Даже при анализе, казалось бы, несложной ситуации с российскими выборами в Думу, практически все аналитики-релоканты оказались неспособны выйти из жесткого объятия ложных мифов. Вне зависимости от того, исходили ли они из явки и количестве проголосовавших за Единую России из официальных данных о примерно 58 процентов того и другого. Или из данных по методике Шпилькина-Кислинга, которые привела «Новая газета в Европе», что за партию власти проголосовали на самом деле в 1.7 раза меньше — 34 процента: сам анализ этих цифр не отличается между собой.
Дышащая на ладан путинская система нарисовала, сфальсифицировала все, что могла, не допустила до выборов ни одного независимого депутата (только по ошибке Яблоко в Новгороде); она не может позволить себе даже далекую от реальности цифру с отдаленным отзвуком достоверности, потому что боится всего и на всякий случай перестраховывается.
Ну, хорошо, но ведь 34 реально проголосовавших за Едро появились тоже не с неба, это значит, что на большой части избирательных участков считали бюллетени довольно честно, значит, полученные Едром 34 процента — это вполне реальная цифра, к которой могла — при невероятной удаче — приблизиться партия Яблоко, аккумулирующая несомненно существующие антивоенные настроения. Но ведь и 34 процента — это не такой плохой результат, пусть Мерц в Германии или республиканцы Трампа получат столько в ноябре, и первый, и второй были бы на вершине чужого счастья.
Но все как один аналитики-релоканты ограничивают себя контурами мифа — за войну в России один Путин, плюс — далеко не полностью его окружение и репрессивный аппарат, а всех остальных смогли запугать или вынудить голосовать за Едро, как бы это ни было людям противно.
А почему не предположить, что среди этих 34 процентов есть те, кто, устав от войны, все равно ее поддерживает не из-за страха репрессий, не из желания выслужиться и не из-за имперских комплексов, а потому что считают войну вполне справедливой? Почему же ни одному аналитику-релоканту не пришло в голову проанализировать и такую страту? Людей, которые на войне не наживаются, ничего от нее не имеют, но полагают, что война за земли, которые несколько веков принадлежали России, а потом в результате суматохи перестройки перешли Украине, с чем они — не согласны и считают, что воевать за свое — осмысленно, вполне себе справедливо, даже если война утомила и вообще ужасна.
Да, война ужасна, и начинать ее, длить и строить на ней политику — вообще-то преступление (такое же как репрессии, тем более, что война вышла именно из репрессий и является их продолжением). Но все равно, почему это политическое действие-мотивация выпадает, как монетка из штанов, почему вообще такой взгляд полностью отсутствует среди аналитических разборов прошедших выборов? Да потому, что нельзя даже на один градус усомниться в том, что война Путина — это война сумасшедшего и давно спятившего злобного старикана, которому не жалко молодых мужчин, потому что у него дочки, у самого не стоит, а душа — черствее чернослива. Зачем обижать украинцев, ведь такое предположение, по крайней мере, вносит легкий диссонанс в представление об Украине, как полюсе нежного добра, всеми силами души и тела противостоящего силам кромешного зла?
Но как же быть с честностью и объективностью в рамках анализа? Вы можете не соглашаться, что весомая часть российских избирателей без выламывания рук, в общем и целом, согласна с причинами этой ужасной войны. Потому что война — может быть ужасной, кровавой, жестокой, но не упрощайте все до такой степени, чтобы не видеть, как у ее сторонников есть свои представления о справедливости.
Да, эти представления расходятся с международным правом. Так война и есть нарушение международного права во плоти, но ведь речь идет даже не об оправдании войны (вполне можно войну осуждать, а причины ее проведения анализировать честно и без подтасовок).
Но не могут либералы-релоканты быть честными, вся их политическая позиция держится на том, что они существуют только в рамках своего идеологического мифа о том, что война Путина — это война одного человека ради удержания власти, а все остальное общество запугано, распропагандировано, сбито с толку. Потому что, если это не так, надо говорить о позиции Украины, в которой есть свои светлые, но и темные стороны. В частности, национализм, ненависть к русской культуре и русскому языку, возникшие до войны как недобросовестная конкуренция. Или их интерпретация этой войны, как войны русских против украинцев, а, не, например, за спорные территории. Но нельзя искать на солнца пятна. Какие еще спорные территории. Тогда картина будет отличаться от пропагандистского упрощения, в ней не будет такой простоты, такой детской непосредственности: когда на одной стороне чумазые и беспощадное орки, а на другой свободный и чистый как слеза свободолюбивый народ, олицетворяющий полновесное добро.
