Так как я работаю с редактором, очень тщательным, въедливым и умным, над моей книжкой о Таньке, мне приходиться перечитывать практически все. Я это делаю какими-то спазматическими глотательными движениями, откладываю необходимость погружаться в столь травматический для меня текст, а потом бросаюсь как в ледяную воду и делаю то, что должен.
В одной из главок я описываю начало последнего Нюшиного года, он начался демаршем нашего сына, который создал ужасный фон для нашего и, прежде всего, Танькиного состояния, это был страшный год, в том числе и поэтому. Я не буду это описывать еще раз, скажу только, что не ставил перед собой задачу воспитать в сыне мужчину и не воспитал, он остался слабым и от этого жестоким.
Но, помимо этого сильнейшего стресса, несомненно, повлиявшего на Таньку и ее болезнь, я обратил внимание на то, как поздно мы (а на самом деле я, потому что Танька продолжала быть скрытной и ничего мне о своем состоянии не рассказывала) поняли, насколько все плохо.
Мы с ней давно собирались в большое путешествие по Европе и обсуждая варианты, в том числе посильные для нее физически из-за ее болей в спине, сковывающих подвижность, решили, что наиболее удобным будет круиз, когда от места до места нас везет корабль, а уже на берегу мы как-нибудь разберемся. Я нашел круиз по Средиземному морю с отправлением из Барселоны, и мы на нем остановились. Но когда я говорил, давай я закажу билеты, Танька все время говорила, нет, пока рано, надо чтобы здоровье улучшилось.
И я долгое время принимал это на свой счет, у меня появились метастазы в бедренных костях, мне на февраль назначили операцию по удалению метастаз с помощью радиационного ножа сверх высокой концентрации. В феврале мне провели несколько сеансов, а когда еще спустя некоторое время измерили PSA, он впервые за три года показал те цифры, которые и должны быть у пациента с удаленной простатой.
Ну что – заказываем? Нет, еще рано, надо, чтобы со здоровьем наладилось. И тут я только понял, что, говоря о здоровье, она имеет ввиду не меня, а себя. Но она же ничего никогда не говорила и не жаловалась. У этого было несколько причин, одна из важных – ее принципиальное дистанцирование от моей мамы и ее поведения. Мама с молодости постоянно жаловалась на свое самочувствие, используя болезнь, как инструмент активирования сочувствия, это, конечно, все или многие видели, но все равно естественно сочувствовали. Таньку мамино поведение сильно раздражало, она была выдержанной, холодной, никогда не жаловалась, сочувствие не выцыганивала, и вообще активировала в себе стоицизм и минимализм, сковывающий откровенность.
Еще одним близком по смыслу, но все равно отдельным ответвлением была вообще не эмоциональность ее поведения и критическое отношение к эмоциональности как таковой. Все это подвигнуло ее на тотальную скрытность, почти полное отсутствие инструмента обсуждения своих проблем с другими, в том числе с самыми близкими, в том числе со мной. Она критически оценивала мою перманентную заботу о родителях, полагая, что мной манипулируют, но для меня это не имело значения, мной управляет чувство долга, которое находится в том месте, в котором у других находится любовь, и я была раб этой лампы.
И когда я после улучшения своего состояния опять спросил ее, что ее так беспокоит, она снова сослалась на боли в спине, которые, конечно, могут быть неприятными, но если это не опухоль на позвоночнике, то все это не так страшно и легко лечится упражнениями. Но Танька была принципиальным врагом упражнений, возможно, из-за недостатка энергии, ей присущим, возможно, по другой причине. Но ничего, кроме как о боли в спине, она не говорила. И я сейчас понимаю, что у нее не могло не быть симптомов, которые буквально через четыре месяца проявятся в невозможности проглотить пищу, что для меня проявилось уже во время круиза.
И когда мы по возвращению домой начали попытки сделать эндоскопию, это растянулось более чем на четыре месяца, и в результате это оказалось слишком поздно. Но, повторю, она почти наверняка что-то чувствовала и раньше, но скрывала это от меня, потому что называла меня паникером; я действительно почти равнодушно относился к своим болезням, но боялся болезней близких. В результате столь драгоценное время было упущено, если бы мы начали обследования не в сентябре, а в феврале, у нее были бы дополнительные полгода, и они могли бы ее спасти.
