мне совершенно не ближе, чем фотография моей шестидесяти шестилетней девочки, в которой я вижу и ценю почти всю ее жизнь, ее существование со мной, почти целиком, со всем, что было, и даже мимоходом трогаю портрет рукой. За рамку из дерева, за стекло. И вижу эту улыбку. И я не то, что не могу о ней не писать, я не хочу о ней не писать. Я это могу, даже вот так. Припоминая какой-то безымянный вечер в темной квартире на Петроградке, с компанией друзей, из которых тоже никто не желает проявиться. Я могу, конечно, позвонить, есть еще те, кто были и, может быть, что-то помнят. Хотя вряд ли — что тут помнить, там ничего не было. Но там была моя девочка, она теперь не обернется на меня, она где-то там в закромах квартиры, с кем-то говорит, возможно, со мной-дураком, а я ничего, ничего не помню, но знаю — была, и не могу это забыть. Вот так вот: сходил к зубному на поздний визит, здесь так принято, помню, в Нью-Йорке один гастроэнтеролог по фамилии Бродский просто принимал пациентов по ночам, ну, типа, в 12.30 ночи. Бывает. А тут приехал. Открыл нашу квартиру, никого нет. Я это знаю. Я к этому привык. Открыл, разделся, подошел к холодильнику. Покачал головой. Обветренная фиолетовая капуста и яйца, через одно тухлые. Надо что-то с этим делать. Танька бы такого не допустила. Чтобы вернуться одному и есть капусту с яйцами поздно вечером. Но ведь я зато смог вспомнить эту рифму, эпизод. Какой эпизод, скажете вы? Ничего-то ты не вспомнил. Нет, вспомнил. Она там была, я это знаю точно, была, и мне это греет душу.
Есть в политике — хотя не только в ней — отчетливая связь, похожая на семейные узы, между силой и слабостью. Скажем, путинский режим с нарастающей силой давит на общество репрессиями и подстраиваемым под них законодательством. А общество почти не решается что-либо этому противопоставить, потому что инструментов почти не осталось. Да и ранее ими пользовались настолько по случаю, что за ржавчиной леса не видать. Однако мы понимаем, что эта репрессивность, как и непримиримость в отношении остановки или прекращения войны, а война и есть еще один вариант репрессий, — не от силы, а от слабости.
Куда как больше Путин был силен в свои первые каденции и, хотя буквально с первых шагов стал готовиться и готовить обществу к тому, что произошло: строить систему, в которой противоречить власти становилось все более затруднительно, былая сила в тумане далекого прошлого. А его не вернуть.
Но все равно, это противоречие остается: формально у Путина сегодня почти вся полнота диктаторской власти, но мы отчетливо видим и слышим дребезжание системы, там бьет и колотит, гайки летят, гляди, весь механизм вот-вот пойдёт в разнос, полетит к чертям. Но сколько этот дребезг, этот чудовищный скрежет отваливающихся частей (некогда вполне себе работоспособного движка) может продолжаться: долго, если не бесконечно, по меркам одной человеческой жизни. И вряд ли можно предполагать с уверенностью лелеемый предел, а голос в ушах: до самой смерти, матушка, до самой смерти.
И Украина, и Европа явно надеются, что механизм путинской диктатуры разлетится на куски раньше, чем он своей куда более сильной военной машиной, работающей явно не на пределе, довоюет до того километрового столба, когда сможет представить войну не как полное безумие, а как, типа, поучил младшего брата, нехуй пробор не справа делать, а слева.
Но это игра ва-банк, какой-нибудь Ильич давно бы выбрал вариант Брестского мира, в ожидании, когда неизлечимо больной Циклоп ухайдакает себя сам. Потому что мир для его системы — это стоп-кран, после которого вся декоративная мужественность разлетится на осколки опрокинувшегося буфета с посудой.
Но Ильича на горизонте не видно. Остается гадать, что победит — внешняя брутальная инерция или очевидная подточенность всего политического организма. Скорее, первое, Путин будет давить и увеличивать обороты, потому что он — в отличие ото всех остальных — знает, что после экстренной остановки днище ржавое со скрежетом отвалиться, и все пассажиры полетят к чертям на лобовое, а там встанут на ноги со словами: это, блядь, что такое было? Но поздняк метаться, обратно тесто в муку не превращается.