И отказаться от столь идеологизированного мифа аналитики-релоканты никак не могут. Им заказывают аналитику, внутри которой ажурная решетка пропаганды вокруг сада-огорода, или не ажурная, а дежурная, и вполне себе хамская, но все равно пропаганда, потому что стоит изначально на фундаменте упрощения.
Даже не важно почему. Потому ли, что европейские аналитические центры и фонды заказывают только остроумную аналитику на толстой пропагандисткой подошве? Потому и картина, когда победа Украины равна поражению путинской диктатуры, единственно верная; хотя просто если сравнивать столь разные вещи, разве можно предполагать их идентичность? Не равна победа Украины поражению Путина — это две разные команды, и играют они в разные игры. Поражение Путина — воздаяние Путину за его преступления. Победа Украины — победа ненависти к русским. Пусть считают, что это одно и то же, Каспаров и те, кому нужно, чтобы война длилась и длилась, а любой, кто с той российской стороны, заведомо — ничтожное быдло, не имеющий ни прав на свое мнение, ни тем более своей какой-никакой правды. И, конечно, не имеет будущего, по крайней мере в той России после Путина, о которой якобы все аналитики-релоканты мечтают, вот только в ней ни им, и никому другому пожить не удастся. Потому что это умозрительная схема, построенная на неверных и ужасно упрощенных идеологемах, в которых тот, кто не снами, тот против нас.
Ибо правда одна, а признать существование разных правд, значит, остаться на коврике у двери с пустой сухой миской с поблескивающим тусклым дном, в которую ничья неведомая рука не нальет молочка или жидкого супа. 58% таким образом ничем не отличаются от 34, потому что работают на одно и то же уравнение: у врагов не может быть даже отдаленной надежды на понимание. Нет, прокляты и символически уже убиты. На одной стороне хитрые и жадные карьеристы и коррупционеры, всеми силами держащиеся за власть, а на другой суровые и честные бойцы с коррупцией и вообще всей и всяческой неправдой и нечистью, бескорыстные и чистые как слеза. Другой правды от них уже никто не добьется. Ни бог, ни царь и ни герой. Да и они — и царь, и герой — сами все в цветах наших футболок, за нашу команду, потому что знают, кто в результате победит. Кому поднимут руку, которой он не бил. Они.
Хотя я собирался дать просто кое-какие пояснения к идее, которая имеет отношение к показываемым сегодня фотографиям, я начну с того банального наблюдения, что все практически моральные или духовные понятия в основном материальны. Говорят о чистых или грязных помыслах, высоком и низком поступке, холодной или пылающей душе, потому что хотят точнее обозначить предмет, а он обозначается именно материальным, символически понятым, но все равно изначально материальным, физическим.
Именно поэтому я решил показать фотографии, демонстрирующим духовное в такой простой фигуре как круг. Про круг даже не нужно уточнений, самая идея круга — духовно осмысленная, в нем нет конца, но есть завершение, нет, начала, но сама идея круга моментально обозначает и движение вверх, и попытку увидеть что-то целиком. Типа, воспарить.
Мы говорим, давай, закругляйся, что значит — заканчивай. То есть стремись соединить начало и конец в единое целое, стремись к завершенности. Петров-Водкин со своей «Смертью комиссара» просто взял круговую, сферическую перспективу, и в ней жизнь и смерть оказались планетарного масштаба, хотя это всего лишь круг, не более того.
Я уже показывал свой городок в его ближайших окрестностях ночью, именно потому, что днем он кажется мне вполне убогим и тривиальным, а ночь, гаснущий, выключаемый свет наполняет все смыслом, которого изначально может и не быть.
Вчера я вышел из дома за минут пятнадцать до заката, но взял с собой объектив, который вписывает в круг все, что видит. Вообще искать духовное в Америке нетрудно, если вы присмотритесь к моим фотографиям, то на ближнем или дальнем плане почти всегда видна то какая-то церковь, то шпиль, собор, церковная ограда, кладбище, которые и в самом центре города и везде, на каждом шагу. Но идея круга, которая просто заключена в форме, в которую объектив вписывает любое, находит небо, высоту, планетарность, сферичность просто в любом объекте.
