Хотя я собирался дать просто кое-какие пояснения к идее, которая имеет отношение к показываемым сегодня фотографиям, я начну с того банального наблюдения, что все практически моральные или духовные понятия в основном материальны. Говорят о чистых или грязных помыслах, высоком и низком поступке, холодной или пылающей душе, потому что хотят точнее обозначить предмет, а он обозначается именно материальным, символически понятым, но все равно изначально материальным, физическим.
Именно поэтому я решил показать фотографии, демонстрирующим духовное в такой простой фигуре как круг. Про круг даже не нужно уточнений, самая идея круга — духовно осмысленная, в нем нет конца, но есть завершение, нет, начала, но сама идея круга моментально обозначает и движение вверх, и попытку увидеть что-то целиком. Типа, воспарить.
Мы говорим, давай, закругляйся, что значит — заканчивай. То есть стремись соединить начало и конец в единое целое, стремись к завершенности. Петров-Водкин со своей «Смертью комиссара» просто взял круговую, сферическую перспективу, и в ней жизнь и смерть оказались планетарного масштаба, хотя это всего лишь круг, не более того.
Я уже показывал свой городок в его ближайших окрестностях ночью, именно потому, что днем он кажется мне вполне убогим и тривиальным, а ночь, гаснущий, выключаемый свет наполняет все смыслом, которого изначально может и не быть.
Вчера я вышел из дома за минут пятнадцать до заката, но взял с собой объектив, который вписывает в круг все, что видит. Вообще искать духовное в Америке нетрудно, если вы присмотритесь к моим фотографиям, то на ближнем или дальнем плане почти всегда видна то какая-то церковь, то шпиль, собор, церковная ограда, кладбище, которые и в самом центре города и везде, на каждом шагу. Но идея круга, которая просто заключена в форме, в которую объектив вписывает любое, находит небо, высоту, планетарность, сферичность просто в любом объекте.
Я начал от своего дома, и показал, как край крыши, закругляясь в небе, несет сообщение о нем, не в метеорологическом или художественном смысле, а в том, который вкладывает в него духовный поиск.
Я не только не церковный человек, но и неверующий, что не означает, что для меня духовный поиск — тщета, я слишком долго жил в среде, православной до диссидентства, то есть избыточно духовной, и полон индуцированного уважения к чужой вере. Моя подружка — православная монахиня в up-state New-York, говорит, что я — анонимный христианин; что это такое я не знаю, но она не ограничивается констатацией, но и мягко доказывает это, говоря, что мои страдания по Таньке отчетливо делают меня мягче: ты даже путиноидов жалеешь, с легким упреком говорит она мне, намекая, что сама, возможно, совсем-совсем относится к ним иначе.
Да, Танька меня, конечно, меняет, но я еще могу быть очень и очень жестким, что не мешает мне видеть просто духовное в таком элементарном приеме как круг. Ничего больше не нужно. Только вписать пейзаж в круг, и из него начинается сочиться смысл. Круг не навязывает этот смысл, он его высвобождает.
Я специально в середине оставил несколько фотографий, сделанных не в сферической, а в линейной перспективе, и это просто фотографии: а стоит тоже самое вписать в круг, и у изображения появляется идея завершенности и глубины (еще одна физическая категория, рифмующаяся с духовным). Разная при выпуклости и вогнутости, в одном случае появляется идея внешнего, на которое появляется возможность взглянутьсо стороны. В другом, напротив: внутреннего, вписанного в круг. Заглянуть внутрь, типа, в душу.
Более того, я ближе к концу показываю, что идея круга может преобразить даже витрину обыкновенной лавки. Любой. Или рекламы кинотеатра, который у нас в городе зовется с удивительной простотой: Cinema. Раз, и в этой или другой витрине появляется дополнительный смысл. Потому что духовное — это всегда материальное. Я знаю одного писателя-скрипача (может, и вы его знаете), который очень давно написал книгу о великих скрипачах-виртуозах, и их талант вывел из мелкой моторики, из физиологических способностей к координации пальцев и вообще мышечных сокращений, такой же, только иначе проявляемой, как у боксера. То есть скрипач, великий виртуоз и так далее — это не какой-то мистический талант, а лишь физиология и бесконечные повторения-репетиция, и это наблюдение способствует скромности и более глубокому пониманию.
