Сообщение лабораторий пяти европейских стран об убийстве Навального экзотическим ядом эквадорской лягушки реанимировало заглохшую было дискуссию — правильно ли поступил Навальный, вернувшись в России и сразу попав в тюрьму, в которой был обречен. На утверждение, что Навальный поступил как офицер, возвращающийся после ранения на фронт, следует опровержение — что никакого фронта уже не было, война кончилась, общество и оппозиция были на голову разбиты и физически и психологически мертвы. И просто отдать себя на съедение дракону было неразумно и нерационально.
Но давайте представим себе, что Навальный послушал осторожных доброхотов и остался за границей. Что бы он тут делал? Бессмысленная политическая деятельность нынешних эмигрантов показывает нам его возможные перспективы за границей. Никакой политикой эмигранты-либералы не занимаются, потому что нет поля действия. Да и авторитета среди оставшихся в России у них нет. Можно заниматься проблемами рядовых релокантов, выбивая им более-менее понятный юридический статус типа Нансенского паспорта, можно пытаться помогать семьям политзаключенных в России. Можно ездить на бессмысленные конференции, проклинать Путина и агитировать за Украину.
Более-менее осмысленная деятельность у журналистов, вкладывающих усилия в развитие собственных ютуб-каналов, и у аналитиков-экспертов, им всегда легче найти пространство для размышления.
Но Навальный был не аналитик и, несмотря на свои расследования, — не журналист. Его расследования имели совершенно другой смысл, они обладали политической целью расшатывания режима, они были политическими приемами, но работали они только, когда создавались в России и были направлены на потребление российским обществом. Тоже самое, но с эмигрантской пропиской, радикально меняло бы смысл и знак, это было бы развлекалово или психологическое успокоение для одних и бессильное зубоскальство для других.
И в этих обстоятельствах Навальный постепенно бы превращался в совершенно иную фигуру. Он бы никогда не стал Ходорковским или Каспаровым, потому что был неизмеримо честнее, масштабнее и требовательнее к себе. И несравнимо сильнее и смелее. Но его политическое чутье, позволившее ему с нуля сделать впечатляющую карьеру оппозиционного политика внутри авторитарного путинского режима, с трудом помогло бы ему найти себе применение в эмиграции.
Да, само присутствие Навального сделало бы эмигрантский суп не таким пресным. Он не был бы таким же утомительно правым, как почти все в этой эмигрантской тусовке. Он нашел бы правильный наклон для своего политического почерка, он бы продолжил линию на обозначения рифмы между ельцинским и путинским правлением, он бы стал символом осуждения ужасающего конформизма российских либералов, начиная с горбачевской поры служившим только тем, у кого были деньги, а убеждения державших про запас под подушкой.
То есть возможность пройти по краю пропасти и не впасть в соблазн бессмысленного псевдополитического поведения большей части видных сегодняшних эмигрантов, возможно, у него бы осталась. Но и вероятность того, что Навальный бы поблек, потерял свою героическую честность и прямоту, потому что для них не было бы применения, тоже нельзя сбрасывать со счетов.
Теперь посмотрим на то, что Навальный приобрел, а что потерял — он, мы, российское общество — от того, что приехал и тут же оказался в узилище, обрекавшем его на неминуемую смерть. Те, кто совсем не понимают, что в основе политики всегда лежит авторитет, поведение, провоцирующее подражание, искренне не видят, какой смысл был в этом сидении в тюрьме. А тем более в смерти в камере-одиночке от яда экзотической лягушки.
Но именно тем, как Навальный себя вёл на судах и допросах, как он говорил с прокурорами и судьями, как держался с удивительной смелостью и простотой, создало тот уникальный пример, который, как звезда, будет светить и после того, как физически погасла. Путин Навального убил, но тот образ, который оставил нам Навальный, будет продолжать работать на будущее. И его эффект влияния в миллион раз сильнее бессмысленной политической возни сегодняшних эмигрантов-либералов. Им не было доверия, пока они были в России, им нет доверия, когда они перебрались в эмиграцию, потому что всегда были и остаются конформистами.
