Месяц с лишним я купил новый телевизор. На старом, он нам нравился с Танькой, в том числе своим изогнутым экраном, появились пять круглых белых пятен. Спустя какое-то время после ее ухода. Я посмотрел в интернете, это отклеились отражатели, в принципе, если разобрать экран, их нужно только приклеить. Но сервис Samsung запросил за ремонт сумму, вдвое превышавшую стоимость телевизора, и решил купить.
Вообще-то мы смотрели телевизор весьма специфически, новости, ютуб, фильмы, причем начинали уже вечером, потому что это все равно развлечение, а я работаю каждый день. И только когда Танька заболела, начали сдвигать просмотр того же ютуба на время после обеда. Но я, собственно говоря, не о самом телевизоре, а о его коробке. Так как у меня был месяц на возврат, а мало ли, я положил огромную цветную коробку на Танькину кровать, и заглядывая в ее комнату, видел коробку, и почти сразу ощутил, что она экранирует, защищает меня от болезненных воспоминаний. То есть кто-то дергал за ниточку, но клубок разматывался иначе и как бы в сторону и коротко. И ощутил что-то вроде облегчения.
Но прошел месяц, женщина, помогающая мне с уборкой, когда я спросил ее, выбрасывать ли коробку, ответила: конечно, да, если решили не возвращать, она только пыль собирает. И я отнес ее на помойку, и сразу опять почувствовал себя голым и не защищенным. Нет, не так как в начале, но все равно тоска и неумение отстроиться.
Но я замечаю и изменения, я вспоминаю не последние страшные месяцы, вернее, не только их, от этих крючков уже не отцепиться, а просто мысль снует по всему не такому и огромному коридору нашей жизни. Очень часто я попадаю на самые первые кадры, наша школа, наш подростковый роман, это все равно воспоминания не лишенные боли, у них все равно подкладка из будущего, которое оказалось ужасным. Но все равно с течением времени те тамбуры идущего поезда, в которые заходит моя память, совершенно прихотливы по своим временным координатам.
Хотя иногда я ловлю себя на мысли, что я вспоминаю не реальную нашу жизнь, а мое ее описание, то есть в основе описаний была реальность, но преображенная в слово она получает дополнительную корневую систему и словесную интерпретацию. Это не означает, что я подменяю ею реальный образ, но вижу, что подчас отдаю предпочтениям наименее болезненным и светлым проекциям. Нет, я ничего не забыл, я прекрасно помню, из-за чего мы с Танькой ссорились всю жизнь, и я уже несколько раз говорил, что верни все обратно, я вряд ли смирился бы с ее пристрастием к выпивке, но мне все равно больно, что я делал больно ей.
Если тут элементы самообмана? Не думаю, но Танька, как таковая, совершенно сознательно интерпретируется мной, как та, которая давала смысл моей жизни, и уйдя, все забрала с собой. Я прекрасно понимаю, что ее отношение ко мне менялось, хотя мне и было неприятно, что она высмеивала свою школьную влюбленность в меня, называя себя влюбленной дурочкой. Потому что я-то это всегда помнил, и не мог заставить себя отказаться от этой памяти. Хотя, понятно, что идущая жизнь и усталость на все нагоняет облако морщин. Она был очень критична и беспощадна к себе, она себя очень невысоко ценила, и, хотя в моменты ее сомнений, я говорил ей то (и понимаю сегодня еще более отчетливо), что во всем мною сделанное ею часть не отменима. Но не мог убедить, да и думаю, не обладал сегодняшней убежденностью.
Вообще в женской судьбе почти всегда присутствует привкус девальвации, когда секс ослабевает (у меня он не сильно ослабел, но просто после операции на простате стал проблематичным), женщина ощущает, что она никому не нужна. И у ее огорчения есть много оснований. Мужчина всегда есть то, что он делает, а женщина вместе со старостью или просто возрастом (особенно если нет внуков) подчас входит в ситуацию тотального обесценивания. Мы вообще с ней не сходились по отношению к бабам, я всегда их больше жалел, в том числе в случае с харассментами, а Танька и здесь была прагматична. Она говорила: когда надо делать карьеру, она ложится под любого, а когда карьера сделана, вспоминает о зависимости от властного мужчины и его похоти. И предъявляет счет прошлому.
Но я на своем горьком опыте смог убедиться, что не работает эта калькуляция: мол, мужчина остается в своих делах, в своих – как в моем случае – писаниях, а женщина все меньше и меньше нужна, и модное сегодня у одиноких женщин движение в сторону как бы отказа от мужчин — во многом вынужденное.