Я начал от своего дома, и показал, как край крыши, закругляясь в небе, несет сообщение о нем, не в метеорологическом или художественном смысле, а в том, который вкладывает в него духовный поиск.
Я не только не церковный человек, но и неверующий, что не означает, что для меня духовный поиск — тщета, я слишком долго жил в среде, православной до диссидентства, то есть избыточно духовной, и полон индуцированного уважения к чужой вере. Моя подружка — православная монахиня в up-state New-York, говорит, что я — анонимный христианин; что это такое я не знаю, но она не ограничивается констатацией, но и мягко доказывает это, говоря, что мои страдания по Таньке отчетливо делают меня мягче: ты даже путиноидов жалеешь, с легким упреком говорит она мне, намекая, что сама, возможно, совсем-совсем относится к ним иначе.
Да, Танька меня, конечно, меняет, но я еще могу быть очень и очень жестким, что не мешает мне видеть просто духовное в таком элементарном приеме как круг. Ничего больше не нужно. Только вписать пейзаж в круг, и из него начинается сочиться смысл. Круг не навязывает этот смысл, он его высвобождает.
Я специально в середине оставил несколько фотографий, сделанных не в сферической, а в линейной перспективе, и это просто фотографии: а стоит тоже самое вписать в круг, и у изображения появляется идея завершенности и глубины (еще одна физическая категория, рифмующаяся с духовным). Разная при выпуклости и вогнутости, в одном случае появляется идея внешнего, на которое появляется возможность взглянутьсо стороны. В другом, напротив: внутреннего, вписанного в круг. Заглянуть внутрь, типа, в душу.
Более того, я ближе к концу показываю, что идея круга может преобразить даже витрину обыкновенной лавки. Любой. Или рекламы кинотеатра, который у нас в городе зовется с удивительной простотой: Cinema. Раз, и в этой или другой витрине появляется дополнительный смысл. Потому что духовное — это всегда материальное. Я знаю одного писателя-скрипача (может, и вы его знаете), который очень давно написал книгу о великих скрипачах-виртуозах, и их талант вывел из мелкой моторики, из физиологических способностей к координации пальцев и вообще мышечных сокращений, такой же, только иначе проявляемой, как у боксера. То есть скрипач, великий виртуоз и так далее — это не какой-то мистический талант, а лишь физиология и бесконечные повторения-репетиция, и это наблюдение способствует скромности и более глубокому пониманию.
Поэтому и круг тоже, при всей, казалось бы, механистичности выписывания в круг любого объекта, навязывает нам идеи, которые стремятся к сферическому, планетарному началу, хотя буквально механистичны и материальны.
Но поверьте: если бы я показал (и если еще покажу) свой городок не ночью, и не на закате, и не вписанным в круг, а в самой что ни на есть убогой прямолинейности, то именно эту прямолинейность вы и увидите, никак не больше.
Я гулял сколько-то там до заката, потом пока солнце садилось, окрашивая все в уникальный цвет умирающего дня, и не только использовал объектив, все вписывающий в круговую панораму, но и цвет и свет, отличающийся от будничного и привычного. Я начал около своего дома, снимая крыши и небо, и вернулся к нему, показывая его с разных сторон, когда он то напоминал римский Коллизей и не столько цветом, сколько именно вписанностью в круг. То круглый цирк Чинизелли на Фонтанке у Инженерного замка. Или сам Михайловский замок.
А потом немного даже наш чудесный сад вокруг дома, который нам с Танькой всегда напоминал церковные декорации.
Мы еще на втором курсе поехали на экскурсию в Псково-Печерский монастырь, где в первый раз увидели эту специфическую красочную культуру организации малого цветового пространства, как транскрипции Рая. Потом, каждое лето живя в Усть-Нарве, ездили в недалекие путешествия, обязательно заезжая в Пюхтицкий женский монастырь, и его красочная мелкокалиберность, игрушечность запомнилась также как фордовский конвейер. И вот я сегодня сделал несколько кадров нашего столь же игрушечного парка, с одной дорожкой и клумбами и фонарями по обе ее стороны, окружающей дом по типу ожерелья, и опять вспомнил свою Таньку, которая на втором курсе поехала на экскурсию в Печерский монастырь в ужасно коротком синем ситцевом платьице в белый горошек, показывающем ножки и чуть ли не трусы (по крайней мере, когда она нагибалась).