Поэтому и круг тоже, при всей, казалось бы, механистичности выписывания в круг любого объекта, навязывает нам идеи, которые стремятся к сферическому, планетарному началу, хотя буквально механистичны и материальны.
Но поверьте: если бы я показал (и если еще покажу) свой городок не ночью, и не на закате, и не вписанным в круг, а в самой что ни на есть убогой прямолинейности, то именно эту прямолинейность вы и увидите, никак не больше.
Я гулял сколько-то там до заката, потом пока солнце садилось, окрашивая все в уникальный цвет умирающего дня, и не только использовал объектив, все вписывающий в круговую панораму, но и цвет и свет, отличающийся от будничного и привычного. Я начал около своего дома, снимая крыши и небо, и вернулся к нему, показывая его с разных сторон, когда он то напоминал римский Коллизей и не столько цветом, сколько именно вписанностью в круг. То круглый цирк Чинизелли на Фонтанке у Инженерного замка. Или сам Михайловский замок.
А потом немного даже наш чудесный сад вокруг дома, который нам с Танькой всегда напоминал церковные декорации.
Мы еще на втором курсе поехали на экскурсию в Псково-Печерский монастырь, где в первый раз увидели эту специфическую красочную культуру организации малого цветового пространства, как транскрипции Рая. Потом, каждое лето живя в Усть-Нарве, ездили в недалекие путешествия, обязательно заезжая в Пюхтицкий женский монастырь, и его красочная мелкокалиберность, игрушечность запомнилась также как фордовский конвейер. И вот я сегодня сделал несколько кадров нашего столь же игрушечного парка, с одной дорожкой и клумбами и фонарями по обе ее стороны, окружающей дом по типу ожерелья, и опять вспомнил свою Таньку, которая на втором курсе поехала на экскурсию в Печерский монастырь в ужасно коротком синем ситцевом платьице в белый горошек, показывающем ножки и чуть ли не трусы (по крайней мере, когда она нагибалась).
И пока я писал этот текст, мне вдруг один раз показалось, что она сидит где-то в углу пригорюнившись и молча чего-то ждёт, ведь я всегда все показывал ей первой. И когда мне пришла идея круга, я тоже думал ей показать и рассказать, как придумал купить этот объектив, чтобы снять все вокруг, но где там, никаким кругом ее обратно не заманишь, значит, буду рассказывать тем, кто хочет и может слушать.
Вчера вечером, когда стемнело, я поехал в Веллесли, в район Ривер стрит, где мы с Танькой жили в начале десятых годов. На этой самой Ривер стрит, там, где она соединяется с Вашингтон стрит. И буквально в десяти метрах от воды.
Со стороны реки домов вообще не было, а на противоположной стороне от дороги стоял наш двухэтажный дом, буквально угловой, рядом с одним модным журналистским рестораном Папарацци. Куда мы ходили редко, он был дорогой. Зато напротив была пиццерия, которую держали симпатичные молодые албанцы, узнавшие, что я бывал в Сербии, где полюбил ракию, и всегда угощавшие меня рюмкой ракии, когда я заходил к ним.
Вообще-то я не совсем из тех, кто готов выпить рюмку виноградной водки в любой час дня, думаю, и заходил я к ним не так часто, но то, что они наливали мне ракию из какой-то огромной бутыли, я запомнил.
Я поехал в Веллесли не из ностальгических воспоминаний, хотя мы там жили года три-четыре, к нам туда приезжал Миша Шейнкер с женой Ирой из Москвы с парой своих нью-йоркских друзей. И вообще это была какая-то странная часть нашей жизни. По крайней мере, такой она кажется, если смотреть на неё из сегодняшнего времени, я почти ничего о ней не помню. Вернее, я помню буквально все, но не все теперь понимаю, это была какая-то середина жизни,
Танька только-только оправилась после своего первого рака, вроде было все хорошо, но в России один за другим умерли наши друзья, в самом начале века — Витька Кривулин, еще до отъезда, потом Дима Пригов, через год Алик Сидоров. Нет, еще оставались Миша Шейнкер, Левка Рубинштейн, в Питере Валера Зеленский, Боря Останин, но вот это ощущение стирающей пустоты — оно как-то соединялось с ощущением пустоты в душе.
Я, как всегда, был чем-то занят, как обычно что-то писал, фотографировал, как раз по совету Алика Сидорова купил себе камеру Canon 5D с каким-то зум-объективом, и вроде не было ощущения конца жизни, которое есть у меня сейчас. Но и понимания того, что это была за жизнь, как мы жили после смерти наших близких друзей — я не вполне помню. Жили как-то.