Да, всю жизнь получалось, что я как бы на свету, а она, моя девочка, в тени. Но видите, как получается, да, она нужна была окружающим все меньше и меньше, но для меня она была источником продолжения жизни. Не просто сцена, аудитория, акустика, эхо. Она ушла, и жизнь превратилась в гулкую пустоту. Вроде как ничего не изменилось, но ощущение, что я все уже сказал, что пишу только по инерции и для продления иллюзии жизни. Перекрывают воздухопровод, это слово я придумал для своего романа «Вечный жид» более 45 лет назад. Там было еще один оборот, страшно нравившийся Вите Кривулину, женщина моей предстательной железы. Это мой вариант гения чистой красоты. Но вот нет и этой железы, и нет той женщины, которая, как косточка, внутри всех моих женских образов, даже отдаленно не напоминающих Таньку. Косточка. В коробке.
То, как, с трудом сдерживая рвущуюся на свободу радость, говорящие головы либеральной эмиграции повествуют о том, что война, наконец, пришла в дом простых россиян, удивить может лишь тех, кто считает, что именно наша эпоха — время двойных стандартов. Ведь если отмотать всего ничего на пару-тройку месяцев назад, сколько подлинного человеческого участия демонстрировали они же, рассказывая о бесчеловечных бомбежках накануне зимы объектов энергоструктуры Украины, что обрекало мирных и гражданских на мучения от холода. А тем более, когда ракеты попадали в жилые дома и гибли простые люди. Но двойные стандарты появились не вчера, ни в эпоху Муссолини или Франко, разделение на своих и чужих; об этом, например, латинское выражение: Bonitas in suos, justitia in omnes (Своим доброта, остальным – справедливость). Хотя и латинские максимы почти всегда цитаты.
Так что человеколюбие по отношению к мирным украинцам не отменяет полное отсутствии эмпатии по отношению к мирным россиянам. Хотя — о чем это я? Разве могут быть мирными обыватели, которых вчуже можно и пожалеть, если дроны попадают в автобус с пассажирами или пассажирский поезд, если их черт догадал родиться в несчастной России, правитель которой, сыграв на козырной карте географического патриотизма, втянул страну в войну по укреплению и продлению своей власти.
Вам кажется, это похоже на юридическую ничтожную коллективную вину, когда люди, преступления не совершавшие, должны отвечать за преступления тех, кто эти преступления совершают и инициируют? Но украинская власть буквально с первых месяцев войны объявляет всех русских соучастниками преступления, генетическим мусором и уж точно ответственными за агрессию Путина, раз не выступили против. А если выступили, то недостаточно массово, и в любом случае — не остановили войну.
Поэтому светиться от радости, когда, благодаря превосходству в войне дронов, Украина при полной поддержке либералов-эмигрантов просто наказывает тех, кто говорит на русском, живет в России (а тем более на оккупированных территориях) — ведь они уже не люди, правда?
Да, Украина ведет сегодня точно такую же тотальную войну против России и ее граждан, какую путинский режим вёл на протяжении более четырех лет против Украины. Но тогда в чем разница? В том, что Украина — жертва, а Россия — агрессор и теперь ни человеческое сострадание, ни правила ведения войны к ней неприменимы?
Не знаю, кто еще, но я слышал только от Руслана Левиева серьезные возражения, что так называемое превращение Крыма в остров, тотальное уничтожение средств выживания, в том числе топлива и электричества, обладает военным смыслом. И по его мнению, это просто наказание, месть за то, что крымчане массово поддержали оккупацию Крыма, а раз так (это уже не Левиев, если что) — они уже не люди, и заслуживают любых лишений и несчастий.
Одно из ключевых препятствий для вступления Украины в ЕС является требование привести своё законодательство в соответствие с европейскими правилами, и это, прежде всего, касается отношения к меньшинствам. Но украинская власть, как бы ей ни хотелось в ЕС, упорно не хочет этого делать, она не хочет предоставлять меньшинствам (читай, собственным русскоговорящим и русским по этносу гражданам) равные права. И, возможно, готовится к тому времени, когда Крым вернется в родную гавань и вновь станет украинским. Несколько представителей украинского истеблишмента, говоря о будущем нынешних жителей Крыма в ситуации его возвращения в Украину, говорили о депортации практически всех его русскоязычных жителей. И хорошо, если только депортации. Они не люди, если встали на сторону оккупационной власти, и не заслуживают ни понимания, ни жалости. Только наказания.