И пока я писал этот текст, мне вдруг один раз показалось, что она сидит где-то в углу пригорюнившись и молча чего-то ждёт, ведь я всегда все показывал ей первой. И когда мне пришла идея круга, я тоже думал ей показать и рассказать, как придумал купить этот объектив, чтобы снять все вокруг, но где там, никаким кругом ее обратно не заманишь, значит, буду рассказывать тем, кто хочет и может слушать.
Вчера вечером, когда стемнело, я поехал в Веллесли, в район Ривер стрит, где мы с Танькой жили в начале десятых годов. На этой самой Ривер стрит, там, где она соединяется с Вашингтон стрит. И буквально в десяти метрах от воды.
Со стороны реки домов вообще не было, а на противоположной стороне от дороги стоял наш двухэтажный дом, буквально угловой, рядом с одним модным журналистским рестораном Папарацци. Куда мы ходили редко, он был дорогой. Зато напротив была пиццерия, которую держали симпатичные молодые албанцы, узнавшие, что я бывал в Сербии, где полюбил ракию, и всегда угощавшие меня рюмкой ракии, когда я заходил к ним.
Вообще-то я не совсем из тех, кто готов выпить рюмку виноградной водки в любой час дня, думаю, и заходил я к ним не так часто, но то, что они наливали мне ракию из какой-то огромной бутыли, я запомнил.
Я поехал в Веллесли не из ностальгических воспоминаний, хотя мы там жили года три-четыре, к нам туда приезжал Миша Шейнкер с женой Ирой из Москвы с парой своих нью-йоркских друзей. И вообще это была какая-то странная часть нашей жизни. По крайней мере, такой она кажется, если смотреть на неё из сегодняшнего времени, я почти ничего о ней не помню. Вернее, я помню буквально все, но не все теперь понимаю, это была какая-то середина жизни,
Танька только-только оправилась после своего первого рака, вроде было все хорошо, но в России один за другим умерли наши друзья, в самом начале века — Витька Кривулин, еще до отъезда, потом Дима Пригов, через год Алик Сидоров. Нет, еще оставались Миша Шейнкер, Левка Рубинштейн, в Питере Валера Зеленский, Боря Останин, но вот это ощущение стирающей пустоты — оно как-то соединялось с ощущением пустоты в душе.
Я, как всегда, был чем-то занят, как обычно что-то писал, фотографировал, как раз по совету Алика Сидорова купил себе камеру Canon 5D с каким-то зум-объективом, и вроде не было ощущения конца жизни, которое есть у меня сейчас. Но и понимания того, что это была за жизнь, как мы жили после смерти наших близких друзей — я не вполне помню. Жили как-то.
Так как это очень живописный район, то мы много гуляли, буквально напротив дома был один из водопадов Чарльз Ривер, он был просто около моста, по которому проходила Вашингтон стрит, одна из улиц Бостонского марафона. И, кстати, когда братья Царнаевы взорвали марафон в Бостоне, мы в тот день тоже выходили из дома поглазеть на бегунов и покричать им в виде поддержки какие-то слова.
Но в обычные дни мы много гуляли, выше по реке, но буквально в зоне видимости из окна моей спальни была еще одна система водопадов и плотина, вполне живописная. И когда вчера вечером мне, как часто теперь, стало совсем одиноко, я представил, что на самом деле никогда не был в районе водопадов ночью и уж точно в темноте их никогда не фотографировал. В ту пору я фотографировал только бездомных, и, если бы мне кто-то сказал, что настанет такая пора, и я буду фотографировать водопады, я бы не поверил. Потому что для меня снимать пейзажные красоты — это было стать совершенно другим, и я никогда этого не делал. Не делал бы до сих пор, но слишком много воды с тех пор утекло, и мне надо как-то занимать себя, и я снимаю то, что раньше мне снимать было западло. А теперь терять больше нечего, почему бы и нет.
Вообще этот город Веллесли был вполне знаменитый, здесь находился первый колледж для девочек, который пригласил преподавать только приехавшего в Америку Набокова, в этом же колледже спустя эпоху училась Хиллари Клинтон, потому что женский колледж стал с тех пор знаменитым. Мы это все знали, даже собирались съездить посмотреть на него, но так и не собрались.
