Нас не удивляет, что российская либеральная оппозиция в эмиграции никогда не пишет об украинских проблемах, если они у них есть (а они есть всегда). Теневая или темная сторона не замечается, даже когда удары наносятся по автобусу, пассажирскому поезду или как сейчас по складам маркетплейса в поисках комплектующих для дронов. Только о героическом и лучезарном, тень и мрак — оставлены для Путина и его присных.
Именно эта упорная близорукость демонстрирует необъективность и ангажированность российской критики за границей (помимо малодушия и желания перестраховаться), ведь у них война происходит между светом и тьмой, оттенков серого нет в принципе. Как и человеческого измерения, распространяемого только по указанию пропаганды (читай – силы).
Но вот случается событие, которое высвобождает часть украинского общества от ситуации военной цензуры, и критика первого лица становится возможной, что представляет для эмигрантской критики проблему. Можно ли критиковать Зеленского, если он увольняет министра обороны, способствовавшего радикальной перемене соотношения сил в противоборстве сторон? Не попадет ли за эту критику, легитимна ли она?
Вообще-то Зеленский, и это проявляется практически непрестанно, ведёт себя так, будто он — Путин, то есть не избранный президент, а полномочный диктатор, которому если и нужно перед кем-то отчитываться, так только перед Трампом или его министрами, позволяющими напоминать о его неблагодарности или делать замечания за проблемы с этикетом и костюмом. В этом есть очевидный логический сбой. Зеленский отменил выборы до конца войны, но если война не позволяет выбирать президента, то точно также она устанавливает паузу, мораторий и для других видов власти. Если президент вроде как само собой разумеющееся продлевает свои полномочия из-за войны, но точно также и другие, депутаты, министры по умолчанию тоже существует вроде как в этой продленной ситуации.
Однако Зеленский ведёт себя так, будто ему не только продлили полномочия на время войны, но и увеличили эти полномочия, позволяя себе менять министров как перчатки. Это, по меньшей мере, некрасиво, например, в ситуации с Залужным, который формально был, конечно, подчиненным Зеленского, но продление его полномочий было бы естественной реакцией на продление полномочий Зеленского. Понятно, что он в такие игры не играет, он — украинский Черчилль, войной мобилизованный и призванный, пауза во власти не для него.
Именно поэтому, он увольняет премьер-министров как школьников, ничего толком не объясняя, типа, требует новая политическая обстановка. Но почему и в чем изменения, почему они касаются только его подчиненных, а не его самого? Думаю, Зеленскому сама постановка такового вопроса бы непонятной. У его власти, раз он не испугался в начале войны, не может быть ограничений и препон.
Есть еще один момент, в данном случае важный. И российские, и украинские войска бьют по энергоструктуре противника, российские по электростанциям и энергоснабжению, украинские по нефтехранилищам, нефтяным терминалам и заводам, производящим бензин, танкерам и бензовозам. Но на чем делает украинская власть акцент, если баллистические ракеты поражают Украину — только на человеческом измерении российских бомбардировок, она сообщает о человеческих потерях, оставляя в зоне умолчания потери и проблемы в экономике. Очевидно, чтобы ослаблять впечатление о собственных проблемах. При этом сама создает экзистенциальные трудности российскому населению как в Крыму, так и в материковой России, чтобы опосредованно заставить Путина отступить.
Но насколько тяжелы российские удары по украинским энергопредприятиям, мы этого не знаем. Мы знаем только о человеческих проблемах, о них рассказывается в применении к российской жестокости, заставляющей страдать простых людей. Но без уточнений, насколько удары российских ракет болезненны для экономики, насколько у Украины хватит сил для осени и зимы. Формально это делается для повышения своей переговорной позиции, хотя только слепой не видит, что Зеленский столь же не заинтересован в мире, как и Путин.
Собственные трудности в энергетике, в жизни людей остается в зоне умолчания, как измерение главной военной и государственной тайны.