А вот то, что отступать Циклон не будет, так он и не может, у него такая инерция, он так в нее вложился, что его уже как бы и нет, есть только напор, давление, ветер, полет, помутнение от злобы в глазах, и об осторожности или миролюбии говорить не надо. Санки летят с ледяной горы — какой мир, какая остановка по линии соприкосновения или энергетическое перемирие, у него есть один шанс из миллиона, что если он все-таки заставит Украину склонить выю перед старшим в роде и начальником над мочалами, то ему за это простится все безумие (и слабоумие) замысла.
Уж он-то точно знает, что прощения не будет, и лучше нажать в сердцах красную кнопку: и нет Путина, нет России, но попутно и нет, типа, зрителей в зале и на галерке. Увы. Ведь мир-то давит ровно также как сам кремлёвский сиделец, у него – мира — нет ни Ильича, ни понимания, с кем он имеет дело. Рассчитывать, что Путина можно передавить и снести вместе с волной возмущения — это самообман. Возмущение появляется только вместе с демонстрацией слабости, а все, что предлагают ему Украина и Европа, возможно, серьезно полагающие, что параноика в припадке можно чем-то напугать, это, типа, сдаться на милость санитарам. Только в этот момент появляется шарфик и табакерка, поэтому выбирая между мне чаю пить или всему миру в тартарары лететь, уже мне выбор, а решение.
Нет никого сильнее умирающего от перенапряжения, лампочка всегда горит в полную силу перед тем, как перегореть. Но перегореть — это остановиться, делающие на это ставку, совершают роковую ошибку и в параноиках не разбираются, как свинья в апельсинах. Единственный, кто, кажется, здраво понимает Путина – это Трамп: по формуле маньяк маньяка видит издалека.
А чужая смерть — ничто, даже благотворна, но и своя пустяк, единственный выход — дать санитарам скрутить идиота, а для этого нужен мир. На любых кстати условиях. Но это сказка про белого бычка.
Когда тянется и не заканчивается какая-нибудь плохая история, будь это война или эпоха репрессий, взоры многих обращены в будущее, когда эта история не только может, но и обязательно закончится. Но никак не менее (а на самом деле – более) важным является прошлое. Ведь не только мы сами, но и вообще все похоже на телескопическую антенну, мы находится на тонком конце, но и этот конец вышел из куда более толстого и прочного звена.
Формально наше знание и понимание прошлого вроде как ничем не может помочь в будущем или в ужасном, прискорбном, безнадежном настоящим. Ведь прошлое уже произошло, случилось, и как бы мы не пытались его понять, это не поможет нам справиться с настоящим и будущим. Прошлое нет изменить, только представление о нем, чем многие недобросовестные политики и занимаются, переписывая прошлое и пытаясь увидеть, как оно оправдывает будущее. И это действительно так, потому что прошлое – по крайней мере – задает направление, и здесь уже сравнение с телескопической антенной перестает работать, потому что только на плоскости все линейно. А на самом деле позади много поворотов и каждый из них так или иначе влияет на происходящее.
Вот либеральная российская эмиграция в числе наиболее думающих ее представителей, не только говорит о прекрасной России будущего (хотя образ Навального к ним по разным причинам имеет очень отдаленное отношение), но и постоянно оглядывается назад, пытаясь увидеть, где, когда, почему был сделан необратимый поворот, системная ошибка, после которой вроде как почти демократическая и уж точно не репрессивная Россия превратилась в вариант диктатуры. Да и еще такой, которую поддерживают или по крайней мере сосуществуют при ней как ее часть почти все каких-нибудь четверть века назад твердившее о невозможности вернуть пасту в тюбик, вернуться к советским временам. А тем не менее это возвращение состоялось и продолжает движение как бы вспять.
Хотя это конечно, не буквальное повторение прошлого хотя бы потому, что в совке не было частной собственности, не было полюсов сверхбогатых и очень бедных, да и обратная перспектива была другой. Смотреть назад, скажем, из 70-х, означало видеть либо отечественную или даже гражданскую войну, в лучшем случае послевоенные годы, а никакие не горизонты перестройки, в которую никто не верил, в том числе и те, кто приложил к ней руку.