И хотя бесчеловечность не оправдывается ничем, в том числе статусом жертвы агрессии со стороны более сильного соседа, эмоциональный перехлест в ненависти к врагу и отсутствие инструментов различения деталей и нюансов не то, что оправдано — не оправдано — но как бы понятно с грехом пополам. Но вот либеральные эмигранты, сами приложившие руку к становлению путинского режима, так как работали как на него, уходя из статусных либеральных газет в спичрайтеры и советники администрации президента, помогая создать новый язык изначально безъязыкой власти, или просто с первого дня работая на путинский олигархат, расписываясь в разрыве многовекового неписанного контракта русской интеллигенции — быть на стороне слабых и беззащитных, а не сильных и богатых.
Но теперь они — беженцы и страдальцы, герои сопротивления: они сидели на двух стульях до последнего, и только когда запахло паленым волосом, рванули в эмиграцию. Но откуда — делаю я вид, что не знаю — в них такая бесчеловечность по отношению к тем, кто сознательно или бессознательно поддерживал войну против Украины, или просто промолчал, или банально боится, или просто воспрял духом на гребне крутой волны и массовой эйфории. Где, блядь, европейский гуманизм? Где умение дифференцировать и градуировать обыкновенные ошибки и слабости, которые далеко не всегда равны преступлению?
Но ведь я только в виде риторического приема построил фразу в виде вопроса. Они всегда были и остаются сегодня на стороне силы. Европа по давлением Украины давно отказалась от нюансирования по отношению к России и ее гражданам. И сегодня, когда Украина из слабой позиции вдруг перешла к сильной, быть на стороне сильного — давний концептуальный принцип постсоветских либералов.
Да, можно понять ненависть к Путину и его режиму, он заслуживает любой кары, но люди, в том числе слабые и не очень образованные, падкие на лесть и любящие бесплатные победы, они не могут быть придатком этой ненависти. Не говоря о том, что с окончанием войны положение говорящих голов эмиграции будет обнулено, это как родной мне антисоветский андеграунд (при всей неуместности этого сравнения) не смог пережить свободу книгоиздания и вообще как бы свободу в эпоху перестройки.
Они нужны как изображение оппозиции в изгнании (к Яшину и ФБК это не относится), хотя представляют собой отдел украинской пропаганды: не обязательно низкопробной, иногда вполне остроумной и интеллектуально выдержанной, но все равно пропаганды. Потому что люди у них только с одной стороны границы, а с другой – прореха на человечестве.
Бессмысленно ругать Трампа, повторяя различные вариации обидных сочетаний – безмозглый нарцисс, параноик на троне, безжалостный и инфантильный подросток. Для Трампа (да и не только для него) это – как с гуся вода.
Трамп – это катастрофа американской демократии, американского общества, да и демократии вообще, той ее версии, что существует и доминирует сегодня: и не локальная проблема, не порез на пальце, а системная. Трамп никогда не скрывал, а, напротив, выпячивал свою натуру, и именно его вызывающее поведение infant terrible, его хамская неконвенциональность, его способность азартно отстаивать свою правоту, когда очевидно, что это ложь и фальсификация — привлекли к нему внимание американского общества. Уже во время первых выборов, когда американский истеблишмент не верил, что Трамп может прийти к власти, все его оскорбительные ярлыки и трюки, его принципиальная невписанность в правила хорошего тона солидных политиков, да и просто вежливости – с восторгом демонстрации нового обитателя политического зоопарка транслировала прежде всего либеральная, мейнстримовая пресса, увеличивая и увеличивая его популярность и узнаваемость. И опять же – это не тактическая ошибка, а глобальное проявление основного тренда массмедиа, делать акцент на том, что увеличивает тираж.
Можно, конечно, сказать, что явление Трампа не уникально, маниакально влюбленные в себя популисты очень часто добиваются электорального успеха, даже не поминая Гитлера, можно упомянуть многолетнее правление Берлускони, того же Путина, Нетаньяху в Израиле, где демократия для своих не отменяет общего расистского тренда; электоральные успехи Жириновского и Фараджа. Хотя сегодня, когда правые популисты в одном шаге от власти во Франции и Германии, в полутора шагах в Британии и так далее (не говоря о частых латиноамериканских политических фестивалях в виде явления Болсонару в Бразилии или Хавьера Милея в Аргентине): это просто банальность.