И вот вчера ночью я поехал, чтобы в темноте, как я теперь люблю, поснимать водопады в Веллесли, в двух шагах возле нашего дома, в котором мы тогда жили, и я прекрасно помнил, как здесь все устроено, куда поставить машину, куда и как идти, здесь все было измерено нашими шагами. Но только не ночью, в темноте, а лишь днем. Но я помнил, что надо идти к большому (относительно, конечно) водопаду по другой стороне реки, не той, где стоял наш дом, а по противоположной, там были живописные виды, должно было быть много разноцветных отсветов в воде, что мне сегодня интересно попробовать запечатлеть. Что я и сделал.
Прошел, как мы ходили пятнадцать лет назад по противоположному брегу реки Чарльз, поснимал у моста, прошел по самому берегу и густым кустам до водопадов, перешел реку по мосту, поснимал с другой стороны. И вернулся по Ривер стрит назад, где на парковке ресторана Папарацци я оставил свою машину.
Я снимал и, конечно, думал о своей Таньке, но как теперь чаще всего не с острой болью, а с тупой. То есть с болью, но без мысли. Снимал, что было не всегда просто, потому что в темноте камере не так легко отыскать точку для фокуса, но, когда получалось, я понимал, что кадр, скорее всего, будет вполне кондиционным. Но я не думал, например, о том, что Танька, наверное, бы очень удивилась, если бы узнала, что я начал фотографировать красоты природы, пейзажи, пусть и ночью. Все равно: я и красота — вряд ли она бы сразу поняла, как я дошел до такой жизни, что снимаю все то же, что снимает все человечество. Потому что все человечество всегда снимало красоту, а я бездомных, а в России еще помойки, но это было, пока у меня была Танька. А когда ее не стало, я тоже стал снимать красоту, потому что мне больше нечего терять.
Вот об этом я не то, что думал, пока пробирался с камерой и штативом по противоположному берегу Чарльз Ривер, но и, наверное, думал. Сделал круг, снимая у каждой бухты на берегу реки, сам водопад оказался без подсвета, ни огонька, я сам видел лишь какие-то детали, бился минут пять, но камера скользила по ушедшему в несознанку потоку шумной, но растворенной в темноте воды, и признал поражение. Потом взобрался на холм в районе улицы Седер и спустился вниз по Ривер стрит к нашему дому.
Это давно не наш дом, хотя я снял его на одной из последних фоток, мы жили здесь 13-15 лет назад, этот период у меня почему-то в тумане. Я все вроде помню, но ничего не понимаю: что это была за жизнь. Да, мы жили здесь, в Веллесли, на берегу Чарльз Ривер, два водопада дымились, курились мелкими брызгами, и это было видно из нашего окна, выходившего на Ривер стрит. Мы жили в этом доме вдвоем с Танькой, а теперь я живу один, совсем в другом доме, в котором мы тоже жили вместе, но уже в другую эпоху. Совсем другую. На языке цитата о невозможности сравнения живущего и нет, но и цитаты остались позади.
Съездил в даунтаун Бостон, поснимал бездомных в парке Boston Common и в округе. Новая камера зовет как полковая труба, пересиливая неизбежные побочные страдания из-за того, что я еду туда, куда ездил только со своей Танькой. Оправдание покупки – дополнительный мотор. Как пишут на Тесле: dual motor.
Более того, взял с собой карманную камеру, чтобы попутно снимать и видео, фиксируя как я договариваюсь о разрешении снимать с каждым конкретным человеком, как вообще все это выглядит. Кое-что получилось, кое-что нет. Рук две, активная одна, получается, что я в одной руке должен держать две камеры, и следовательно, саму процедуру съёмки я запечатлеть нормально не смог. Потому что при фотографировании держу камеру двумя руками, у нее же нет ни видоискателя, ни поворотного экрана, а на солнце я должен втыкать лицо в экран, и в этот момент моя карманная камера тупо смотрит в землю или в бок, но точно не на объект. Звук записывается, но как раз самое интересное, как я получаю согласие на снимок, а потом расплачиваюсь, идет в мусорное ведро.
Поэтому я пока выставляю только фотки, а с видео еще позанимаюсь, и, если получится более-менее кондиционно, прикреплю в зарезервированном первом комментарии. Так как я собираю урожай широким хватом, как клюкву на болоте, я далеко не всегда знаю, бездомный ли передо мной или просто прохожий с удивлением от жизни в лице, потому что и бездомные очень часто ходят с наушниками на голове и одеты вполне прилично. Потом по лицу становится понятно, скрыта ли история социальным забором, но есть еще одно мнемоническое правило: если человек берет доллар в качестве гонорара, он – почти наверняка бездомный, в противном случае следует отказ.