Украинские и российские говорящие головы из числа эмигрантов с восторгом рассказывают о том, что украинские дроны оставили Крым без бензина, электричества а скоро и без воды, что они чуть ли ни отрезали Крым от материка, мол, это уменьшает возможность атак по украинском позициям со стороны Крыма, хотя многим понятно, что в этих налетах на бензовозы, водохранилища, электростанции и мосты — военная составляющая минимальна, зато максимально наказание за преступную радость по поводу возвращения полуострова в родную гавань.
Я тоже считаю, что возвращать Крым с помощью зеленых человечков было частью большого преступного и глубоко ошибочного замысла. Сколько бы жителей России не считали Крым русским, по закону он был украинским и отнимать чужое всегда дурно. Но это не означает, что раз крымчане не восстали против обретения Крымом статуса царского подарка Путина своему подневольному народу, то их теперь можно бомбить, как будто они крысы-вирусоносители, бегущие с корабля на берег. Даже если они поддержали воплощение преступного замысла, они не становятся автоматически лишенными права на человеческую жизнь, и за них никто никогда не вступится. Да, либеральные эмигранты-либералы не вступятся, там с совестью и жалостью к чужим — большие проблемы. И свои только украинцы, им делегировано исключительное право на страдания и сочувствие, а вот русские — бессловесные болваны, которых можно бомбить, морить голодом и лишать возможности просто жить.
Я это все говорю к тому, что некоторые из статусных либералов в эмиграции после увольнения министра обороны Михаила Федорова позволили себе шепотом выразить легкое неодобрение Зеленскому. Но это не означает, что они вспомнили, что люди страдают по обе стороны фронта, и жить в России (не говорю — в Крыму) не означает быть преступником, приговоренным к смерти.
Можно тридцать три раза повторить, что путинская Россия — это агрессор, а Украина — жертва. Но людские страдания экстерриториальны, люди страдают от войны, получают раны, лишения, мучаются от военного обихода одинаково, вне связи с гражданством и языковыми практиками.
Да, украинская власть хотела бы, чтобы мораль совпадала не только с контурами воюющих государств, но и с составом крови и этнической принадлежностью, даже если она, как большая часть национальных практик, относится к сфере воображаемого. Но это желание поделить людей на чистых и нечистых не является прерогативой украинской власти, так поступают многие диктаторские и ультраправые режимы, которые пытаются черпать свою легитимность в мракобесных теориях о крове и почве. И, увы, статус жертвы, который смешно оспаривать, здесь не помогает: вполне можно быть жертвой и мракобесом. Более того, перенимать у стороны агрессора не его светлые стороны (которые, вы удивитесь, есть в любой толпе), но самые темные, и это не исключение из правил, а еще одно правило. Война вообще способ легкого распространения всего дурного, что есть в человеческой природе, начиная от жестокости и кончая бесчеловечностью, или избранным сочувствием с подкладкой на пропаганде.
Это замечательно, что либералы-эмигранты позволили себе покритиковать Зеленского, уволившего министра обороны, с именем которого связывают технологический прорыв, наукоемкую силу, преимущество, которое получили украинские вооружённые силы благодаря высоким технологиям. Но почему только в унисон, почему вместе со всеми, почему так избирательно?
Ситуация вокруг российско-украинской войны показывает повадки и привычки властей. Вообще-то все власти хотят представить свою позицию более сильной, а противника — слабым. Тем более, когда происходит переход от слабости (всегда относительной) к силе (чаще всего временной). И, однако, украинские дроны, бьющие по российским энергопредприятиям, делают тоже самое, что все четыре года делал путинский режим. Но уроки, которые мы, как просто живущие синхронно войнам и политике, не только часть военной истории, истории побед и поражений, но и того ущерба, которое сегодня наносится самым элементарным представлениям о том, что пришло или вернулось нам с эпохой Просвещения: мы все люди, заслуживающие понимания и сочувствия, даже если совершаем роковые ошибки. Свет с тьмой борется только в сказках, романах и эпосах, все остальное – градация серого.
Одна моя приятельница, занимающаяся недвижимостью, загорелась идеей покупки новой квартиры. Небольшой, относительно недорогой, но расположенной в знаковом историческом месте с редким видом из окон. При этом, как я подозреваю, более всего ей нравится доводить квартиры до игрушечного состояния картин Ватто: она вкладывает в ремонт и дизайн деньги, которые потом нужно долго отбивать, но ее увлекает сам процесс. Пытаясь внести нотку трезвости, я рассказал о своем отношении к фотокамерам, и как я остановился в поисках все лучшей и лучшей камеры.