Меня многие справедливо упрекают, что я испытываю уничтожающие меня и бесплодные чувства вины и ответственности, мне говорят, что я не бог и не могу воскрешать, вылечивать прокаженных и ходить по воде. Да, я этого не умею. Но это особенность моей натуры, я всегда принимаю ответственность за все происходящее на себя. Я не воспитал из сына мужчину – моя вина, я не смог спасти свою Нюшу – это моя вина и мое личное поражение, и я с этим ничего не могу поделать.
У меня это было всегда, когда умирали мои собаки, я полагал себя ответственным за их смерть, хотя вроде бы все делал для их спасения. Мой несчастный ризеншнауцер Нильс, ангел в черной шерсти, перенес три онкологические операции в том числе по удалению части нижней челюсти, но я живу с чувством вины, что не спас его.
Мне даже не важно, это психологический или психический сдвиг, мне все равно, какие у этого чувства объективные или субъективные причины. Все, кто попадают в сферу моей ответственности, делегируют мне обязанность их спасти, и, если я терплю поражение, то это поражение мое и только мое.
Мою Таньку можно было спасти, если бы она была более откровенной, не скрывала бы все до последнего момента; я раздражал ее своей заботой, она до последнего не хотела делиться со мной своими проблемами, и это моя вина – я не создал такого пространства доверия между нами, которое побуждало бы ее к большей откровенности.
Идет второй год после ее смерти, и для меня почти ничего не изменилось, я прохожу мимо открытой двери в ее комнату и каждый раз ощущаю болезненный укол вины, я не спас тебе, моя девочка, я бесконечно перед тобой виноват. Я не справляюсь с жизнью без тебе и не вижу никакого будущего. У меня есть несколько патронов, я должен довести до конца подготовку к печати книги о моей Нюше, книгу «Заветные сказки», вот, пожалуй, и все.
Мне настоятельно советуют завести собаку, которая может меня спасти, так как станет объект моей заботы и моей ответственности, а, как я понимаю, ощущение вины за невыполненное обязательство спасти мою дорогую девочку, я могу, возможно, хотя бы отчасти компенсировать только другой ответственностью за другое зависящее от меня существо. Но я ведь тотально один, что будет, если я попаду в больницу или мое состояние еще ухудшится, потому что уровень PSA опять неуклонно растет, куда деть собаку, если мне надо будет ездить на сеансы радиации или на визиты к врачам?
Нет ответа, подобное лечится подобным, но есть ли у меня на это время и силы?
Агентство Reuters привело результаты последнего опроса, согласно которому лишь четверть американцев поддерживает удары Трампа по Ирану, почти половина против, а это явно намного меньше тех, кто когда-то голосовал за Трампа на президентских выборах. И факультативно свидетельствует, что легко обмануть людей один раз, потом это становится все более и более проблематично. Если им, конечно, не выкручивать руки. И это при том, что танцы вокруг флага, подъем примитивного патриотизма при начале войн – рутинное дело.
Кто из тех же республиканцев остается верен Трампу: прежде всего, ура-патриоты Израиля, что надо понимать как правого Израиля, ксенофобского и жестокого, Трамп вообще похож на золотую рыбку, работающую на посылках у Нетаньяху. Нетаньяху – старуха с прохудившимся корытом, Трамп – владычица морская, характерно, что он воюет по сути дела военно-морским флотом и удаленно.
Но у Трампа не то, что много обличий, у него много отражений, его самого во всем этом не так много, в нем нет отчетливости, ему легко давать и забирать обратно обещания, его слова – такие же блестящие и пустые, переливаются всеми цветами и легко преображаются как трансформеры.
Понятно, что Трамп – клоун, ему главное вызвать аплодисменты, а противоречие самому себе его совершенно не смущают, потому что он живет в дискретном мире номера, который длится, пока он его показывает, а потом истончается в ничто и блекнет под воздействия следующего номера. И так далее.