Однако если вы посадите вместе все говорящие головы аналитиков российской эмиграции, то они на ответ, когда же произошла ошибка, когда был сделан роковой поворот, уже необратимо ведущий к авторитарной диктатуре, войне по сути дела со всем миром (или ее цивилизованной части – здесь нужны кавычки, по крайней мере, интонационные), то боюсь, что вам предложат одну из точек, на которой уже будет находится Путин. Разгон НТВ, дело Юкоса, или еще раньше – взрывы в Буйнакске, Москве, Волгодонске, Рязани, с которых началась вторая чеченская война и та мобилизация еще вполне расслабленного ельцинской эпохой общества. Ну а самые прозорливые, просто рубанут с плеча и скажут: да все началось с Путина, его избрания преемником Ельцина, что разрушило непрочную российскую демократию, да и все остальное.
Но даже если и так (хотя это не так): почему был выбран именно Путин, невнятный, блеклый и в меру исполнительный чиновник, никогда не забывавший о собственных интересах, а не, скажем, Немцов или еще какой-то вполне более отчетливый человек?
И тут я предложу переключить внимание и увидеть похожие явления, ну, например, с выбором в качестве своего лидера Трампа, или Нетаньяху, или Бориса Джонсона с его Брекзитом? Или еще какого-нибудь современного правителя, на которого часть населения смотрит с ужасом, как на слабоумного маньяка и злодея, а другая часть продолжает его боготворить, не смотря на всю кучу несообразностей, им творимых и дискредитирующих не только его самого, но и тех, кто его избрал, да и саму ситуацию в обществе, сделавшую это возможным.
И тогда Путин хотя бы отчасти теряет свои черты уникального злодея и при этом человека без свойств, не умеющего говорить, интеллектуально настолько невинного, что первые попавшиеся ему исторические данные он решает возвести в абсолют и ими оправдывает то, что ни прошлым, ни его любой интерпретацией не оправдывается.
И если быть честным с самим собой, как бы не позорен и ненавистен был и есть тот или иной политический лидер, мы должны согласиться, что он пришел не сам по себе, его привела за ручку эпоха в состоянии общества, которая сделала этот выбор возможным, допустимым и кажущимся прекрасным для тех, кому не переименование Ормузского пролива, Мексиканского залива, озер и рек, как и возможность заработать на правительственных инсайдах за неполные два года большое состояние – не кажется таким уж вопиющим.
Нет, ни Путин, ни Трамп, ни Нетаньяху или Эрдоган не пришли бы к власти, если бы предшествующая эпоха не было наполнена вопиющими ошибками. Если бы те же американские демократы, почему-то посчитавшие, что их вариант либерализма – это и есть единственно возможное будущее, не сделали бы акцент на политкорректности и выдвижении вперед проблем меньшинств. А увидели бы, что огромная часть населения Среднего Запада и Юга живет с совершенно другими и вполне материальными проблемами. И ощущают себя в каком-то перевернутом мире, из которого, как из дома с горящей крышей, надо выбираться любым способом. Это способ и был Трамп, несистемный политик, политик-клоун и не интеллектуал ни разу, вообще вопиюще безграмотный и неосведомленный, хотя и самоуверенный до нарциссизма человек, в котором те, кому, как оказалось, не по пути с #MeToo и поисками сексуального равноправия, так как они продолжали жить в таких сегментах общества, где ценности были и остаются другими.
В этом смысле Путин ничем не отличается от Трампа. То есть отличается, конечно, как Россия отличается от Америки, но не отличается тем, что его позвала не только или столько эпоха, которой понадобился доверенный с репутацией охранник их капиталов, но и вообще, типа, Робин Гуд (хотя он ни разу не Робин Гуд), но все равно тот, кто скажет, что перестройка была обманом, способом ценности и средства де-факто принадлежавшие красным директорами и партийной верхушке сделать средствами де-юре, способными быть, наконец, переданными по наследству. Да, для этого понадобилось сломать убогую советскую систему и дать людям игрушку в руках, вроде демократии, которую как бы дали подержать, типа – поносить, зная, что на короткое время и все равно продолжая почти все контролировать и направлять.