Я фотографирую более четверти века, хотя буквально с первой камеры начал фотографировать бездомных, плюс помойки, так как находился в России, где помойки живописны, как нигде, так как мусор в конце прошлого-начале нового века еще не разделяли (что лишает помойки, например, в западных странах какого-либо колорита и контраста). Но начал я только, когда проявились цифровые камеры, хотя всю жизнь меня окружали знаковые для андеграунда фотографы, в частости Гран-Борис (Боря Кудряков), Пти-Борис (Боря Смелов) и Алик Сидоров, но только отказ от пленки возбудил моей интерес. Как следствие, я понемногу начал разбираться в камерах, и мне все время, как почти всем, хотелось купить камеру получше, как бы на вырост, для задач, еще мне неведомых.
Уже в Америке я купил Canon 5D (первую версию, без видеовозможностей), к ней необходимые объективы. Но тут прогресс в цифровой фотографии пошел бурными темпами, и через некоторое время я оказался на движущейся ленте эскалатора фирмы Sony и ее беззеркалок, помню, что к первой я еще прикупил переходник, чтобы использовать мое любимое стекло Canon 135 f/2. Но так как совершенствование камер происходило невероятно быстро, я раз в несколько лет продавал предыдущую и покупал следующую, пока не купил нынешнюю, чьи возможности настолько больше моих задач, что в конце концов осознал, что новой камеры мне в этой жизни не нужно.
Конечно, это осознание пришло вместе с уходом моей Таньки, я фотографировал бездомных во всех странах, куда ездил, и ее. А еще какие-то виды во время путешествий, чтобы делать об этом ролики. Танька меня упрекала, что я постоянно ищу возможность для лишних избыточных занятий, что было справедливо, моя бесконечная энергичность невероятно раздражала и ей хотелось тишины и покоя. Но это не мой случай. Я действительно не мог оставаться без дела и дабы быть в психологическом состоянии мира с собой, должен был непрерывно что-то делать. В том числе и фотографировать или – как в поездках — снимать видео.
Но вот мы вернулись из круиза по Средиземному морю, и я так и не смонтировал ролики по разным европейским достопримечательностям с тенями наших впечатлений, легко их проявляющих. У меня в папках лежат видео и фотки Неаполя, Канн, Ниццы, Рима, Сицилии, Пальма-де-Мальорки и так далее. Я не могу ничего с эти материалом сделать, у роликов о поездках остаточный праздничный флер, заряд неистраченной радости, а я на это все право потерял.
Весной ездил в Армению и Грузию, и не смог достать свою камеру, снимал только на телефон и DJIOsmo Pocket 3, но все опять лежит в папках. Мне не подойти к этому материалу, тем более что я всегда ставлю перед собой не задачу показа природы или архитектуры, а вполне прикладную. Например, в Армении я восхитился современным характером жителей этой страны, которые мне, не склонному к восторженному восприятию, показались лучшими людьми на земле (хотя раньше такими я считал сербов, пусть тогда делят золотую и серебряную на одной ступени пьедестала). В любом ракурсе по уровню доброжелательности и спокойного, не педалируемого достоинства, мне сравнить их не с кем (возможно, по ограниченности кругозора). Но как снять ролик на несколько десятков минут, если вы хотите через видео и фото показать, характер, натуру людей и лишь опосредованно окружающее их пространство? В любом случае, индуцированное ощущение, что рассказ о путешествиях имеет заряд радости и гордости, препятствует для меня превращению снятого материала в видеоролик. Мне трудно гордиться и радоваться, не обманывая себя. И просто не могу заставить себя фотографировать, как это делал раньше.
Вот примерно то, что я сказал моей приятельнице, задумавшейся о покупки новой квартиры с уникальным видом из окна, и жизнь, как часто бывает, тут же захотела меня проучить. Не помню, как, но я наткнулся на описание камеры Sigma bf, и она меня изумила. Понятно, что любая камера снимает, то есть переводит ощущение в мгновенный оттиск, и я примерно понимаю, как снимает эта камера, она точно не лучше той, что у меня есть. Но уникальный внешний вид, издевательский минимализм, революционная простота настолько привлекли меня, что я загорелся желанием эту камеру купить.