Не знаю, будет ли это очевидно, но практически все правые популисты, которые предшествовали Трампу и наследуют ему, это тоже – трампы. Эта параллель может показаться натужной, но присмотритесь внимательно, и вы увидите, что и Путин, и один из первых в этом ряду – Берлускони, и Борис Джонсон, так похожий на Олега Попова, Фарадж и Орбан, не говоря о Болсонару – это все трампы и не всегда видимые сразу – клоуны. Клоны и клоуны. Но ведь и Трамп – не просто клоун. То есть не простой клоун. Клоуны бывают добрые, бывают грустные, но мы о другой разновидности – жестоких клоунов. То есть все равно клоунов, потому что легко меняют обличие, живут в промежутке дискретного выступления, а потом все начинают сначала, будто опыта прошлого просто нет.
Увидеть в Путине – не смесь щуки и собаки, а клоуна не так просто, но возможно. Посмотрите на все эти встречи с рыбаками и прихожанами в храме, которых изображает одна и та же команда подсадных, посмотрите на все эти торжественные проходы по пустому городу по направлению к трону или внутри такого же золотого, как квартира Трампа, Кремля, посмотрите, как Путин использует кульбиты, типа, террористы нападают на школу, а он отменяет выборы губернаторов. И вы увидите клоунские трюки, трюки жестокого клоуна, но все равно клоуна-Джокера, живущего от номера к номеру и постоянно достающего кролика из шляпы. Кролика с кровавыми акульими клыками, но в рамках трюка.
Про Трампа и трампов я сказал, кто же такие трам-пам-памы? Это те, кто всю эту клоунаду принимает за очищение авгиевых конюшен Вашингтонского обкома, хотя такого обкома, какой построил Трамп, ни в Москве, ни в Свердловске не сыщешь. Ну и те, кто ксенофобы по убеждениям, которым вообще почти на все с плевать с высокого пригорка, дай только получить порцию психологического самоутверждения, когда кого-то можно опустить и попинать коленями. Вас здесь не стояло. Мы здесь живем, а вот вы проездом. И заплатите за проезд, у нас зайцев линчуют иногда.
Интуитивно в любой войне или просто кровавом или жестоком конфликте мы ищем стороны зла и добра. Потому что это кажется самым простым и естественным, а мораль – один из самых древних способов оценки, хотя в большинстве случаев добром осеняют своих, а злом метят чужих. Но на самом деле моральный критерий, почти всегда психологически окрашенный, это всегда упрощение, в социальной, исторической и прочих реальностях нет ни чистого зла, ни чистого добра. Можно было бы сказать, что все перемешано, но еще точнее сказать – этот критерий ложный и обманный.
Иран – безусловно построил мерзкое, жестокое теократическое и фундаменталистское государство, и держит общество в строгом ошейнике, дабы удержать свою власть, свои архаические представления о правильном и ложном, и в исторической перспективе иранский режим обречен.
Но и Израиль можно принять за агнца божьего только при воплощении известной поговорки: писай в глаза – божья роса. Эта такая своеобразная инкарнация Спарты, где для своих — демократия, а для чужих полное отсутствие свободы и лишение прав. Израиль столь спокойно нарушает не только международное право, но и целый народ будущего, что если бы Трамп решил бомбить на Иран, а Израиль, то поиск сторон добра и зла был бы не менее затруднителен.
Но и воплощающий сегодня Америку и глобальное право сильного Трамп – победил бы в кастинге на роль доброго самаритянина, только в пародийном и карикатурном мультике Диснея. Вот кому древние моральные запреты и рецепты не в коня корм. Думаю, он даже не понял бы, о чем речь.
Получается, что эта война – кровавое выяснение того, кто сегодня сильнее, а последствия будут с наибольшей вероятностью плачевные. Если Трамп и Нетаньяху не сломают режим аятолл, этот режим станет еще более репрессивным и жестоким. Если смогут добиться смены власти в Иране, то еще более самоуверенным станет расистский Израиль и на всех порах мчащийся к авторитаризму режим Трампа. На этой неделе The Wall Street Journal опубликовала статью, анализирующую тот факт, что впервые за многие годы число уезжающих из Америки превысило число въезжающих в нее. И дело не только в ксенофобской политике Трампа, поставивший шлагбаум на пути мигрантов, а в том, что американские граждане все более предпочитают работать удаленно и в других местах, пока дом превращается в берлогу медведя-шатуна.
