Это мой комментарий к видео, которое несколько дней назад, поздним вечером я снял на территории Гарвардского университета. И называется это видео «Гарвард чужими глазами». Потому что это рассказ не о том Гарварде, который я знал, который сыграл в моей жизни немалую роль. Мы несколько лет жили неподалёку, очень часто бывали в гарвардском Дэвис центре, который дал мне деньги на исследовательскую работу, но я не буду рассказывать об этом.
Лишь упомяну, что приехал сюда первый раз более 25 лет назад, чтобы прочесть здесь лекцию. За пару лет до этого я защитил докторскую диссертацию по социологии литературы, и профессор этого университета, внимательно следящая за российской культурной жизни, Света Бойм, ставшая впоследствии моей приятельницей, позвала прочесть здесь лекцию.
Но мой рассказ будет не о нашей здесь жизни или работе, я постарался увидеть Гарвард глазами, которые его никогда раньше не видели и не имеют никаких особых воспоминаний. Как важный симптом, я ни разу не упомянул здесь свою жену, хотя она, пока я ходил с камерой, ожидала меня за каждым поворотом. Но ее не будет, это будет рассказ о том, как, возможно, видит Гарвард человек впервые и никак, ни крупицей души – в отличие от меня — ему не обязан.
Об этом мой рассказ, об этом это двадцатиминутное видео, как на близкое смотреть далекими глазами, упускающими лишние и личные подробностии..
Продолжая тестировать камеру, проверил ее, наконец, на том, что было главным моим фотографическим делом без малого четверть века — на портретах бездомных. Что сказать — снимает. Конечно, сама по себе камера и хуже, и проще, и неудобнее моей старой камеры, но новой я могу пользоваться без зазрения совести, старой — нет.
Я, возможно, напишу обзор на свою новую камеру, потому что у меня от нее ощущение совершенно не такое, как у тех авторов технообзоров или восторженных видеоблогеров, что воспевали эту камеру год назад, когда она только вышла. Кстати, подорожав на двести баксов. Но характерно, что на волне хайпа, когда на этом можно было заработать или просто привлечь внимание, писали многие, так как получили ее либо от производителя, либо от владельцев магазинов, чтобы взволновать покупателей. А вот спустя год никто о ней не пишет, что означает, что никто из авторов тех обзоров ее себе не оставил, использовал лишь за рекламную неделю, а не для того, чтобы и делать то, что камера умеет — снимать.
Я же решил ее оставить, хотя, повторю, она хуже, неудобнее, имеет минимальное число настроек, что для профессиональной работы делает ее сомнительным приобретением. Разве что цвет и характер видео в ней действительно лучше, чем у моей Sony. Я всегда подсмеивался над всеми этими разговорами про уникальный цвет камеры прямо из коробки, потому что настроить практически любой цвет — дело техники и навыков. Но то, что изображение Sony отчетливо более цифровое, чем у этой малышки Sigma bf, в этом я убедился. В том числе пытаясь совместить изображения с двух камер в монтажной программе, это оказалось непросто, и идеала я до сих не достиг. Но все равно буду использовать Сигму как вторую камеру, потому что Sony a7c я продал в режиме trade-in.
Что же касается съемки бездомных, то я давно убедился, что мне почти все равно, на что снимать. Когда я начинал, я снимал на различные цифровые мыльницы, и эти изображения потом показывал на выставках в России и Америке. То есть трехкопеечная камера, как Sony Cyber-shot Dsc-v1 с объективом от Carl Zeiss и всего 5 мегапикселями, позволяла делать тоже (или почти тоже), что камеры за несколько тысяч. И, следовательно, даже такая минималистская камера как Sigma bf вполне подойдёт для своих задач. Да, у нее нет матричной стабилизации, у неё нет механического затвора, у неё вообще почти ничего нет, но снимать ею можно, снимал же Гран Борис (он же Боря Кудряков) в начале 70-х на Смену, к которой приделывал собственноручно изготовленные объективы из картона и бумаги, получая за это западные премии. Да, при серийной съёмке моя старушка Sony a7 IV промахивается раз из десяти, Sigma не в фокусе — три четверти серии. Но я могу уменьшить выдержку и мне довольно одного кондиционного снимка.
А если возвращаться к бездомным — то они такая константа. Люди меняются, лишь единицы переживают несколько сезонов, в том числе зиму. Но ведут себя так же: добродушны, приходят в восторг, когда я говорю, что из России (это моя Танька была из Бостона и стеснялась корней с путинским переливом), я предпочитаю не уклоняться, хотя иногда очень хочется.