И два дня жил в этом ощущении, попутно смотря ролики о Sigma bf, с ужасом понимая, что ее простота и революционность вносят серьезные проблемы в сам процесс съемки и настройки камеры. Что она не просто красавица из разряда беззаконных комет, но и норовистая, упрямая, не желающая слушаться кобыла с норовом. Понятно, я искал противоядие против внезапно возникшего искушения купить камеру, которая победит мое нежелание снимать. Что я просто должен буду ради оправдания самого факта дорогостоящей покупки снимать и снимать. А это то, чего мне не хватает, мне не хватает мотивации для деятельности, которая и раньше требовала мотивировки, но была инстинктивной, а теперь мне нужно это побуждение, понукание.
Так я полгода назад загорелся покупкой розового щенка голого американского терьера и купил бы его, если бы заводчица в последний момент не перестала отвечать на мои звонки и месседжи, и ничего не получилось.
Если же говорить о покупке Sigma bf, то я испугался неизбежной абстиненции. Да, снимать, преодолевая трудности, которые, скорее всего, специально расставил в виде препятствия производитель, я смогу. Но ведь я тут же увижу, что результат ничем не отличается от того, что я могу получить с помощью тех камер, что у меня уже есть. И мне просто станет совестно, что я потратил деньги на сиюминутную игрушку, и мотивация быстро схлынет, оставив меня как всегда теперь банкротом.
Вот так, захотел поучить правде жизни подружку, а сам оказался столь же падким на сиюминутное увлечение, но даже для самообмана нужна сила заблуждения, с которой у меня, видно, проблемы.
Мои тщетные и импульсивные блуждания по закоулкам памяти очень часто приводят меня к самому началу, к нашей школе, к нашему 10-шестому классу в нашей тридцатке, напротив метро Василеостровская. Скажем, слушаю я в машине свое спутниковое радио на волне 60-s Gold, и та или иная мелодия, скажем, I’mabeliever, Paintit, black, Lovepotionnumbernine или Sunnyafternoon, переносят меня на четвертый этаж нашей школы, в кабинет истории номер 4 (если не путаю номер), где стояло пианино, и где Валерка Филатов под аккомпанемент Вовки Преснякова пел вместе с нами эти песни.
Стоит, возможно, уточнить, мы пришли в школу в 1967, и все эти песни появлялись практически синхронно нашей юности, их сочиняли и пели те, кто был старше нас на пару лет, хотя и были за горизонтом. И поэтому я слушаю их сейчас, как аккомпанемент моей жизни: ведь мы все были наивные и убежденные западники, хотя все эти песни приходили к нам контрабандой, через магнитофонные записи подчас удручающего качества, но мы все прозревали за ними сверкающий волшебством оригинал.
Понятно, что я вспоминаю все через призму моей Таньки, она всегда рядом, хотя я не уверен, что на четвертый этаж к пианино мы звали своих девочек, нет, еще не те были отношения, чтобы они тянулись за нами как нитка за иголкой, а этикет и ритуал в юности еще более строгий, чем потом. Но Танька все равно рядом, ради нее я не переключаю канал 60-s Gold, чтобы слышать, чувствовать ее, чтобы я мог сказать, не поворачивая головы от руля: а ты помнишь, и она что-то добавляла, уточняла, вносила свою ноту в это краткое ощущение от нашей далекой и близкой юности.
Я живу ради нее, ведь никто так не помнит и не хранит ее облик, мы живем вместе, как и люди теперь делятся, фиксируются в ощущении на тех, в ком есть память о ней и для которых она, просто часть их жизни, осколок, но все равно. Конечно, не такая как для меня – хрупкая, трогательная и целостная, но все равно они – те, хранит эту память, подчас поневоле, но и они для меня бесценные сосуды, с которыми надо обращаться бережно.