А Навальный выбрал путь свечения. Вечного, собственно говоря. И его физическая смерть не только не была напрасной, она и стала как бы усилителем невероятной мощности, превращающим огонек вроде как свечи, какой есть у любого живого человека, в прожектор млечного пути, который будет светить всегда.
И любой, кто попробует пойти путём Навального, то есть стать российским политиком, будет сверять свое звучание с камертоном, повторяющим ноту, которую уже невозможно спутать. С этим камертоном будет сверять себя российское общество, когда очнется от Путина или избавится от его железной хватки. Быть честным, прямым и совершенно бесстрашным — так много для нашей вегетарианской политической жизни, что ей уже с Навальным не разминуться. Потому что другого пути, кроме бесстрашия и самопожертвования, у кого-то, может, и есть, а для русского политика уже не будет.
И это больше сотен томов статей, докладов и бесконечных эфиров. Потому что они принадлежат злобе дня. А то, что сделал Навальный, отменило время, которое перестало иметь значение. И когда политика вернется в Россию, а она когда-нибудь обязательно вернется, это будет политика по образу и подобию Навального. Потому что никого и ничего иного у нас больше нет.
Я хочу поделиться своими ощущениями от публикаций текстов о моей Нюше, в прошлом году в виде книги о ней, которая сейчас в работе, а потом просто какие-то заметки и воспоминания все чаще с акцентом на собственных переживаниях из-за ее ухода, и моей вроде как неспособности с этим смириться и справиться.
Мой сын, который изначально был против публикации, да и просто написания книги о моей Таньке (и его матери), считая, что ей более приличествует полное забвение, наверное, из-за того, что она имела слабость к выпивке (хотя не только), кажется, считает, что я так привлекаю к себе внимания, то есть эксплуатирую память о моей Нюше в своих писательских целях. Наверное, так бывает, писатель на все смотрит сквозь свой магический кристалл, это не изменить, но вот что я заметил.
Я использую три социальные сети для всех публикаций, плюс мой сайт mberg.net, на который даю ссылки для тех, у кого соцсети заблокированы или их просто нет. Это Facebook, YouTube и Twitter(ныне X). Начнем с молчаливых цифр, на фейсбуке у меня более 10 тысяч подписчиков, но мои публикации, разные, не только о моей Нюше, но и на злобу дня набирают от нескольких десятков до – максимум — нескольких сотен. На ютубе у меня 5 c половиной тысяч подписчиков, некоторые политические публикации собирали более 100 тысяч просмотров, но обычно от нескольких сотен до нескольких тысяч. В твиттере у меня всего что-то около 800 фолловеров, но публикации почти как ютубе собирают от нескольких сотен до десятков тысяч просмотров. Но есть принципиальная разница.
Публикации про мою Таньку практически не пользуются популярностью. То есть они собирают в сто и ли даже в тысячу раз меньше просмотров, чем публикации на политические темы. Более того, после каждой публикации о Нюше от меня неизменно отписываются на ютубе, который об этом сообщает: два-три-пять, а отклики на современную политику, напротив, увеличивает число подписчиков.
Если смотреть на все это с точки зрения продвижения ютуб-канала или моего статуса в твиттере, то публикации о моей жене только мешают, я это понимаю, вижу, но ничего не могу и не хочу менять, я не знаю, как жить. Или как жить, если не писать о Таньке и не вызывать ее образ для одностороннего общения, когда она молча сидит где-то рядом и смотрит на мои мучения. То есть никто не сидит, я это знаю, но она появляется в моем воображении, она присутствует виртуально, а я от этого добровольно не откажусь.
