Я и не-я

Наш с Танькой одноклассник, всю жизнь близкий нам человек, недавно сказал в конце нашего разговора, что, когда я пошел по второму кругу в писаниях про Таньку, возникло стойкое ощущение, что я сошел с ума или схожу. Я посмеялся, сказав, что продолжаю быть настолько рациональным, для некоторых – избыточно рациональным, со всем возможным тщанием ищущим формулы соответствия для все вокруг просто по инерции и привычке, что, типа, добавить нотку расстроенного пианино было бы, возможно, не лишним.

Но потом начал думать, и понял, что мой ответ был неверным. Да, то, что касается рациональности сознания – все примерно так. Но ведь наш мозг состоит из рациональной и эмоциональной части, и как уже давно доказали американские неврологи, исследую разные реакции на сложные проблемы: эмоциональное практически не подвержено доводам разума. Так что та моя часть, которая заведует эмоциями – просто не слышит ту часть, которая якобы все понимает и всему находит (или ищет) свое место. То есть можно оставаться вроде как умственно отчетливым и сойти с ума, потому что это другая, сепаратная часть нашего я, глухая к доводам разума.

Наверное, сказанное одноклассником внесло нотку озабоченности, и в разговоре со своей давней подругой, монахиней православного монастыря в американском Джорданвилле, я рассказал об этом разговоре, на что она, даром что служительница культа, но очень отчётливый в своих суждениях собеседник, сказала, что все это ерунда – ни с какого ума я не сошел. И вообще мне не надо общаться ни психиатром, ни с психотерапевтом, давно надо перестать пить колеса, я в полной норме. Но мое деление способностей на рациональную и эмоциональную часть, которую в просторечии зовут душой, справедливо. И то, что я продолжаю писать о Таньке – это нормально, я продолжаю с ней разговор, но вот зачем я делаю это публично, она не понимает, может быть, потому что сама публичности сторонится как болезни.

Вот я и стал думать, почему я не просто пишу о Таньке, а выставлю все свое исподнее на обозрение, вою как волк, потерявший свою подружку на луну. Самое первое и естественное предположение, что я так выцыганиваю сочувствие, безусловно справедливо. Но не главное, потому что без публичности не происходит ее, Танькина, объективация, она не возвращается: она там же, где находится, когда я прохожу по коридору мимо ее портрета, порой трогаю его рукой и что-то говорю, типа, девочка моя, маленькая. Но я при этом испытываю отдаленную, тупую уже боль, а когда я делаю это публично, я вчиняю себе такую вину, такое раскаленное раскаянье и самобичевание, что Танька возвращается, может быть, из бабского любопытства, она становится почти реальной, она там, в облаках этой кучевой боли. И мой эмоциональный эксгибиционизм – становится единственным инструментом, позволяющим вызволить ее хоть на краткий миг из плена небытия, и пусть не подержать за руку, но ощутить ее почти как живую.

До Танькиной смерти я практически вообще не писал ничего о себе, здесь разговаривала моя рациональная часть, а эмоциональная была мне предельно неинтересна, она не содержала таких проблем, которые требовали срочного выхода на сцену. То есть моя эмоциональная часть была мне без надобности, не требовала проявления этой фотопленки или кинопленки, она просто была и все.

Но Танькин уход все изменил. Я вот тут по причине того, что все-таки купил ту красивую и странную и неудобную камеру, о которой уже писал, потому что на старую, прекрасную и точно технически более совершенную я снимать просто не могу. Она ассоциируется у меня с Танькой, которая ездила со мной во все мои путешествия по поиску бездомных по всей Америке, присутствовала при большинстве съёмок, плюс я фотографировал и ее. И теперь единственное, что могу с этой камерой делать, это использовать ее для съёмки видеоблога.

Короче, купил камеру, тут же потянув за ниточку, кончик которой прозревал: надо же оправдать ее перед самим собой. Потому что мне больше не перед кем держать ответ, и сначала просто вечером прошел вокруг дома и снял его. Через пару дней сделал круг пошире, поснимав закат и местные красоты в ближайшей округе. А еще через пару дней, сделав над собой усилие, поехал в сторону центра, но не в даунтаун Бостон, куда пока без Таньки ездить еще не могу, но чуть поближе к цивилизации, проехав, кому это что-то говорит по Бикон-стрит, от Олстона до середины Бруклайна.

И снимал совершенно нормально, никакой связи между новой камерой и Танькой нет, я просто фотографировал. Другое дело как отзывались во мне те улицы, по которым мы ходили вместе, на купюрах которых в виде водяных знаков навсегда впечатан ее образ. С этим я поделать ничего не мог. Но чувство раскаянья была тупое, отдаленное, то есть это было невнятное ощущение и непонимание, почему я жив, а ее нет. То есть я понимал, что это не совсем так, я тоже уже умер, и эта жизнь после смерти, поэтому она такая странная на привкус, будто чашка вымыта и пустая, а отдаленный запах лимона или запиваемого лекарства еще есть.

Самое смешное, что я не могу решиться показать эти фотографии, потому что это радикально противоречит моему представлению о цели: красота давно присвоена массовой культурой, которая завладела ею, потому что на ней легко делать деньги. Красивые женщины, вещи или пейзажи, это часть обманных уловок, с помощью который рынок продаёт простакам иллюзию. Я прекрасно знаю место безобразного (вернее, того, что считается некрасивым) в этом мире, но это знает моя рациональная сущность, а моя эмоциональная часть, в которой я возможно уже сошел с ума или схожу прямо сейчас, у нее нет моих перфектологических стандартов, ей вообще на все по барабану. Ей просто больно, обидно, горько, и она берет хлеб с чужой руки и лижет ее в ответ.