Я помню вкус ее рта, ее губ, что не означает, что не помню все мои дурацкие шутки, ведь она была курильщицей, сначала вместе со мной, потом уже одна, когда я бросил. И почти всегда сопровождал прикосновение к ее губам дурацкой шуткой, например, что целую пепельницу или табакерку. И она от этого очень переживала, особенно, когда осталась единственной курильщицей в семье, говорила – сейчас, бежала полоскать рот, но я бы за ее рот с привкусом сигарет отдал многое из того, что у меня нет.
Я был, конечно, жестокий мальчик, насмешливый, непримиримый, и ничто, и никто не мог меня остановить, но ведь это вышучивание себя и окружающих было такой тщетной защитой от пафоса, которого я (да и вообще наше поколение) боялся (боялись) как попадания в тень наших родителей, всего окружающего нас совка, дистанцирование от которого и было первой жизненной стратегией. А Танька просто была рядом, не как тень, я как объем, акустика, эхо, я повторяю эти слова в наивной попытке что-то объяснить, что объяснить вроде как можно, но в этом объяснения тонет столько нюансов, а именно нюансы и есть моя инстинктивная цель.
Я прохожу по коридору нашей квартиры, где слева висит Танькин портрет, он висел и при ней, в такой толстой деревянной рамке, не деревянной, под дерево, скорее всего, я иногда, не всегда – трогаю его рукой и шепчу: девочка моя, моя девочка. И меня все так сжимает в тисках, потому что она меня не слышит, что не знает, какую муку я переживаю без нее, и мне хочется сказать, что, может быть, ей было бы легче, зная то, что она унесла с собой. Весь ворох моей дурацкой жизни.
И вот звучит в автомобильном радио очередная мелодия 60-х, я опять там, рядом с ней, разделенной этажом или этажами, что уже не имеет никакого значения, память все склеивает. И когда Валерка Филатов поет Sunny yesterday my life was filled with rain, я ощущаю и ее, и всю прошедшую жизнь как близкую, готовую для ощупывания. Что сказать – все имеет конец, порой болезненный. Наш Валерка Филатов, с которого я начал и которым закончу, был при всем его естественном юношеском цинизме, романтиком, причем, куда большим чем мы, и тем более я, в этой воде не остановившемся ни на секунду. А Валерка всю свою жизнь построил на инстинктах, на том, что мы вышучивали, на мечтах, и именно мечты привели к фарцовке, потом к ощущению жизни, как непрерывной субботе вечером; я помню, встретил его как-то перед закрытием метро на Гостинке, и он попросил мелочь для автомата с газводой, пояснив: газировка продляет кайф. И все это с обаятельной, немного вопросительной улыбкой. Вот он и длил этот кайф, иногда выныривая и появляясь на пороге, чтобы попросить в долг, всегда на какое-то конкретное и вполне умопостигаемое дело, хотя было понятно, что у него просто трубы горят.
И кончил он свою жизнь – сидя привязанным к стулу в своей пустой квартире на Васильевском, в Гавани, так как как черные риелторы требовали у него, как конченного алкоголика, обменять квартиру на какую-то комнатку за городом, а он при всей своей вроде как слабости и импульсивности, не согласился. Вернее, согласился умереть от голода на стуле в своей квартире, где его в конце концов и нашли.
Романтик. Но это ничего не меняет, понятно, что жизнь, начинаемая с paintit, black, черной даже не кажется, это такая игра, мы все, мальчики и девочки, прикидывались, что уже повзрослели, но оставались детьми, подростками. Жизнь была непредставима, но, конечно, неостановима, в ней не было стула посреди пустой квартиры, в ней не было болезней, которые диагностируют, когда уже поздно пить Боржоми. Но мы живем с этим неизменным грузом трогательных и ужасных воспоминаний, и даже смерть Валерки Филатова – это все равно жизнь и смерть моей Таньки, потому что и она умирала, привязанная к месту, с которого не встать, и я с ней навсегда – как в бесконечном и медленно падающем лифте. До всего могу дотянуться, потрогать рукой, но это – иллюзия, просто стены, за которыми моя теплая жизнь, моя Нюшка, она живая, пока жив я, и это не изменить.