Теперь несколько слов о разнице в восприятии публикаций в разных соцсетях. Хотя фейсбук вроде как самый большой по подписчикам, но количественно самый скудный по вниманию к моим текстам, при этом он для меня родной как бы. Я далеко не со всеми лично знаком, но ко многим привык за годы писания, и мне греет душу, если я вижу, что они не пропустили мой текст. Они все под своими именами, с лицами на фотографиях, они более сдержаны в проявлении эмоций, но я их ценю больше.
Потому что в своих подписчиках в ютубе просто не разбираюсь, они присутствуют там под никами, возможно, даже наверняка, так есть и мои знакомые, но я этого не вижу. Я их не идентифицирую, они как бы читатели-инкогнито, хотя некоторые оставляют важные для меня комментарии, которыми я дорожу.
Что касается твиттера, то хотя там иногда – совсем непонятно, когда именно, что заденет за живое аудиторию – отмечают мои тексты десятками тысяч просмотров, я просто не знаю ни одного из них. Я даже не умею смотреть и читать комментарии, хотя их там немало. То есть там опять же есть те, кого я должен бы знать, но я не вижу даже ников. Но тенденция общая – от моих рассказов о моей жене все устали, кроме меня, то есть я тоже устал, я как бы насильно растрачиваю себя, я вообще-то занимаюсь самоуничтожением, но ничего не могу изменить. Я не могу без нее жить. И чего бы это мне не стоило, буду продолжать писать, хотя очень часто написанное погружает меня в заранее мной же сооруженную ловушку отчаянья. Я с этим отчаяньем живу постоянно, но иногда, как на лыжах, вдруг одна нога проваливаюсь еще глубже, и надо вытаскивать себя каким-то дополнительным усилием. И вроде как на пару мгновений становится лучше.
Не знаю, может быть, стоит ограничиться фейсбуком как местом публикацией моих тихих истерик? Истерик? Да, мне никуда не деться от моей рассудительности, от нескончаемой попытки анализа всего и вся, в том числе своих как бы чувств, если то, что я переживаю — чувства, а не что-то иное, например, психический срыв.
Мне все равно, как это именуется. Мне хочется писать о Таньке непрерывно, то есть я мог бы писать не несколько раз в неделю, а несколько раз в день, но тогда я распугаю последних читателей, а я теперь завишу от них. Это как бы эрзац-семья или дружеский круг. Пусть аудитория моих аналитических опусов на тему политики неизмеримо больше, но как сказал Борхес, банальные метафоры наиболее употребительные, потому что они самые точные. Это во многом так, но и не так, так как облако банальности, окружающее слишком употребительную метафору, ослабляет ее действие и предполагаемую точность.
Это потому что, что я хотел материализовать совсем уж тривиальную и затёртую метафору о нуле и единице, но моя Танька никогда не была нулем, при всей ее скромности, неконфликтности, покладистости (но и строптивости тоже), какой-то фирменной тихости, но я без нее не могу, я хочу, чтобы она вернулась, мне плевать, что это невозможно, я это знаю, я в этом не сомневаюсь, но хочу вернуть ее как источник моей исходящей в ничто жизни. Но что бы ответила моя Нюша с ее постоянным здравомыслием? Посмотрела бы лукаво и сказала: нет, уж лучше вы к нам, это как-то естественней. Я думаю над этим. Подожди немного, милая.
За год второй своей каденции Трамп при всех его проблемах артикуляции, неумения (а может быть, и нежелания) толком объяснить смысл и план своих действий, уже протоптал лыжню. И можно, уже не обращая внимания на то, что он говорит, потому что там мусор самолюбования подростка с проблемами в семье перемешен с кусками непрожеванных мыслей. Но след остается, и он вполне годится для идентификации по нему смысла уже сделанного и планов на будущего.
Если говорить коротко, Трамп целенаправленно уничтожает институциональную структуру американского общества. Отчасти ему помогает многолетний тренд непрерывного усиления президентской власти, и свой вклад в эту тенденцию внесли как президенты-республиканцы, так и демократы. Власть как тесто увеличивается от влияния дрожжей самолюбия и облака почитания.