Как всегда, в Boston Common я снимаю своих бывших коллег-экскурсоводов, и вообще тех, кто выбивается из строки обыденности: снял паркового рейнджера, полицейского (он из всех самый нормальный, если вы понимаете, о чем я), снял участников политической манифестации, плакаты которых вместе с голосом в мегафоне боролись с Трампом и Израилем. В принципе я с ними, но у этих ребят тоже весьма специфическая внешность, они как бы из той же колоды, только этого еще не знают и как бы на марше.
Ну а в самом конце журавлиного выводка – просто фотки тех, в ком я сразу не распознал норму, но от гонорара они отказались, а еще двое просто сами подошли и попросили их сфотографировать, а потом прислать снимок на почту, что я и сделал. Был еще странный японец, если я правильно его идентифицировал (меня еще двадцать лет назад кузина учила определять японцев от китайцев или тайцев: если похож на нашего казаха – почти наверняка японец). Короче тот, в ком я заподозрил гражданина той страны, которая всю жизнь снабжает меня камерами, фотографироваться согласился, но затем попросил мою камеру и попытался снять меня самого алаверды. Но моя SigmaBF просто так кому угодно в руки не дается. Поэтому он снял один расфокус, но старался вполне по-японски (смешно, если я ошибся).
Я почти все время снимаю, потому что у меня просто нет другого выхода, меня гложет сомнение: не сказал ли я уже все, что хотел по поводу политики, войны в Украине и проблем с либералами-релокантами? Я же не на злобу дня пишу, я пытаюсь формулировать то, что никто не сказал и, скорее всего, не скажет, и то, что я сам должен облечь в формулу различения, ибо точно также нуждаюсь в этой процедуре. А таких вещей не так и много, по крайней мере, в рамках моего кругозора, а он такой, какой есть. Это про свою Таньку, которую меня просят оставить в покое, я могу повторять и твердить одно и тоже, но на разные лады. Политика проще и беднее образа одной ушедшей навсегда женщины, с чем я не могу смириться и, наверное, уже не смирюсь.
Да, она мучает только меня, а война и бульдожья хватка диктатуры упрощения, волнами распространяющей стремление все таким образом поглотить, превращает в конформиста с разными знаками если не всех, то многих. Согласие на редукцию, на подмену сложного простым это куда более сильный инстинкт, чем еда или секс, потому что он рифмуется с возможностью выжить, а уж здесь на компромисс идет каждый второй. Даже если он об этом не догадывается.
Сказать, что я думаю о Таньке 24 часа в сутки, будет преувеличением. Мне удается отстроиться, например, когда я фотографирую, если не делаю это там, где мы были вместе, а таких мест, увы, мало. Но я не случайно вцепился в новую камеру, она меня отвлекает, заставляет переключать внимание, хотя ненадолго. Вот я еду на днях по Вашингтон стрит в Олстоне, где мы когда-то жили пару лет, и мне на глаза попадется вывеска ирландского бара Irish. Baileys, и у меня мысль начинает движение. Я думаю, если ко мне когда-нибудь приедет одна наша подружка, еще по андеграундным временам, самая близкая мне сегодня, то мне ее нужно будет развлекать и так как она из Лондона, повести вот в этот бар, который совершенно необязательно хорош. Помню мы Танькой однажды пошли не в ирландский, а типично американский бар, причем специально, чтобы поесть знаменитых американских стейков. Заказали: я с кровью (Rare), Таньке – medium, чем-то запивали. Я взял в рот кусок и тут же выплюнул и попросил дожарить, Танька покорно все жевала с легкой гримаской отвращения: есть это было можно, но очень-то не хотелось. Абсолютно безвкусное мясо, ни тебе маринада, ни перца, а перец со стола – будто пеплом посыпаешь. Да, если бы ты так готовила, я бы с тобой еще тогда развелся, Танька покивала, допили что пили и оставили собачкам на разгон души. И тут же, будто кто-то открыл боковой шлюз, на меня нахлынули воспоминания, как мы в студенческую пору шлялись по пивным барам рядом с Невским, чаще всего в Жигулях на Владимирском, в Стеньке Разине (наше наименование, вывески, кажется, не было), что около Маяковской, и пили там до упора, кружек 5-6. Дым, как в парилке, но я развертываю ленту воспоминаний, чтобы повидать свою Таньку, и она там есть, но