Есть еще одна ложная, но распространенная альтернатива – наделять войны и конфликты спортивными коннотациями, это близко к фальшивой моральной оценке, потому что спорт по большей части — это легитимный национализм, когда право болеть за своих вроде как вшито в саму структуру спортивного состязания. Но война – никакой не спорт. Это сомнительная с той же моральной точки зрения борьба за право объявить себя победителем. А в минусе то и те, кто являются пешками в игре мускулов; кто-то, возможно, предположит, что это олимпиада для пауков в банке, и ничто, даже религия не поможет увидеть происходящее без прикрас, потому что религия (любая, собственно говоря) всегда на стороне своих и против чужих. А все эти «не убий» — не более чем лицемерная мимикрия под правду.
Поэтому наиболее отчетливым остается чисто политический критерий, видящий войну и ее производные, как борьбу за собственные интересы и амбиции (почти всегда с экономической подоплекой), а какая спортивная форма на игроках, в какие цвета окрашены их флаги – всего лишь способ различения участников, но ни в коем случае не наделения их чувством правоты.
Почему политическое и человеческое поведение Трампа производит такое угнетающее впечатление (это я только о тех, кто такое ощущение переживает, тем, кто радостно хлопает в ладоши со словами: ну, он им еще покажет – мое замечание можно пропустить).
Помните, когда еще во вполне вегетарианские времена советского застоя юного хулигана доставляли в детскую комнату милиции (или, если он был постарше и совершил нечто более серьезное, то и в саму милицию), общественности часто сообщали, из какой он семьи. Как первое и предварительное объяснение. И если семья была неполной, отец их давно бросил, мать попивает и ведет антиобщественный образ жизни, то для общественности все вставало на место. Мол, все понятно, как в такой ситуации может вырасти нормальный ребенок.
Именно поэтому Путин при всех его зверствах, убийствах оппонентов, превращения лицемерной и во многом фальшивой демократии Ельцина сначала в автократию с изъятием многих формальных свобод (формальных, потому что тот же суд судил по справедливости, если это ему было выгодно, а так, как выгодно тому, кто сильнее и кто нашел ход к вышестоящему начальству), а потом и просто в диктатуру, с чередой преступлений, войны и закручиванием гаек так, как они не были закручены при совке. То общая реакция как на правонарушения юного преступника из плохой семьи: а что вы хотели, чтобы в паршивом стаде вырос чистый невинный ягненок?
Но с Трампом все куда хуже. И американская демократия далека от идеала. Множество войн и захватов чужих территорий совершались и совершаются по надуманным предлогам с нарушением международного права. Но общество — это сложная структура, похожая отчасти на круговорот воды в очистительной системе: какая-то вода успевает очиститься, какая-то просто гонит одну грязь и дурь, хотя и не так часто, как в плохой общественной системе, типа путинской. Но все равно правила вежливости и корректности при всем очевидном налете лицемерия и фальши, оставляют пространство, отчасти свободное от грязи и обмана. Трудно сказать, насколько весома эта часть, но многим казалась, что довольно-таки существенна. Особо если сравнивать с такой общественной системой, которую за четверть века выстроил Путин.
Поэтому на Трампа мы – то есть те, на кого его поведение производит угнетающее впечатление – смотрят как на фантастический сбой системы. Он все-таки из хорошей семьи, его не лупцевал ремнем пьяный папочка-алкоголик по воскресеньям, ему не приходилось стыдиться своей матери, которая с макияжем, перемешанным со слезами, пыталась делать вид, что ее поведение – норма. Трамп все-таки — паршивая овца в нормальном (при всех возможных обертонах этой нормы) стаде. И его поведение политика, уверенного у своей безнаказанности и ведущего себя как падишах в восточной деспотии, производит на тех, кто понимает, о чем я, угнетающее впечатление.