Однако такого акцента центральной власти над федеральной, а именно федерализм и местная власть в штатах, которая изначально была почти наравне с центральной и президентской, а ныне низведена до уровня районной при совке, такого не было никогда (если не вспоминать Рузвельта, но там, по крайней мере, с психикой было все на порядок лучше). С психикой и масштабом личности. Потому что трагедия Трампа в его действительно бесконечной истеричной энергичности, в том, что его масштаб личности есть какая-то умешенная копия тинейджера из захолустья, который от воспоминаний о буллинге, ни о чем больше не может думать, как отомстить обидчикам и устроить им прощальный шутинг-фейрверк на память.
Трамп точно также мстит демократам за то, что они долгое время считали его идиотом, хотя как можно было относиться к политику, который как попка-дурак твердил о поддельном свидетельстве рождения Обамы, якобы не имеющего право на президенство. И никакие юридически точные обоснования и документы не принимались им в расчёт. Потому что это еще одна особенность Трампа – он не просто не в ладах с логикой, он ее игнорирует, третирует и воплощает пародийный образ адвоката в дореволюционной России: аблокат – продажная совесть. А закон как дышло, куда повернешь, там уже Трамп с готовым и безумным решением.
Трамп – и это его разительное отличие от Путина – не боится быть сумасшедшим, нерациональным, противоречивым, Путин тоже с лёгкостью забывает о былых словах и обещаниях, но он хотя бы скрывает это, ему не хочется быть воплощением бессмысленного и безответственного парадокса. А Трампа это совершенно не смущает.
И все потому, что ему не нужна ни Украина, ни Гренландия, ни Венесуэла, это все пустоты в мироздании, в которым он всовывает свой лом. Ему нужно максимально разрушить институциональную систему американского общества и вообще мирового порядка, потому что он справедливо считает, что это результат действий либералов. А он хочет уничтожить все, что либералы создали, хотя на самом деле они создали буквально все, только Трамп этого еще не видит. Но считает, что чем больше он разрушит институциональный порядок жизни, тем ему легче на обломках построить себе мавзолей, такой же как его безумные квартиры – в золоте, с низками потолками и бравурной безвкусицей. Бравурной, но принципиальной, его безвкусица – это тоже разрушение вкуса, потому что вкус – это прошлое, это представление о том, что было когда-то правильно или казалось таковым, и он все это хочет превратить в труху.
Я совершенно далек от идеализации того мирового порядка, который построили либералы за десятилетия и отчасти столетия. Если бы там все было бы в порядке, бунт Трампа, а это именно бунт, не был бы узнан и поддержан миллионами его сторонников. Многие видели и понимали, каков заряд лицемерия скрыт под благостной оболочкой мира, именовавшегося демократическим и цивилизованным. Да, там очень часто желаемое выдавалось за действительное, но при этом у этой жизни был каркас. И Трамп хочет только одного – разрушить каркас мирового порядка, построенного либералами, в иллюзорной надежде, что в результате крыша не упадет на него самого, его сторонников и всех нас и не превратит все это в какую-то плоскую лужу.
Да, в этом смысле Трамп похож на Путина. Тот тоже был в первых рядах борцов с либеральным миропорядком, но у него были вполне понятные корыстные и личные предпочтения. Либеральный порядок противостоял его попыткам удерживать власть вечно, прессовать общество, репрессировать людей, захватывать новые земли в Украине или то, что плохо лежит. Но за всем этим бунтом стояла идея личной выгоды.
Нельзя сказать, что Трампу чужды корыстные мотивы, он и есть воплощение одного безумного и корыстного мотива, он как такой анти-Прометей, Герострат с задатками девелопера, хочет уничтожить все институции, как мешающие ему, но его безумие и огромный запас власти при невиданной ранее слабости оппонентов, делает его в тысячу раз опасней любого Путина. Это Путин травит врагов ядом эквадорской лягушки и при этом тщательно заметает следы, Трамп куда более наивен и намного более непредсказуем.