Но мы по умолчанию считали, что колыбель демократии США – это вам не Бразилия и Аргентина, только-только вышедшая из долго туннеля авторитаризма и военных диктатур. Конечно, двухпартийная американская демократия — сама по себе свидетельство кризиса и архаичности американской политической системы. Но считалось, что зрелость демократического процесса придает характер опытности избирателю, который научился отсеивать зерна от плевел, и, в общем и целом, делает всегда если не правильный, но умопостигаемый выбор.
А оказалось, что нет. И дело, конечно, не в том, что республиканцы мобилизовали в своих рядах замшелых реднеков, аутсайдеров американского общества, архаических белых националистов, для которых эмигранты из стран Африки и Южной Америки – реинкарнация черных рабов, заслуживающих суда Линча в виде трамповских боевиков из ICE. Посмотрите на противоположную сторону – на партию демократов. Они как во время первого избирательного цикла делали акцент на невменяемости Трампа, точно так же вели себя во время неравной борьбы Камалы Харрис с Трампом, да и сегодня ведут себя точно также. Почти вся политическая повестка демократов сводится к предложению посмотреть на Трампа, как сумасшедшего, высмеять его, ужаснуть и тем самым представить себя, как норму, которая противостоит безумию.
Но для политики это катастрофически мало, Трамп активировал политические травмы, принесённые многолетним давление либерального тренда, делавшего акцент не на политических или экономических преобразований, давно назревших и во многом перезревших, а на продвижении повестки политкорректности, реабилитации сексуальных и прочих меньшинств. Полагая это более важным, чем реальный ответ на экономические и политические проблемы общества. А эти проблемы только опасным образом копились, складировались, воспалялись, генерировали болезнетворные процессы. И то, что существенная часть американского общества пошла за Трампом – свидетельство системных ошибок, совершенных в том числе и вроде как нормальной демократической партией.
Можно в сотый раз сетовать, что кандидаты в президенты не проходят врачебную и, в частности, психиатрическую проверку, но это праздное сетование. По умолчанию считается, что избиратель, особенно с таким опытом, как американский избиратель, своей трезвостью представляет собой сито, отсеивающее все анормальное и болезненно опасное. Может быть, так и было, пока ситуация в обществе была более-менее уравновешенной. Но явление Трампа и есть свидетельство глубокого кризиса американского общества, и его обеих партий, да и вообще этой двухпартийной системы, которая превращает политику в доходную профессию, практически не оставляя пространство для спонтанности и быстрого реагирования на изменения в обществе.
Трамп и есть реакция на глубокий фундаментальный кризис американской демократии и, как мы видим, вообще той версии демократии, что сегодня доминирует и при этом не способна противостоять яркому популизму и фундаментализму. И обоюдные политические обиды приводят к опасной поляризации общества и позволяют выбирать эксцентрика и политического клоуна в виде выразителя своих надежд. Означает это одно – явление Трампа – не конец, а продолжение глобального кризиса американской и мировой демократии. Республиканцы могут проиграть промежуточные выборы в ноябре, поведение Трампа как сумасшедшего на троне, утомляет и его сторонников, тем более что им понятно, что все эти лозунги, типа, Америка превыше всего, обещания прекратить играть затратную роль мирового полицейского и сконцентрироваться на внутренних проблемах – было блефом. Трамп оценил свое повторное избрание, как патент на сумасбродное и безответственное царствование. Но даже если республиканцы потеряют Конгресс, а на следующих выборах победит не Ди Джей Вэнс, а демократ, проблемы американского общества и его архаической политической системы не исчезнут.
Хотя, увы, повторим – дело не только в особенностях американского политической системы, сама политическая система под брендом демократия – как мы видим – не гарантирует уже ничего: ни противоядия против популизма и фундаментализма, ни преграды на пути политических эксцентриков с самоубийственными для общества идеями. Да вообще ничего эта демократия и ее хваленные институты, по поводу чего российские либералы до сих пор ломают копья, не гарантирует. Разве что сохранения еще на какое-то время статус-кво в виде прописей: авторитаризм и тоталитаризм – зло, демократия – благо, даже если она сама приводит за ручку к вершинам власти будущих автократов и диктаторов.