Так как это очень живописный район, то мы много гуляли, буквально напротив дома был один из водопадов Чарльз Ривер, он был просто около моста, по которому проходила Вашингтон стрит, одна из улиц Бостонского марафона. И, кстати, когда братья Царнаевы взорвали марафон в Бостоне, мы в тот день тоже выходили из дома поглазеть на бегунов и покричать им в виде поддержки какие-то слова.
Но в обычные дни мы много гуляли, выше по реке, но буквально в зоне видимости из окна моей спальни была еще одна система водопадов и плотина, вполне живописная. И когда вчера вечером мне, как часто теперь, стало совсем одиноко, я представил, что на самом деле никогда не был в районе водопадов ночью и уж точно в темноте их никогда не фотографировал. В ту пору я фотографировал только бездомных, и, если бы мне кто-то сказал, что настанет такая пора, и я буду фотографировать водопады, я бы не поверил. Потому что для меня снимать пейзажные красоты — это было стать совершенно другим, и я никогда этого не делал. Не делал бы до сих пор, но слишком много воды с тех пор утекло, и мне надо как-то занимать себя, и я снимаю то, что раньше мне снимать было западло. А теперь терять больше нечего, почему бы и нет.
Вообще этот город Веллесли был вполне знаменитый, здесь находился первый колледж для девочек, который пригласил преподавать только приехавшего в Америку Набокова, в этом же колледже спустя эпоху училась Хиллари Клинтон, потому что женский колледж стал с тех пор знаменитым. Мы это все знали, даже собирались съездить посмотреть на него, но так и не собрались.
И вот вчера ночью я поехал, чтобы в темноте, как я теперь люблю, поснимать водопады в Веллесли, в двух шагах возле нашего дома, в котором мы тогда жили, и я прекрасно помнил, как здесь все устроено, куда поставить машину, куда и как идти, здесь все было измерено нашими шагами. Но только не ночью, в темноте, а лишь днем. Но я помнил, что надо идти к большому (относительно, конечно) водопаду по другой стороне реки, не той, где стоял наш дом, а по противоположной, там были живописные виды, должно было быть много разноцветных отсветов в воде, что мне сегодня интересно попробовать запечатлеть. Что я и сделал.
Прошел, как мы ходили пятнадцать лет назад по противоположному брегу реки Чарльз, поснимал у моста, прошел по самому берегу и густым кустам до водопадов, перешел реку по мосту, поснимал с другой стороны. И вернулся по Ривер стрит назад, где на парковке ресторана Папарацци я оставил свою машину.
Я снимал и, конечно, думал о своей Таньке, но как теперь чаще всего не с острой болью, а с тупой. То есть с болью, но без мысли. Снимал, что было не всегда просто, потому что в темноте камере не так легко отыскать точку для фокуса, но, когда получалось, я понимал, что кадр, скорее всего, будет вполне кондиционным. Но я не думал, например, о том, что Танька, наверное, бы очень удивилась, если бы узнала, что я начал фотографировать красоты природы, пейзажи, пусть и ночью. Все равно: я и красота — вряд ли она бы сразу поняла, как я дошел до такой жизни, что снимаю все то же, что снимает все человечество. Потому что все человечество всегда снимало красоту, а я бездомных, а в России еще помойки, но это было, пока у меня была Танька. А когда ее не стало, я тоже стал снимать красоту, потому что мне больше нечего терять.
Вот об этом я не то, что думал, пока пробирался с камерой и штативом по противоположному берегу Чарльз Ривер, но и, наверное, думал. Сделал круг, снимая у каждой бухты на берегу реки, сам водопад оказался без подсвета, ни огонька, я сам видел лишь какие-то детали, бился минут пять, но камера скользила по ушедшему в несознанку потоку шумной, но растворенной в темноте воды, и признал поражение. Потом взобрался на холм в районе улицы Седер и спустился вниз по Ривер стрит к нашему дому.