Конечно, Трамп может быть поставлен в ряд с наиболее видными разрушителями в европейской и американской истории, но эти рифмы ничего не дают. Потому что у него нет даже отдаленной позитивной (или якобы позитивной, псевдопозитивной) программы, ни социальной утопии, как в совке, ни национальной утопии, как в нацисткой Германии, он разрушитель чистой воды. Чистый алмаз, который режет не стекло, а мировой порядок, и не остановится, пока разрушенное им не упадет ему на беспокойную и мало чем наполненную голову.
Именно поэтому Трамп так льнет к диктаторам с правой повесткой, они его политическая родня, дальние родичи из захолустной деревни, но все равно это его ареал – правый интернационал, как рифма и сходство.
Остаточная надежда на ноябрьские выборы, которые могут вернуть хотя бы какой-то контроль над институциональным безумием. Если демократы получат контроль хотя в одной палате, это станет хоть каким-то противовесом против урагана разрушения и уничтожения фундамента, на котором мы стоим. Увы, демократы не понимают или не умеют делать работу над ошибками, она строят свою стратегию только на дискредитации Трампа, в то время как им надо работать над позитивными изменениями, исправлением того, что было неправильно и что завело их в политически тупик.
Возможно, есть какой-то инстинкт самосохранения, в который я не очень верю, но может быть, ему просто никогда еще не было резона появиться, чтобы спасти весь каркас мировой жизни от разрушения. Может быть, это кого-то подвигнет на правильные действия, а если нет – мы будем свидетелями невиданных разрушений, куда более страшных, чем столкновение с метеоритом, ядерная или любая другая война, потому что в войне есть обоюдная боль, и есть инерция, есть закон бумеранга, когда собственная жесткость рано или поздно возвращается.
Здесь этого ничего нет – полное бесчувствие к чужим страданиям и безумная жажда разрушить все до основания, у которого даже «потом» не будет. Он не Навального отравит ядом эквадорской лягушки, у него яда достаточно для всего человечества.
Я понял одну простую вещь, которую я осознал только сейчас, когда со смерти моей жены Нюши прошел год с мелочью: я остался без жены, без женщины, без друга, без эрзац-мамы. Потому что она была во всех этих ипостасях, она ушла, и я стал ребенком.
Да, я вроде как такой смышленый малыш, могу почти о чем угодно размышлять, и так как аналитические и артикуляционные задатки обладают инерцией, то вроде все в порядке. Это если вы не видели умных детей, которые поражают нас своей не возрасту противной проницательностью, своими излишними способностями, но они все равно дети.
И я точно такой же, потерявшийся ребенок; мне, конечно, пишут политические оппоненты в ютубе, желая посильнее обидеть: дедушка, вставь на место свою вставную челюсть, хватит пороть чепуху, дедушка — а ты дурак. Но меня очень непросто обидеть, я был писателем в андеграунде, когда все, кроме трех-четырех вокруг, против тебя. Я все слышу, я понимаю, что оппоненты ищут самые простые способы достать меня до живого, но это не тот случай. И меня стоит доставать, если иметь ввиду возраст, с другой стороны, у меня проблемы не старого и выжившего из ума, это-то как раз банально.
Я, оказавшийся без строгой мамы, ребенок-типа-вундеркинд, такой, блядь, умник в коротких штанишках. Помните книгу Чуковского От двух до пяти: бабушка, а когда ты умрешь? — Умру, внучка. — Тебя в яму закопают? — Закопают. — Глубоко? — Глубоко. — Вот когда я буду твою швейную машину вертеть!
Я просто не знаю, как себя вести после смерти моей Таньки, и день напролет кручу ее швейную машинку. Я делаю все то, что она мне запрещала. Не запрещала в прямом смысле слова, она не могла ничего мне запретить, но могла сломать кайф. Я мог прийти к ней и спросить: как смотришь, стоит мне это купить? И она говорила: покупай, но выбрось предыдущее. А если покупал, не спрашивая, она смотрела на меня скептически, как на непослушного ребёнка и качала головой. И мне было не то, чтобы стыдно, а просто неприятно. Она была из бедной семьи, у неё на всем экономили, и она не могла привыкнуть к тому, что деньги можно тратить просто так, потому что это приятно. Ее минималистический девиз: купил новые джинсы, выброси старые, хранить все нет места и сил.