Трамп после окончания церемонии в Trump International Hotel позвал в свой лимузин Стивена Миллера, о чем-то поговорили, сверили ощущения, а на выезде из Лас Вегаса по пути в аэропорт почти заснул. Затем как-то заворчал недовольно, открыл глаза, увидел Миллера и вдруг предложил: а как ты смотришь, чтобы заехать к Биби в Израиль, он будет польщен, поляну накроет, его Сара чудно готовит форшмак и гефилте фиш? Миллер немного скривился, покачал неопределенно головой, но Трамп только засмеялся: да знаю я тебя, знаю, для тебя все недостаточно белые, а уж евреи — чернота на черноте, но потерпи. — А не будет ли Биби бочку катить, он же много чего вопил после переезда? — Да ладно тебе, к нему теперь никто не ездит, а я прямо сейчас позвоню и оформлю это как государственный визит, ему это польстит. А отсюда рукой подать — часа два с половиной, и ты опять в новом году в Иерусалиме. Да и потом, мы ему сразу из четырех штатов лучшую землю пустыни Мохаве выделили, все аутентичненько, надо и честь знать, все звоню.
Уже через полтора часа прямо после поворота на 66 дорогу мелькнул в окне дорожный бело-голубой знак «Израиль» с синей звездой Давида справа, ни погранцов, ни таможни, вообще ни одного строения по обе стороны дороги. Одни кактусы и пара деревьев Джошуа. Пролетели границу, не сбавляя скорости. — Может, для настроения к Стене Плача заскочим, она аккурат возле Долины смерти сейчас, не пожалел мемориального места, все только, чтобы как на родине было? — Да что я евреев в кипе не видел? Давай лучше сразу к Биби. — Знал бы ты, сколько нашим топографам работать пришлось, чтобы приблизить ландшафт к им привычному: скалы переносили, несколько холмов заново насыпали, зато теперь Иерусалим и опять столица официальная, и вообще новая с иголочки. И даже что-то вроде реки Иордан соорудили, да, в их газетах пишут, что она больше похожа на пруд, но зато теперь по обе стороны Иордана — еврейская земля. Погоди, это Биби звонит. — Да, дорогой, нет, не бойся, я все понимаю, мы со Стивеном так, экспромтом, а государственный визит, чтобы тебе меньше тратиться пришлось. Да, конечно, и Саре привет, мы с Миллером уже ее фаршированную щуку предвкушаем и пальчики… — ах не щука, а форель, да какая разница, главное, что фаршированная.
Я не знаю, как справлять свой д/р без моей Таньки: ни приготовить, ни стол накрыть, ни рюмкой чокнуться не с кем. Меня же, кроме как по интернету, никто не поздравит. Да, я сам умею готовить, могу, наконец, купить готовую жратву в магазине, но ничего в горло не лезет в одиночке, когда я ем перед компьютером или телеком. Потерянные за год 50 кг не случайны, и это не только монжеро. Хотя если думать, почему я один, то это представляется мне вполне адекватной платой за высокомерие, тщетно скрываемое вежливостью, и колючий снобизм. Кстати, собираюсь написать о том, что наказание нас жизнью почти всегда справедливо и заслужено, но это другая тема.
Мои дни рождения не просто устраивала Танька, они именно для нее носили характер легитимного праздника (если вы понимаете, о чем я), памятные даты, мне вообще-то безразличные, для нее имели сакральный смысл. Но я, пытаясь вспомнить хоть что-то из этих дат, все равно упираюсь в образ своей Нюши, и что с этим делать, пока не решил.
Моя самая близкая подружка написала мне тут, что я всех заебал своими писаниями о Таньке, мол, она ее любила, но уже нет сил сочувствовать и вообще погружаться. Мои тексты о ней — издевательство над читателями, которым неловко не отметиться лайком, но характерно, что все последние публикации вообще не имеют комментов, что и показывает, как я всех утомил.
Я с ней согласен, но ничего не могу и не хочу менять, и, хотя соврал бы, сказав, что не завишу от реакций, но это тот случай, когда у меня, кажется, нет другого выхода. Помимо того, что мне надо затыкать пустоту своей жизни, а у меня теперь нет иных занятий, кроме писания, но писать о политике чаще я не могу, я же не новости обсуждаю, мне нужна перспектива для обобщения. Есть, конечно, бассейн и упражнения с тяжестями, но времени слишком много, а потратить его не так просто.