И все-также попадаются очень игровые персонажи, посмотрите на предпоследнего молодого человека возле мусорных баков. Думаете, я его нашел ковыряющимся в мусоре? Ничего подобного, увидев, что я даю доллар за позирование его товарищам, он страшно обрадовался и потащил меня к мусорке. Открыл дверцы, нагнулся, принял позу, типа, страдальца, и стал позировать. Увы, никакого страдания у него не получилось, какой-то юный Печерин, страдающий интеллектуально от несовершенства мира. Но ему нравилась эта роль, и я ее запечатлел.
Это значит, что он еще не потерял социальные свойства, что его вполне беззаботное лицо и демонстрирует; время еще не нарисовало на нем историю страданий, которую и пытается прочесть моя камера. И читает, читает, чтобы не испытывал в этот момент фотограф, переселяющийся в густую чащу морщин, пигментных пятен и других знаков времени. Хотя сам может испытывать то же самое, да и испытывает, что скрывать.
Продолжая тестировать камеру, в том числе с самой тупой целью — понять, могу ли я на нее снимать и вообще снимать (так как на старую камеру, которая у меня ассоциируется с моей Танькой, я снимать, увы не могу). Дождался, когда солнце сядет, и поехал: не так и далеко, до городка, в котором мы когда-то жили — Олстон, а затем по Бикон-стрит до середины Бруклайна. А потом прогулялся по Гарвард-стрит. Останавливался где видел что-то примечательное, потому что в темноте совсем другие охотничьи навыки, надо искать контрастный свет, комбинацию огней и темноты, что я и сделал.
Снимал по большей части с обыкновенной выдержкой, но и иногда, чтобы показать движение, выдержку увеличивал, и тогда все, что движется, превращалось в цветовое пятно, размываясь в зависимости от скорости движения.
А снимать в темноте мне в Америке всегда нравилось больше, в том числе потому, что не видна на самом деле убогость протестантского обихода. Так в России мне легче было смотреть вокруг зимой, когда снег скрывал хрестоматийную русскую неприбранность, а здесь вместо снега — темнота, как тупо шутили когда-то: темнота — друг молодежи. О молодости я все время помню, она постоянно со мной и никуда уже не денется, ну а пока настоящее — далеко не центральный Бостон, но и не такой Сестрорецк, в котором я живу.
Я решил сделать еще несколько публикаций моих фотографий новой камерой Sigma bf, которую я формально тестирую, но с большой вероятностью оставлю себе. Несколько дней назад я увидел сквозь свое грязное стекло живописный закат (стекло грязное, потому что помыть изнутри его не проблема, что и делается порой, а вот вымыть третью раму снаружи можно только при навыках скалолазания, или на специальном подъемнике, что менеджмент делает раз в лет пять, но грязь и пыль живут в другом темпе).
Короче, увидел небо в живописных разводах, схватил камеру и вышел. В принципе я сделал шагов тридцать, вряд ли больше, перешел улицу и миновал один дом, а около моста через хайвей по имени Mass Pike, я и сделал несколько снимков неба, дороги, собора на той стороне, тупик улицы в далеке, но и свой дом заодно. На заставке, где лес дремучий, это вид из моей спальни. Через такое же немытое стекло. Вот, собственно, и все.
Наш с Танькой одноклассник, всю жизнь близкий нам человек, недавно сказал в конце нашего разговора, что, когда я пошел по второму кругу в писаниях про Таньку, возникло стойкое ощущение, что я сошел с ума или схожу. Я посмеялся, сказав, что продолжаю быть настолько рациональным, для некоторых – избыточно рациональным, со всем возможным тщанием ищущим формулы соответствия для все вокруг просто по инерции и привычке, что, типа, добавить нотку расстроенного пианино было бы, возможно, не лишним.
Но потом начал думать, и понял, что мой ответ был неверным. Да, то, что касается рациональности сознания – все примерно так. Но ведь наш мозг состоит из рациональной и эмоциональной части, и как уже давно доказали американские неврологи, исследую разные реакции на сложные проблемы: эмоциональное практически не подвержено доводам разума. Так что та моя часть, которая заведует эмоциями – просто не слышит ту часть, которая якобы все понимает и всему находит (или ищет) свое место. То есть можно оставаться вроде как умственно отчетливым и сойти с ума, потому что это другая, сепаратная часть нашего я, глухая к доводам разума.