Поэтому, например, я покупаю сейчас, непонятно зачем, разные ножи, уже составив целую коллекцию. Я не охотник, не рыболов, не турист, мне нож не нужен для защиты, я все еще руками способен защитить себя, потому что те, кто советует мне поправить вставную челюсть, никогда бы не сказали мне это в лицо, потому что я физически и психологически практически такой же (или кажусь себе) как был всегда (и только желание продемонстрировать скромность, не позволяют мне вывесить фотографию топлес). Но нож мне точно не нужен для защиты, он избыточен. Но я уже купил дюжину ножей, хотя это мне немного надоело (или просто места нет), и я, возможно, смогу остановиться.
Что еще делает ребенок, когда начальство ушло? Если бы мне не обрезали нервы при операции удаления рака простаты, я, наверное, пустился бы во все тяжкие, и мысли о моей жене Таньке не остановили бы меня ни на секунду. Но так как благодаря хирургу Боре Гершману я остался с сильным либидо, но без эрекции, я покупаю ботинки. Сколько нужно ботинок нормальному человеку? Я не знаю. Пока была жива моя Нюша, у меня было пар семь-восемь, Dr. Martens для зимы, три-четыре пары для весны-осени, пара босоножек или кеды Converse, для лета. У меня даже тапки домашние Levi Strauss.
Танька умерла, и я купил себе, можно сказать, в один присест пять пар новых ботинок всех цветов. Зачем, не спрашивайте, я не знаю. Я могу каждый день ходить в ботинках разного цвета, но я ведь никуда не хожу, потому что некуда. Но я с того момента, как в семнадцать лет купил у фарцовщика на галерее Гостиного двора первую пару play-boy, ботинок для пустыни из бежевой замши, то всю жизнь и ношу такие ботинки. Но сколько можно? Нет ответа, ребенок потерял маму и оказался один в прериях. Мне стыдно, но я и это покажу.
Больше, кажется, ничего, ну купил самый мощный макбук про, который не открыл ни разу, только установил на него весь свой лицензионный софт и больше не открываю, потому что моего старого iMac вполне достаточно для комфортной работы. А купил я его для выезда, но и для выезда у меня есть старый Танькин макбук, и будь она жива, она бы мне все голову просверлила, но так как сверлить некому, я купил и его, и еще несколько пар новых джинсов, потому что я худею.
Я сегодня вешу ровно столько, сколько весил в 25 лет — 83 кг, я тогда занимался культуризмом, был в лучшей форме, каратэ будет позднее, с ее смерти я потерял 33 кг, ибо при ней весил 116. И меня искушает ложное ощущение, что я такой же, как и был, я не ощущаю возраста, пока мне не советуют умные люди: дедушка, вставь вставную челюсть, а то слюнями давишься.
Зачем я это рассказываю, я не знаю, я — ребенок, оставшийся без мамы, и вовсю кручу ее швейную машинку, ибо не знаю, что еще сделать.
При этом я знаю, что мой сын после моей смерти просто все выкинет на помойку, он не станет ничего разбирать, не будет складывать по страничке мои рукописи, которых нет, чтобы не дай бог не потерять ничего важного и ценного. Ничего важного и ценного, принадлежащего мне, для него нет. Все — хлам и мусор, в котором противно копаться, легче запихнуть, не разбирая, в черные полиэтиленовые пакеты и снести вниз в мусорный контейнер. Так и будет сделано.