Колонка Залужного в The Telegraph, прежде всего, бьет по украинской и российско-эмигрантской пропаганде (хотя последняя представляет собой лишь ответвление ура-украинской пропаганды). Все последние недели, тщетно скрывая радостное злорадство, либералы из эмигрантского ютуба, высчитывали, когда, наконец-то, рухнет омерзительный путинский режим. Причем с одинаковым посылом как в чисто пропагандистских (якобы журналистских) интервью, так и в якобы аналитических, экспертных. Везде пионерским горном звучала нескрываемая радость: мы ломим, гнутся шведы. Только мы в данной формуле как раз «шведы», а они – бывшие «мы».
И Залужный справедливо отмечает, что Россия наносит никак не меньший урон в своих ответных атаках, что удары по российским НПЗ – это виток эскалации, которые вызывает ответную эскалацию. И никакой победы этот виток не обеспечивает, а только усиливает войну на истощение, в которой победит тот, чье общество сможет выдержать это дольше. Когда война вступила в тот почти тотальный характер, который она приняла очень скоро, я предположил, что в такой войне выиграет тот, кто более жесток к своим. Безразличие Путина к потерям никого не удивляет, эмпатия, редкое для политика чувство, в этих чертогах и не ночевала. Путин борется за выживание в тщетной – в исторической перспективе – попытке перелицевать в громогласную победу преступно ошибочное решение о начале войны. Но почти сразу стало понятно, что при всей разнице характеров, опыта и даже вроде как материала, из которого были скроены натуры Путина и Зеленского, в беспощадности к своим во имя удержания власти они примерно равны. Зеленский точно также не может прекратить войну, так как это будет не только концом его карьеры президента, но и началом возможных расследований, которые, как догадываются многие, могут стать неприятными сюрпризом для украинской власти.
Характерно, что Залужный говорит одновременно, как патриот Украины и военный эксперт с уникальным опытом, но его оценки отчетливы, трезвы, лишены пропагандистского фотоувеличения. Да, это весомая заявка на подтверждение президентских амбиций, но я сделаю акцент на том, как его слова дезавуируют радостный пропагандистский гон российских эмигрантов, позиция которых с первых дней войны и состояла в непрерывном генерировании прогнозов на скорое, буквально за следующим поворотом, разрушение путинского режима (и попутно признание за ними статуса честных провидцев). Какие-то только экономические, демографические и психологические инсинуации не шли в ход, от того, что в России останется только белая краска (так как все красители – импортные) – один из первых грандиозных прогнозов, до нынешней радости, что удары по Крыму разрушат путинский миф о нем, как собирателе русских земель. И, одновременно, заставит тех, кто лишен топлива, порой электричества, в перспективе – воды, поднять восстание и снести путинскую диктатуру.
И лишь одинокие трезвые голоса констатируют, что удары по Крыму не имеют военного значения, а представляют собой просто месть за то, что крымчане не восстали против зеленых человечков, превративших Крым в рождественский подарок. Это они-то, собравшие чемоданы ровно на следующий день, когда многолетняя возможность работать на/вместе с путинским режимом стала проблематичной. Удивительная жестоковыйность, радость за наказание людей, пусть не столь политически дальновидных и идущих на поводу у сильной и громоздкой власти, но все равно людей, страдающих под нешуточными невзгодами, что не вызывает ни грана сочувствия или понимания.
В осмыслении того, кто более жесток в этой схватке на выживание, условный Путин или Зеленский, обращу внимание на то, как Зеленский повторяет практически все ходы Путина, в частности карая нелояльных и попросту убивая их (или пытаясь убить), как это произошло на прошлой неделе во время покушения на бывшего украинского олигарха в Монако, собиравшегося выступить в Европарламенте с докладом о коррупции в Украине. Сравните этот и другие случаи отчетливо террористического характера, с тем, как пытался расправиться Путин со своими оппонентами. Посмотрите на эту темную жестокость, когда для атаки на Крымский мост водители использовались втемную, они заранее были обречены, хотя никаких преступлений не совершали. Как и другие российские водители, которых так же вслепую использовали для доставки дронов на российскую территорию.