Наверное, сказанное одноклассником внесло нотку озабоченности, и в разговоре со своей давней подругой, монахиней православного монастыря в американском Джорданвилле, я рассказал об этом разговоре, на что она, даром что служительница культа, но очень отчётливый в своих суждениях собеседник, сказала, что все это ерунда – ни с какого ума я не сошел. И вообще мне не надо общаться ни психиатром, ни с психотерапевтом, давно надо перестать пить колеса, я в полной норме. Но мое деление способностей на рациональную и эмоциональную часть, которую в просторечии зовут душой, справедливо. И то, что я продолжаю писать о Таньке – это нормально, я продолжаю с ней разговор, но вот зачем я делаю это публично, она не понимает, может быть, потому что сама публичности сторонится как болезни.
Вот я и стал думать, почему я не просто пишу о Таньке, а выставлю все свое исподнее на обозрение, вою как волк, потерявший свою подружку на луну. Самое первое и естественное предположение, что я так выцыганиваю сочувствие, безусловно справедливо. Но не главное, потому что без публичности не происходит ее, Танькина, объективация, она не возвращается: она там же, где находится, когда я прохожу по коридору мимо ее портрета, порой трогаю его рукой и что-то говорю, типа, девочка моя, маленькая. Но я при этом испытываю отдаленную, тупую уже боль, а когда я делаю это публично, я вчиняю себе такую вину, такое раскаленное раскаянье и самобичевание, что Танька возвращается, может быть, из бабского любопытства, она становится почти реальной, она там, в облаках этой кучевой боли. И мой эмоциональный эксгибиционизм – становится единственным инструментом, позволяющим вызволить ее хоть на краткий миг из плена небытия, и пусть не подержать за руку, но ощутить ее почти как живую.
До Танькиной смерти я практически вообще не писал ничего о себе, здесь разговаривала моя рациональная часть, а эмоциональная была мне предельно неинтересна, она не содержала таких проблем, которые требовали срочного выхода на сцену. То есть моя эмоциональная часть была мне без надобности, не требовала проявления этой фотопленки или кинопленки, она просто была и все.
Но Танькин уход все изменил. Я вот тут по причине того, что все-таки купил ту красивую и странную и неудобную камеру, о которой уже писал, потому что на старую, прекрасную и точно технически более совершенную я снимать просто не могу. Она ассоциируется у меня с Танькой, которая ездила со мной во все мои путешествия по поиску бездомных по всей Америке, присутствовала при большинстве съёмок, плюс я фотографировал и ее. И теперь единственное, что могу с этой камерой делать, это использовать ее для съёмки видеоблога.
Короче, купил камеру, тут же потянув за ниточку, кончик которой прозревал: надо же оправдать ее перед самим собой. Потому что мне больше не перед кем держать ответ, и сначала просто вечером прошел вокруг дома и снял его. Через пару дней сделал круг пошире, поснимав закат и местные красоты в ближайшей округе. А еще через пару дней, сделав над собой усилие, поехал в сторону центра, но не в даунтаун Бостон, куда пока без Таньки ездить еще не могу, но чуть поближе к цивилизации, проехав, кому это что-то говорит по Бикон-стрит, от Олстона до середины Бруклайна.
И снимал совершенно нормально, никакой связи между новой камерой и Танькой нет, я просто фотографировал. Другое дело как отзывались во мне те улицы, по которым мы ходили вместе, на купюрах которых в виде водяных знаков навсегда впечатан ее образ. С этим я поделать ничего не мог. Но чувство раскаянья была тупое, отдаленное, то есть это было невнятное ощущение и непонимание, почему я жив, а ее нет. То есть я понимал, что это не совсем так, я тоже уже умер, и эта жизнь после смерти, поэтому она такая странная на привкус, будто чашка вымыта и пустая, а отдаленный запах лимона или запиваемого лекарства еще есть.
Самое смешное, что я не могу решиться показать эти фотографии, потому что это радикально противоречит моему представлению о цели: красота давно присвоена массовой культурой, которая завладела ею, потому что на ней легко делать деньги. Красивые женщины, вещи или пейзажи, это часть обманных уловок, с помощью который рынок продаёт простакам иллюзию. Я прекрасно знаю место безобразного (вернее, того, что считается некрасивым) в этом мире, но это знает моя рациональная сущность, а моя эмоциональная часть, в которой я возможно уже сошел с ума или схожу прямо сейчас, у нее нет моих перфектологических стандартов, ей вообще на все по барабану. Ей просто больно, обидно, горько, и она берет хлеб с чужой руки и лижет ее в ответ.