Хемингуэй описывает, как после смерти отца, мать заставила его взять теплое белье отца, он взял его с отвращением, ощущая какой-то неприятный запах, пошёл в лес и закопал, чтобы никто не нашел. Но это как-то изысканно. Копать могилу для теплого с ворсом нижнего белья. Зачем, если есть черные полиэтиленовые пакеты.
Поэтому моя задача — не только покупать бесконечные и ненужные никому ножи и ботинки, но и раздарить максимально все, что имею, кому-то из настоящих или бывших друзей. Кому это все нужно. Но как преодолеть океан.
Я все это рассказываю, чтобы объяснить, что со мной происходит. У меня есть еще две задачи, которые никто не сделает, кроме меня: я издал за эту жизнь, кажется, 15 книг. Последняя вышла в России в 2022 году, через месяц после начала войны, но готовилась, конечно, весь 2021 год. Андеграунд, итоги, ревизия. У меня осталось два дела, подготовить к печати книгу о моей Таньке, которая называлась Жена, но Кевин, самый известный в Британии режиссер-документалист и муж моей подружки Ольки Будашевской, посоветовал изменить название на Жена писателя, и я согласился с ним. Значит, Жена писателя. Это, наверное, точнее. Хотя разбавляет очень важный и дорогой для меня акцент именно на ней, как я хотел, а теперь опять в подчиненном состоянии, как жена кого-то.
Столько было баб вокруг, не было сил отбиваться, как газетой от комаров, а остался один и старый (первый раз употребляю это слово), где они все, одна подружка для всего — Олька Будашевская.
Я прямо сейчас работаю вместе с очень квалифицированным и кропотливым филологом-редактором над подготовкой рукописи этой книги к изданию. Возможно, я не успею издать, но точно успею подготовить к изданию рукопись. И распоряжусь ее, чтобы не пропала.
Но у меня есть еще одна неизданная книга: Заветные сказки. Я публиковал отрывки из неё в фейсбуке, публиковал ролики по ней в ютубе. Но это — книга, важная для меня, итоговая художественная штука. Рифма к моей Веревочной лестнице спустя жизнь. И я должен подготовить и ее к изданию, я должен проработать ее с редактором-корректором, чтобы она была готова. И это все, что мне здесь осталось. Ребенку, понимаете ли, очень трудно без мамы. Он все знает об этой жизни. Не обо всей жизни, не все о жизни, а об этой жизни, с использованием артикля the, the жизни, то есть своей. И в ней нет ничего неизвестного или нового. Ребенку скучно. Но он должен доиграть игру, которую начал. Дело принципа. В игре нужно быть честным. И я честно доиграю до конца.
Если бы можно было пить — я бы пил. Я купил какие можно виды спиртного, но ничего не лезет в глотку в одиночку, как бутерброд всухомятку. Еще я, понимаете ли, записной интеллектуал, мне не нравится, когда сознание в тумане. Это я так возвышенно объясняю причину, по которой не могу напиться. А может, это просто не согласуется с теми колесами от психиатра, которыми он меня кормит, и они не хотят конкурента — им не нужен алкоголь, они сами — дурь в прямом смысле слова. И умножать пустоту на пустоту вряд ли разумно, все равно в итоге пустота. Или бесконечная цитата.
Заявление российских участников платформы при ПАСЕ позволяет отчетливее понять, почему эмигранты-оппозиционеры обладают в оппозиционных кругах в России (об остальной России я не говорю) таким низким авторитетом и, наоборот, таким высоким уровнем неприятия.
В заявлении ни разу упоминается путинский режим, развязавший войну против Украины, и сам Путин, ломавший через колено даже самое близкое свое окружение, явно не желавшего начала этой авантюрной и бессмысленной войны против ближайшего соседа. По сути в заявлении повторяются идеи ультраправого крыла украинской власти, поспешившей интерпретировать эту войну и агрессию, как борьбу русских-орков и украинцев, что лишило Украину поддержки огромной части противников войны и потенциальных сторонников Украины.