Я это не для того, чтобы упрекнуть за жестокость к чужим, хотя чужой становится жертвой просто потому, что – чужой (гуманизма здесь как в обглоданной кости), а в плане той жестокости к своим, которую вслед за Путиным демонстрирует Зеленский. И кто победит в этой войне по беспощадности к своим, я предрекать не могу, слишком похожи, слишком точная рифма во многих точках соприкосновения у агрессора и жертвы, которая по своим повадкам от оппонента подчас почти не отличается.
Поговорю-ка я о футболе. Не такой уж я и болельщик, но матч Франция – Парагвай смотрел. Мои футбольные пристрастия – атавистические. Мой дед в юности был футболистом (не знаю, насколько профессиональным, и за кого играл). И когда я в детстве приезжал к нему в Ростов, он водил меня на местный стадион Ростсельмаш смотреть матчи местной команды – СКА «Ростов». И когда приезжал к нам в гости в Ленинград, инициировал походы с нами на матчи «Зенита», один такой поход я точно помню.
Поэтому далеко не все, но некоторые матчи чемпионата мира смотрю, смотрел и Францию – Парагвай. Большей футбольной несправедливости я не помню, игроки Парагвая не просто играли грязно и подло, они били по ногам французов, явно говорили, не прикрывая рот, гадости противникам в лицо, провоцировали их, при этом сами симулировали травмы. И сначала это казалось издержками того стиля судейства, который демонстрирует нынешний чемпионат: максимально давать играть, не останавливая игроков после подножек, в том числе грубых и опасных. Но когда за те же приемы судья трижды показал желтые карточки французам, стало понятно, что игра — нечистая. Нет у меня никаких доказательств подкупа судьи или той или иной мотивации его со стороны команды Парагвая или парагвайской мафии, которая тоже страстно болеет, но если это не предвзятость, причем отчетливая, бескомпромиссная, то я не знаю.
Причем наиболее отвратительно вел себя игрок московского «Динамо» Касерес, который непрерывно бил по ногам лидера французов Мбаппе, а лежа на траве (после очередного грязного приема) просто врезал шипами по ноге стоявшего рядом французского нападающего. И ничего.
Понятно, что футболисты на поле своей игрой рисуют. Когда мы говорим о стиле игры, мы и имеем ввиду тот рисунок, который оставляют игроки в течение матча. Чей портрет соткали, нарисовали игроки Парагвая? Инстинктивно хочется сказать, что портрет парагвайцев, его общества. Тем более, что главная язва современного футбола (и не только его), что это вид такой схематичной войны. Наши сражаются с чужими. Футбол стал видом разрешенного легального национализма, кто-то скажет, что это хорошо – спорт, в том числе игровой, командный, является способом освобождения от агрессии, перераспределения, перенаправления ее в легальное и мирное русло. Но здесь есть обратно-поступательное движение, олицетворение себя со своей командой (здесь и поднятие флагов, и пение государственных гимнов) – не только, возможно, безболезненное зондирование, выпускание пара и ненависти, но и попутно концентрация ее вроде как в мирных целях.
Это побуждает связать стиль парагвайцев с какими-то национальными особенностями, но для меня это неприемлемо, потому что сама нация – воображаемое сообщество, и олицетворять, преломлять воображаемое в реальность – опасная иллюзия.
То есть что-то от нравов и культурных обычаев всегда присутствует в том числе в спортивном состязании, но если стремиться к точности, то здесь есть и более простые объяснения. Все игроки – люди, зависимые от тренера, если только ты не звезда вроде Месси или уставшего от жизни Рональдо, и своей игрой в той или иной степени обнаруживают, воплощают тренерские установки. Поэтому резонно предположить, что тот отчетливый и невероятно мерзкий рисунок, запечатлённый парагвайцами на поле, это – портрет их главного тренера. Сомнительно, что он не видел, что его игроки непрерывно демонстрируют отчетливо грязную и, в общем и целом, отвратительную игру. Но. возможно, они и нарисовали его портрет; причем, можно даже ничего не знать о тренере Парагвая, о его тренерском пути и бывших триумфах, но его портрет перед глазами тех, кто смотрел матч Франция – Парагвай – останется в памяти навсегда. Запечатлен.