В любом случае перестройка и все правление Ельцина и породило огромное количество несправедливо обиженных и обделённых людей, которые с ненавистью стали смотреть, как вчера народная собственность становится личной собственностью комсомольских секретарей, обкомовских инструкторов, куривавших если не все, то многое кагебешников, и, конечно, ничего не простили. Это, не говоря о том, что и типологически путинская эпоха вышла из чрева ельцинской, которая многое попробовала сама – и войну чеченскую для мобилизации патриотизма, и спор с Западом по поводу истинной-неистинной демократии и вмешательство в дела близкой к России Югославии, и постепенное, неуклонное превращение президента в царя. Только Ельцин был царь как бы добрый, пьяный и добрый, потому что ему и не надо было никаких репрессий, достаточно было пугать всем красно-коричневой угрозой, реваншем совка и прочего, что было ширмой, за которой Балаганов и Паниковский пилили гири народного состояния.
Но я бы не сказал пусть не самого важного (мне неизвестна здесь иерархия ценностей и право первенства), но просто важного: что сначала ельцинскую, а потому и путинскую эпоху бывшей номенклатуре помогала стать на ноги и все организовать та самая интеллигенция, которая самолично или в виде потомков своих более успешных родителей сейчас клянет путинский режим в эмиграции. Потому что именно этот слой научил номенклатуру, изначально безъязыкую, языку обеспечения и объяснения своих позиций с помощью риторики и пропаганды, на которые у номенклатурных чиновников не хватало ни ума, ни знаний. Но они учились, и скоро заговорили так, будто имели право на то, что стало их якобы по случайности, а на самом деле с той подменой понятий, которое всегда идет после революций (мирных или не очень), но заключающихся в том, что власть и деньги переходят в новый статус и к новым владельцем.
Но еще одна важная деталь, которая никогда не будет прощена, это то, что с радостью выбрав новых богатых как своих работодателей, представители перестроечной интеллигенции оставили в прошлом чисто интеллигентскую фишку — заботу о тех, кто слабее и кому хуже. Ведь этого не было совсем, потому что перестроченная интеллигенция наследовала советской, которая устала от служения гегемону, которая ненавидела все это каждение маленькому человечку и решила, что перестройка – это такая процедура, когда иллюзии остаются позади. Нет и не нужно никакой заботы о тех, кому хуже, потому что наконец-то наступило время, когда за ум и знания начали платить хорошие деньги. А если нет ума и знаний, то иди побирайся или работай за гроши, ты нам неинтересен, как неудачник, как банкрот, как тот, кто ничего не умеет.
Но тех, кто не умел нажиться на перестройке оказалось слишком много. И они копили свою ярость и ненависть, и когда Путин – а он это сделал буквально сразу – просигналил флажками, подмигнул, намекнул на то, что какой-нибудь Жириновский говорил еще раньше: мы за русских, мы за бедных – он и был узнан. И именно эта среда неудачников приватизации и залоговых аукционов, узнала в Путине того, кто если не спасет их, экспроприируя экспроприаторов (потому что Путин экспроприировал все в своих и своего круга интересах), то по крайней мере отмстив многим, показав на их место у параши.
И, конечно, можно теперь сетовать на близорукость провинциальных людей, живут ли они на Среднем Западе, или в русской провинции или в тех же столичных городах, но только видели по ящику, как и по каким каналом потекло народное добро в коробки из-под обуви, но они выбрали Трампа, которые обещал осушить Вашингтонское болото, Нетаньяху, который обещает отдать поселенцам земли этих недолюдей-палестинцев, или Путина, который, рассказывая плохо сложенные сказки про Владимира Святого и крещение Руси, доказывал, что и они имеют право смотреть на всех сверху вниз, потому что он аккумулировал всю силу и теперь исправит то, что было опорочено.
Да, кто-то отметит, что это были фальшивые фейерверки, что огней было много, но шерсти и смысла мало. Что для управления, а тем более изменения государства нужны качества, которых изначально не было ни у Путина, ни у Трампа, что им не удастся постелить себе соломку, ибо когда они начнут падать, это будет очень больно. Но кроме этого – не будет ничего. Никакой справедливости, никакой осушки вашингтонских болот, никакого наказания виновных, а просто еще одна ширма, за которой уже другие люди пилят гири.
В лесу раздавался топор дровосека. Вы слышите этот звук? Больше ничего и не будет. То есть рано или поздно кончится война, кончится эпоха репрессий, и совсем другие люди явятся в белых одеждах спасителей, но никого кроме себя не спасут.