Но еще более угнетает та поддержка, которую ему оказывают однопартийцы и почти половина населения, аплодирующая его эскападам, как проявлениям свободы в несвободном обществе. Это люди, учившиеся и прожившие всю жизнь в обществе более-менее демократическом, как же так, почему у них не срабатывает рефлекс отвращения, когда они видят, что избранный ими президент, ведет себя как восточный или африканский деспот? Получается исторический опыт, опыт жизни внутри пространства, в котором нормы декларируются и защищаются законом (не все удается защитить, но как бы, в общем и целом) не работает? Получается, что исторического опыта не существует, что можно построить диктатуру без всякого Веймарского синдрома? Без поражения в холодной войне и угрозе космических войн и падении нефтяных цен, при непопулярной войне в Афганистане и уровне жизни, соответствующем странам третьего мира? То есть история вообще ничему не учит? Или кого-то учит, а кого-то насколько нет, что они не в состоянии увидеть, что перед ними не вполне вменяемый азартный диктатор-инфантил с айкью кошки (да простят меня любители этих замечательных существ), и никакого протеста?
Да, проснулся даже Верховный суд, собранный с миру по нитке самим Трампом, как послушный орган, штампующий его решения. Но общество, где хваленное американское общество, пусть разделенное на партийные квартиры, но все равно как бы с демократическим бэкграундом? Нет ничего. То есть вроде как присутствует, но не действует. И что говорить журналисту районной газеты «Нарвская застава», объясняя преступления юного правонарушителя? Семья полная, благополучная более-менее, но бывают выверты в психологическом ориентировании, это эксцесс натуры, искренне не понимающего, чем налет лицемерия на вежливости и нормах поведения отличается от отрицания каких-либо правил и норм. И значит, мы ни от чего не защищены. Все может произойти как будто не было истории прошлого века с его диктатурами, построенными на утопиях, национальной и социальной, но главное – утопиях.
И мы как дети в джунглях. Может произойти все, что угодно. И это, конечно, страшнее явления Путина в неисчислимое число раз. Попрана норма в стане нормальности и этикета, значит, может быть что угодно. И самое главное – почти наверняка произойдёт.
Некоторое время назад я на своем компьютере нашел большую папку с Танькиными фотографиями. И ужаснулся: как я мог о ней забыть? Она так и называлась «Наши портреты» и там я многие годы собирал ее и свои (когда она снимала меня) фотографии. За более, чем год публикаций о моей Нюше после ее смерти, я использовал почти все более-менее удачные фотки. Более-менее, потому что она не считала себя красавицей, она знала, сколько усилий ей требовалось, чтобы выглядеть так, чтобы нравиться себе; я это тоже видел и знал. Тем более с возрастом, который она ощущала, скорее всего, с болью, но никогда не сетовала, так, подсмеивалась. Мол, бабушка, а ты лезешь со своей камерой.
У нее вообще в обиходе было выражение: комплекс красавицы, это когда женщина – причем, не всегда корреспондируя с реальностью – считает, что она умопомрачительно красива, потому что папа, муж, друг ей говорил: красотулечка моя. У Таньки этого не было вообще, она была сама скромность и к себе относилась очень критически. И выбирая фотки, я старался, чтобы они воспроизводили то, что я помнил или даже то, чтобы я хотел вспоминать, и понятно, запас ее изображений был не бесконечным. Потому что я снимал почти исключительно бездомных, а Таньку или еще что-то только по случаю.
И тут нахожу папку, которую собирал многие годы и где вполне кондиционные изображения моей Нюши, да, в основном, в последний период, но все равно. Я-то, в отличие от нее, любил старые лица, лица с биографией, отраженной в морщинах; она же морщилась и говорила, что у меня ужасная камера, она все выводит на чистую воду, а так женщин, особенно, в возрасте, снимать нельзя. Понятное дело, то была не столько проблема камеры, сколько объектива, но это уже подробности.
Но одновременно с радостью, что я нашел новую папку с Нюшиными фотографиями, я сильно опечалился. Как я мог о ней напрочь забыть, даже при условии, что у меня уйма внешних дисков, но все равно.