Это давно не наш дом, хотя я снял его на одной из последних фоток, мы жили здесь 13-15 лет назад, этот период у меня почему-то в тумане. Я все вроде помню, но ничего не понимаю: что это была за жизнь. Да, мы жили здесь, в Веллесли, на берегу Чарльз Ривер, два водопада дымились, курились мелкими брызгами, и это было видно из нашего окна, выходившего на Ривер стрит. Мы жили в этом доме вдвоем с Танькой, а теперь я живу один, совсем в другом доме, в котором мы тоже жили вместе, но уже в другую эпоху. Совсем другую. На языке цитата о невозможности сравнения живущего и нет, но и цитаты остались позади.
Съездил в даунтаун Бостон, поснимал бездомных в парке Boston Common и в округе. Новая камера зовет как полковая труба, пересиливая неизбежные побочные страдания из-за того, что я еду туда, куда ездил только со своей Танькой. Оправдание покупки – дополнительный мотор. Как пишут на Тесле: dual motor.
Более того, взял с собой карманную камеру, чтобы попутно снимать и видео, фиксируя как я договариваюсь о разрешении снимать с каждым конкретным человеком, как вообще все это выглядит. Кое-что получилось, кое-что нет. Рук две, активная одна, получается, что я в одной руке должен держать две камеры, и следовательно, саму процедуру съёмки я запечатлеть нормально не смог. Потому что при фотографировании держу камеру двумя руками, у нее же нет ни видоискателя, ни поворотного экрана, а на солнце я должен втыкать лицо в экран, и в этот момент моя карманная камера тупо смотрит в землю или в бок, но точно не на объект. Звук записывается, но как раз самое интересное, как я получаю согласие на снимок, а потом расплачиваюсь, идет в мусорное ведро.
Поэтому я пока выставляю только фотки, а с видео еще позанимаюсь, и, если получится более-менее кондиционно, прикреплю в зарезервированном первом комментарии. Так как я собираю урожай широким хватом, как клюкву на болоте, я далеко не всегда знаю, бездомный ли передо мной или просто прохожий с удивлением от жизни в лице, потому что и бездомные очень часто ходят с наушниками на голове и одеты вполне прилично. Потом по лицу становится понятно, скрыта ли история социальным забором, но есть еще одно мнемоническое правило: если человек берет доллар в качестве гонорара, он – почти наверняка бездомный, в противном случае следует отказ.
Как всегда, в Boston Common я снимаю своих бывших коллег-экскурсоводов, и вообще тех, кто выбивается из строки обыденности: снял паркового рейнджера, полицейского (он из всех самый нормальный, если вы понимаете, о чем я), снял участников политической манифестации, плакаты которых вместе с голосом в мегафоне боролись с Трампом и Израилем. В принципе я с ними, но у этих ребят тоже весьма специфическая внешность, они как бы из той же колоды, только этого еще не знают и как бы на марше.
Ну а в самом конце журавлиного выводка – просто фотки тех, в ком я сразу не распознал норму, но от гонорара они отказались, а еще двое просто сами подошли и попросили их сфотографировать, а потом прислать снимок на почту, что я и сделал. Был еще странный японец, если я правильно его идентифицировал (меня еще двадцать лет назад кузина учила определять японцев от китайцев или тайцев: если похож на нашего казаха – почти наверняка японец). Короче тот, в ком я заподозрил гражданина той страны, которая всю жизнь снабжает меня камерами, фотографироваться согласился, но затем попросил мою камеру и попытался снять меня самого алаверды. Но моя SigmaBF просто так кому угодно в руки не дается. Поэтому он снял один расфокус, но старался вполне по-японски (смешно, если я ошибся).
Я почти все время снимаю, потому что у меня просто нет другого выхода, меня гложет сомнение: не сказал ли я уже все, что хотел по поводу политики, войны в Украине и проблем с либералами-релокантами? Я же не на злобу дня пишу, я пытаюсь формулировать то, что никто не сказал и, скорее всего, не скажет, и то, что я сам должен облечь в формулу различения, ибо точно также нуждаюсь в этой процедуре. А таких вещей не так и много, по крайней мере, в рамках моего кругозора, а он такой, какой есть. Это про свою Таньку, которую меня просят оставить в покое, я могу повторять и твердить одно и тоже, но на разные лады. Политика проще и беднее образа одной ушедшей навсегда женщины, с чем я не могу смириться и, наверное, уже не смирюсь.
Да, она мучает только меня, а война и бульдожья хватка диктатуры упрощения, волнами распространяющей стремление все таким образом поглотить, превращает в конформиста с разными знаками если не всех, то многих. Согласие на редукцию, на подмену сложного простым это куда более сильный инстинкт, чем еда или секс, потому что он рифмуется с возможностью выжить, а уж здесь на компромисс идет каждый второй. Даже если он об этом не догадывается.