Вечность назад как-то мы сидели у Пригова дома (он меня – помню — встретил в купальном махровом халате, одетом прямо на плавки, и с веником в руках: убирал квартиру к моему приходу), и Пригов мне объяснял, почему днем пишет стихи, а ночью рисует. Обычно просто шариковой ручкой. У меня есть его рисунки. Я это как-то прокомментировал, а он мне ответил: что телевизор не смотрит, а как-то убивать время надо. Мы же все невротики и рабы непрестанной деятельности, Таньку это во мне бесконечно раздражало, от меня, наверное, никогда не исходили волны покоя, о котором она мечтала, один перманентный поиск растраты переполнявшей меня энергии.
И вот теперь одним из способов занять себя стали писания, воспоминания, какие-то заметки о ней самой. Думаю, ей это тоже вряд ли понравилось бы, она была тихая, скромная, но в своей вроде как слабости — непреклонная, впрочем, мы все наибольшую силу проявляем, защищая свои слабости. А моя главная слабость сегодня – зависимость от нее. Ее нет, я это усвоил, более того, если то место, которым я был прикреплен к ней, это как бы рана, то рана безусловно заживает, затягивается ряской, но главное не меняется – моя зависимость от возможности вызвать ее образ и жить с ним контрабандой, пока он в работе, в письме, пусть это даже неполная страничка. Мне нужна она, и мне нужно причинять себе боль, изводить себя, доводить почти до того, что у людей более искренних на выражение чувств именуется истерикой, и как от этого отказаться, я пока не вижу.
Тут обнаружил, что не могу носить летние рубашки, которые она мне покупала или мы покупали их вместе, что куда более вероятно: просто не могу на них смотреть. Футболки беру спокойно и ничего не чувствую, как будто они стерильны. А рубашки – не могу, надо их куда-то убрать, что ли, и купить новые. Но ведь Танька всегда была здесь на страже: купил новую рубашку – выброси старую, нельзя превращать жизнь в склад. А теперь никто ничего не запрещает.
Я два года ничего не снимал. Почему-то возникла рифма между камерой и той женщиной, с которой я всего два месяца не дотянул до золотой свадьбы и которую снимал, снимал, снимал. То есть я беру камеру и что-то мне начинает мешать, будто соринка в глазу. К тому же все маршруты с поиском бездомных в центре Бостона пропитаны ею, я хожу по минному полю ее мгновенных воскрешений; каждое само по себе вроде как ерунда, мало ли что приходит на память, но все вместе похоже на страх, что ли. А мне страх в себе с детства отвратителен.
Но вот накануне своего д/р решил поехать. Резоны те же. Надо себя чем-то занять, сама прогулка по улицам вокруг Boston Common — меньше часа. Но доехать, запарковаться, вернуться обратно, обработать фотографии, потом написать к ним текст, это все тянет почти на полдня работы. Да и потом как-то стыдно, у меня простаивает очень хорошая камера, о которой я так мечтал, а она лежит и тихо ждет зябкого прикосновения чужих безразличных рук.
Что сказать – ничего не изменилось за два года моего отсутствия. Пространство вообще нас не замечает, оно позволяет войти к нему запросто через приоткрытую дверь, но само наше присутствие или тем более отсутствие никак не фиксируется. Я прошел знакомым маршрутом, снял тех, кого встретил, плюс как всегда своих бывших коллег-экскурсоводов. Единственная разница – меня никто не ждал на скамейке у центральной аллеи, там пусто, вернее, там сидят какие-то люди, но меня, кажется, никто не ждет. Это и есть пароль жизни. Вокруг курится обычная жизнь, а ты ощущаешь себя как шпион-невидимка, высадившийся в чистом поле, идешь, не оставляя следов, и думаешь о прошлом, которое и есть жизнь.
В России на мой д/р почти всегда была жара, Танька была в нарядном летнем и голом, как будто праздновала наступление нового и любимого лета, она любила тепло, как змея, сбрасывающая надоевшую за зиму черствую кожу. Она смотрела лукаво и говорила: вот наступила пора, женщины начинают раздеваться, и мужчинки обнаруживают, что у них есть грудь.
Из моих воспоминаний можно построить сразу несколько жизней, в которых не будет ничего общего, или наоборот, все будет общее, кроме конца. Как у меня, когда я на мгновение останавливаюсь перед очередным homeless, прошу разрешения снять, а потом лишь нажимаю на кнопку спуска, другой рукой ища бумажный доллар в кармане.
А в самом конце снял пожилую даму в соломенной шляпке, она – не бездомная, у нее просто лицо с тщательно прорисованной прошедшей жизнью, не зря жила, как, впрочем, у многих старых людей, а интерес к чтению лиц и заставляет меня нажимать на затвор моей камеры. И увидеть прошлое.