И здесь нужно сказать о еще одной нашей с Танькой разнице. У меня с детства была – не знаю, как сказать, чтобы не походило на похвальбу – ну, скажем, порой почти фотографическая память. Помню в тридцатой школе, мы с моим другом детства Юриком Ивановским попытались вместе готовиться к каким-то зачетам, и мгновенно поняли, что это невозможно. Я запоминал все практически сразу, и мог, и хотел двигаться дальше, а Юрке, чтобы запомнить, надо было сначала понять. Это была не только его проблема, но и моя. Я запоминал все так быстро, что уже не мог отличить, что я просто запомнил, а что понял и затем запомнил. Я потом буду заниматься математикой и информатикой, и я все повторялось, я страницами запоминал текст, все ли при том понимая, в этом я не уверен.
Но у хорошей памяти, которая у меня от отца, неслучайно прожившего 97 лет, а в 95 он еще искал в интернете виагру подешевле, есть сначала неосознаваемая, а потом все более отчетливая оборотная сторона. Если вы все помните, вам все равно, что куда положить. Вы просто помните. У Таньки память была плохой, вернее, она таковой ее считала, памяти не доверяла, поэтому была аккуратисткой, все старалась записывать, у нее все случаи жизни были записные книжки. И когда иду в ее комнату, то первое, что вижу: одна записная книжка, другая, и все заполнено ее круглым девичьим почерком отличницы. А помимо этого, у нее каждая вещь имела свое место, ей не надо было перерывать весь дом, чтобы найти паспорта или что-то еще. И она страшно на меня негодовала, что я все бросаю, где придется, уверенный, что найду мгновенно.
Но вот моя Танька ушла, оставила меня одного, и я, возможно, от стресса, возможно от возраста, стал забывать, что и куда положил. Также было с моим папой в последние годы, память ухудшалась на глазах, и он не помнил, что и куда спрятал. А при нараставшей подозрительности, столь свойственной пожилым людям, это превращалось в постоянную борьбу с потенциальными ворами, он непрерывно перепрятывал свои деньги, которые были отложены на похороны, тут же забывая, куда положил. Еще что-то из так называемого столового серебра, которое здесь никому и с приплатой на надо.
И вот я сталкиваюсь с этой же самой проблемой. По инерции мне кажется, что я прекрасно помню, куда что положил. Но вдруг открываю ящик в комоде с футболками, переворачиваю что-то и вижу деньги, стопочку купюр, двадцаток, но все равно. И я понимаю, что произошло, я, чтобы не брать с собой в бумажнике слишком много наличных, отсоединил какую-то часть и положил их в первый попавшийся ящик с одеждой или лекарствами, и не сомневаюсь, что буду это помнить вечно. Но – нет. Уже не помню. Моя Танька была права: нельзя полностью полагаться на память, особенно, когда пошла пора измены ею прошлых авансов.
Вот с таким смешанным чувством радости и смущения я нашел папку Танькиных фотографий, которую собирал много лет, мне они нужны, я буду их использовать, если буду продолжать писать о ней. Хотя бы так, без того психологического проникновения, которое мне, одновременно, и сладко, и больно, и ноет потом несколько дней. Но ведь я могу просто писать о ней и не надрывать душу. Не говорить, что для меня все эти фотографии – заглавные страницы фильмов, я же помню, где, при каких обстоятельствах я их снимал, что она мне говорила, как от меня отмахивалась. Как я требовал у нее улыбку, потому что она была неулыбчивая, исповедовала натуральность, и быть натурой не хотела. Мол, хочешь снимать и совершать надо мной насилие, я тебе подчиняюсь, как подчинялась всегда, но требовать от меня фальшивого счастья – уволь, не буду.
И как я плясал вокруг нее, выцыганивая вымученную улыбку, потому что помнил, что на лучших ее изображениях всегда присутствовала это робкая полуулыбка, проба мимики лица, невольное согласие на то, на что она согласия не давала. Улыбалась из-под палки. Но и за это спасибо. Просто спасибо, что ты есть хотя бы на фотографиях, и я могу смотреть на них и вспомнить, что ты мне тогда говорила, как на меня по привычке сердилась, и ты опять со мной, и я опять не один, на несколько неверных мгновений, коротких и обманных, как память.