как бы просто присутствует, никогда на меня не посмотрит, будто меня как раз и нет. Так, какой-то силуэт, который сознание формирует из плохих фоток того времени, все как-то размыто, засвечено, и у меня с ней нет никакого контакта. Некоторое время назад беседовал со своим психиатром, очередной парадоксалист из нашего Питера, он меня расспрашивает о новостях онкологии, заботливо сообщает, что, когда у пациентов жизнь под угрозой, они переключаются на другую тему и с психикой становится как бы легче: мол, инстинкт выживания берет за шкирку и тащит. Но не мой случай, я и раньше никакой смерти, кроме как от тяжёлой болезни, не страшился, а сейчас и подавно. Он кивает и спрашивает, как у меня по его специальности, я говорю, что кажется неплохо, мы что-то обсуждаем, но он тянет в свою сторону: понимаете, мы пробуем новые препараты и наша цель, избавить вас от навязчивых мыслей о своей жене. Я улыбаюсь в ответ: это невозможно, в том числе потому, что я этого не хочу. Никаких навязчивых мыслей я у себя не фиксирую (хотя все дело, может, в названии), я не могу и не хочу жить без периодического возвращения свой Таньки, мне это нужно, потому что у меня нет другого способа общения с ней. И когда я думаю о ней или тем более пишу, она просто почти материализуется, я могу с ней как бы общаться, и это единственное, что меня по-настоящему увлекает. Псхиатр – человек умный, не спорит, кивает головой, принимает к сведению: наверное, размышляет, какой еще препарат подобрать, чтобы то, что я не именую навязчивыми мыслями, посещали меня реже. Но вряд ли. Спорить с моим упорством, лучше гороха поесть. Но помимо того, что я просто периодически пытаюсь проявить Танькин образ из своего же сознания, я конечно думаю и о другом. Например, как мы зависим от своих дурацких привычек. Мы тем или иным образом выбираем манеру поведения и манеру реагирования на новые события. И эта реакция кажется рутинной, ну, мол, почему нет, можно и так. И не видим, не видим наперед, что именно эта рутина в конце концов становится или может стать роковой. Вот моя Танька, которой, как вы понимаете, очень непросто жилось с таким напористым и редко тормозящим субъектом, как я. Но она пыталась противостоять и нашла, как ей казалось, хорошее противоядие: так как из меня всю жизнь рвется энергия, как рвота, если перебрали и мешали напитки в неумеренном количестве, то Танька, напротив, все абсорбировала спокойствием, призывами не спешить, не мчаться вперед сломя голову (в том числе ездить хоть чуть-чуть медленнее). И, казалось, подумаешь, тривиальная ситуация, более сильный, неспокойный, болезненно энергичный муж, и такая савана, такое тихое невозмутимое спокойствие, в виде прививки от его беспокойности. Но именно вот эта черта стоила ей жизни. Когда у нее начались первые симптомы и появились проблемы с глотанием, я не то, чтобы впал в панику (хотя Танька называла это именно так), но я почти моментально понял, как это страшно и что надо как можно быстрее обследоваться, не теряя ни мгновение. У Таньки же олимпийское спокойствие: перестань паниковать, ничего страшного, еще Фишзон-Рыс ставил мне диагноз подвздошной грыжи, это на сто процентов она. И как я не рвался из узды, не тащил ее вперед, она принципиально тормозила всеми лапами, тем более что американская медицина обернулась к нам своей жопой и смогла сделать столь необходимую эндоскопию, только через четыре с половиной месяца. Нет, я вроде делал, все что, мог, но Танька, дура, меня тормозила, и хотя я до сих пор не вижу, как можно было что-то ускорить. Но это – отговорка. Как-то это можно было сделать, и, если бы она не упиралась, может быть, мы бы ее спасли. Да, там было несколько масштабных врачебных ошибок, они не увидели закупорку сосудов, питающих кишечник, а без операции на кишечнике она была обречена. Но я все равно о другом: вот мы все имеем свой характер, он кажется иногда гарниром к нашей жизни, у нас такой, у других – другой. А потом выясняется, что именно наш характер отвечает за роковое решение, и исправить уже ничего нельзя. Вот так я – буду жить с ощущением упущенной возможности, не уговорил, не переломил упрямую бабу, и теперь ее нет, а я мучаюсь и не вижу этому конца.