По сути ничего в заявлении не говорится о репрессиях внутри России, о том, что путинский режим, уничтожая последние возможности публичной политики, сажает в тюрьмы за шутки, стихи, репосты и лайки. И это лишь отчасти связано с войной и куда больше с путинской диктатурой, зажимающей российское общество в тиски, куда более страшные, чем это было в застойном совке, еще раньше при Хрущеве, потом Брежневе и так далее. Под сурдинку говорится о необходимости включить в условие окончания войны «также освобождение людей, лишённых свободы в России за противодействие вторжению в Украину». Это «также» является ключом этого заявления, российские проблемы вынесены за скобки, они факультативны, они попадает в тень кроны ура-патриотических проукраинских благоглупостей, выставляющих в качестве условия мира по сути дела признание Путиным своего тотального поражения в войне и наказания его и России, как будто это украинские войска захватили огромную часть России и движутся к Кремлю.
В то время как не война стала причиной репрессий внутри России, а наоборот война есть следствие этих репрессий, их оправдания и ужесточения в очередном и ложном тезисе о необходимости чрезвычайных мер, когда отечество в рутинной и мнимой опасности.
Почти все заявление выдержано в таком бессмысленном и никак не согласующимся с реальностью тоне выражения лояльности наиболее оголтелым националистическим силам в Украине и поддержки этой войны европейским сообществом, но не сегодня, а на начало войны или во время наступления украинских сил под Харьковом осенью 2022. Но с той поры прошло более трех лет, путинская армия неумолимо, пусть и медленно наступает; и уже никто, кроме проукраинских пропагандистов, не говорит о победе над Путиным, а все большее число украинцев считают правильным остановку войны вместе с потерей территорий, которые могут вернуться, только когда падет режим Путина, но не раньше.
Это заявление — не поддержка народа и общества Украины, а поддержка части украинской элиты, повязавшей себя этой войной и без нее не имеющей шансов сохранить свою власть.
Такое заявление будто списано с очередной бессмысленной статьи на сайте Каспарова и, кажется, написано им и Ходорковским. В нем есть отчётливая складка привычного конформизма, когда делается ставка на вроде как самого сильного, но в том-то и дело, что такой ура-украинский дискурс давно разошелся с мейнстримом, в самой Украине его в основном поддерживают те, чьи позиции напрямую зависят от продолжения войны.
Тон этого заявления — тон не обнажения реальности, не поиска выхода из сложного положения, в котором оказалась Европа (а вместе с ней и Украина) после демонстративного остранения от нее Трампа и его администрации, а отчетливое желание прислуживать. Но парадокс в том, что подписанты заявления предполагают прислуживать какой-то утопии, какой давно разоблаченной мороке, в которой конец Путина был связан с надеждами на половинчатые и во многом лицемерные санкции и прочими благоглупостями, разоблаченными ходом истории и реальностью сегодняшнего дня.
Мне более всего неприятно, что под этим заявлением стоят подписи уважаемых мной Олега Орлова и Владимира Кара-Мурзы. Я понимаю, что их, скорее всего, уговорили не начинать ссору сразу при первом же заявлении этой группы; но эта та уступка, которая будет иметь самые прискорбные последствия. Не подписавшая заявление Соболь отчетливо сказала, что, если бы она хотела подписывать поток подобных бессмысленных антивоенных (а на самом деле — конформистских) заявлений, она бы не вышла из Антивоенного комитета Ходорковского-Каспарова.
Есть разные виды мужества: мужеств противостояния откровенному и беспощадному врагу и мужество противостояния псевдо-друзьям, общему мнению как бы сторонников, которые могут ошибаться, но вроде как хотят правды и добра. Но большую часть российской платформы при ПАСЕ составляют конформисты, да с либеральной прической, да с репутацией борцов с путинским режимом, но сегодня сознательно или вынуждено ставшие конформистами, пытающиеся прислониться к какой-то силе. Но прислоняются не к силе, а к слабости и мифам вчерашнего дня, давно не совпадающего с сегодняшней прискорбной реальностью.
