О вине и вине
Я ставлю текст, написаный еще в Грузии, но день возвращения оказался настолько щедрым на сюрпризы, но мне неловко ставить заранее написанное, настолько оно бледнеет на фоне остального. Но ничего не поделаешь; мы живем, не зная будущего, и это наше спасение.
Три недели в Армении и Грузии я все время был на людях, и привычная концентрация на отсутствии моей Таньки не то, чтобы исчезала, но болела как зуб, удаленный две недели назад и с почти затянувшейся ранкой. В принципе за этой анестезией я и ехал, на людях и страдать неудобно, и время так уплотняется, что вроде и некогда.
В этом смысле Армения была каким-то комфортным обезболивающим, а вот в Грузии все изменилась, и компания наша поредела и времени на рефлексию стало больше, и, как следствие, стали появляться рифмы, между жизнью, которой мы жили в Тбилиси, и тем всегда вроде как бы контрабандным просачиванием образа моей Таньки в этот сумасшедший туристический ритм нашего тбилисского бытия.
Что было общее — я ни разу не взял в руки свою камеру, хотя живописных нищих и в Армении, и в Грузии было хоть отбавляй. Я не знаю, как внутренний блок на фотографирование связан с моей Танькой, но это связь — прямая и безусловно синхронная. Я фотографировал бездомных всегда с ней, она по большей части не ходила со мной по моему охотничьему маршруту, а ждала меня в парке Boston Common, но сам процесс фотографирования оказался связан с ней напрямую — она ушла, и я перестал снимать. На телефон могу, камерой — нет.
Я не хочу сравнивать Армению и Грузию, последняя, конечно, куда более распиздяйская, но и близкая страна и очень похожа на Россию. И вино в ней лучше. Я не был в России более 13 лет, и сколько бы путиных не вспухло пузырями на ее лужах, это родина моих воспоминаний, моей жизни, большая часть которой прошла в ней. Грузия же даже внешне очень часто похожа на то, где мы с Танькой жили в России. Хотя разные районы Тбилиси отзывались во мне по-разному.
Пока мы обитали в Сололаки, этой контаминации итальянского и одесского двориков, с обшарпанными внешними лестницами и верандами, на которых многослойная, чешуйчатая краска дыбилась как мозоли кочегара, бросающего уголь в топку, я мог вспоминать разве что Очамчиру, в которой мы с Танькой и еще несколькими друзьями жили летом 1972 года. Но это было странное время и место, где, кроме нас, отдыхающих было полтора человека на километр пляжа. А из еды только хлеб, помидоры, консервы бычки в томате и вино.
Но когда мы переехали в район Ваке, мы словно вернулись в советскую эпоху — почти в таком же сталинском доме (хотя и постройки конца 50-х) мы жили с ней в районе метро Елизаровской. И почти в таком же доме на Малой Охте жили мои родители. Более того, сам проспект, на котором стоял наш дом на улице Ираклия Абашидзе, был очень похож на московские дома в районе Аэропорта, где в это же время жил мамин брат, дядя Юра. И все вместе это было не копией, конечно, но репликой того советского времени, которое в анамнезе у всех, и одновременно какая-то подсказка. Знаете, как пишут слово, пропуская буквы и выставляя вместо них точки, которое сознание должно дополнить до смысла.
По этой или другой причине, но я в этих вполне советских интерьерах ощущал Танькино отсутствие более явственно, особенно, когда я в предпоследний день пошёл в фермерский магазин, где продавали сельские продукты, творог, сыры, овощи, фрукты и купил всего так много и совершенно не того, что мне досталось на орехи. И я вспомнил, как Танька меня ругала, когда я покупал не то и не в том количестве, как надо, а так почему-то получалось, что я всегда покупал не то и не в том количестве, которое от меня ожидалось.
Я прекрасно понимал, что для женщины магазин и покупка продуктов — зона ее амбиций и ответственности. И женщина не может с таким же холодным безразличием относится к этим покупкам, как это делает мужчина, для которого это все не более, чем нудная скучная игра без перспектив выигрыша.
И я начал думать, почему меня ругала Танька, за что, а потом, совершив вполне логический переход, стал думать, а была ли в ее претензиях настоящая весомая причина? И не то, чтобы вспомнил, я ведь это всегда знал, что я доставлял ей много боли, а то, что она никогда не высказывала мне претензий, так это просто по ее природной мягкости и из-за страха меня потерять.
А страх был реальный. Вокруг меня всегда было много баб, ничего не поделать, ничего не изменить, их было много, я обладал какими-то качествами, очень часто обезоруживающими (или вводящими в заблуждение) женщин определенной складки, не чуждых умственных интересов и вообще мужской яркости. Да, она меня ни разу не упрекнула. Я старался ее не ранить, но, конечно, ранил. И то, что она никогда мне об этом не сказала, хотя глухо с шипящей нервозностью проговорила это в дневнике, ничего не меняет. Она была тихоня, она мне с готовностью подчинялась большую часть жизни, в России так совершенно. Что не означает, что я не причинил ей много боли, и это уже не изменить.
Но ужас в том, что верни все назад — я вряд ли смог бы стать другим. У меня не было особой сексуальный озабоченности, больше здесь было примитивного мужского самоутверждения. Я был непризнанный писатель андеграунда, я писал романы, которое читало считанное число читателей. Да, я мог успокаивать себя, что это были самые знаменитые (если вводить ориентир сегодняшнего дня) художники бывшего московского концептуализма и лучшие — на мой исключительно взгляд — писатели и поэты обоих столиц, но способов самоутверждения было не так много, и мужское доминирование было одним из самых патентованных.
Но я ведь не для оправдания себя пишу о той боли, которую, скорее всего, причинял своей Таньке, а чтобы сделать больнее себе. Ее женская гордость не могла не страдать. А ее молчание только умножало эту боль. Повлияло ли это на ее смерть, для меня столь неприемлемую? Не знаю. Но на ее пристрастие к алкоголю — точно повлияло или не могло не повлиять.
Я думаю о нашем прошлом, и оно никогда не казалось безоблачным, но даже сейчас, когда дороже ее памяти для меня нет ничего, я не могу тебе сказать, что верни все обратно, я бы все осознал и стал бы другим. Я не могу обманывать ни тебя, ни себя, я не был ходоком, я, скорее всего, искал признания, но тебе от этого не было легче.
Вот так я съездил в Грузию, чтобы понять, что виноват перед тобой, и, как бы я о тебе не заботился, никто тебе не причинил столько боли, сколько причинил я. Ты не можешь уже простить меня, и мне с этим жить.