Это добавление к предыдущему посту, где я снимал свой городок West Newton, и был удивлен, что фотографии получились несравнимо более красочными, нежели видели это мои глаза. Я уже предположил, что дело в камере, высветляющей и приукрашивающей снимаемое. И дабы доказать это, решил пройти по тому же маршруту с видеокамерой, которая все видит примерно так же, как мои глаза. По крайней мере, намного более похоже на реальность. И попутно сравнить, как относительно честное видео отличается от камеры, которая продает иллюзию.
Вчера поздно вечером я вышел поснимать на свою новую камеру, просто прошелся по ближайшим улицам, сделав небольшой крюк по двум мостам: по одному перешел через хайвей, по другому — вернулся через церковный парк.
Но то, что я снял, меня удивило: этого не было на улицах, по которым я только что прошел. Все приобрело избыточную красочность какого-то сказочного нарядного ярмарочного свойства, и из довольно простого, непритязательного и днем довольно убогого городка получилось что-то рекламное, обманное и притягательное.
Так как я сам не ставил перед собой задачу лакировки действительности, но мои вечерние пейзажи вдруг обрели дополнительное, я бы сказал маслянистое, пастообразное впечатление, я стал думать, как это у меня получилось.
Мне пришли в голову три, нет — четыре обстоятельства. В моей новой камере есть несколько цветовых профилей, которые я обычно не использую, а тут так получилось, что я все снял на профиль Rich, и это обернулось в темноте одновременно насыщенными и при этом какими-то мягкими и глубокими оттенками.
Я вышел между 8 и 9 вечера, когда в этой части нашего города (да и, впрочем, любой) уже нет и не может быть никаких прохожих: все рестораны и магазины, все лавки сувенирные или парикмахерские — закрыты. На улицах ни души. И город становится удивительно пустым, но из-за красок профиля — нарядным и красивым, и немного таинственным. Как всегда природа, даже городская, без людей обладает особым выражением. Куда же все делись, откуда эта пустота, таинственность и одиночество?
И еще, не последнее, но как бы предпоследнее — машины, их еще много, не сплошной, конечно, поток, но вполне достаточный, чтобы раскрасить мои картинки яркими полосами и узорами, дополняя цвета светофора и отсветы от стекол и вывесок. Это как одаренная любопытством детская рука, прикоснувшаяся к книжке-раскраске, и раскрасившая все прихотливо и случайно, но ярко, что-то подчеркивая, что-то перечеркивая, но оставаясь в рамках рекламного, сказочного послания.
И последнее, мой фотографический прием: я зафиксировал в камере все, кроме выдержки, и в темноте камера на штативе выбрала ровно полминуты, чтобы создать свои картины: полминуты все неподвижные детали плотно и точно прописывались, прорисовывались, а время, представленное огнями проезжающих машин, оставляло красные, белые и желтые прихотливые следы. Вот так я, не желая того, превратился в сказочника, который создал из своего более чем обычного городка какие-то игрушечные цветные декорации, сделавшие за меня работу, которую я перед собой не ставил.
Посмотрите на здание полиции, вывеска говорит сама за себя, но даже это здание стало какой-то уютной хижиной гномов или эльфов, но точно не служителей порядка. Да и я — кто угодно, но не добрый сказочник, разрисовывающий городские пейзажи густым и сочным акрилом. Но раз так получилось, пришлось объясняться: ведь для меня красота все равно западло, да и продавать дороже мне ничего не надо. Так что сказка и реклама чужого счастья — случайны. Их нет в моей жизни, не должно быть и на моих снимках, но они иногда живут своей жизнью, просачиваются контрабандой и, возможно, имеют право на это появление без спроса. Как бы нечаянно. И при этом сохраняясь даже при уменьшении разрешения фоток в десять с лишним раз, что я сделал перед публикацией.
Шутейные переговорщики Трампа ожидаемо не добились никакого результата. И не удивительно: ни одна из сторон не согласна на мир с кислым символическим привкусом поражения. А если посмотреть на реальность, то только за это и идет борьба, кого можно будет назвать слабым и проигравшим. Мира без поднятой руки противника алчут только те, кто находятся под бомбами, у кого от эскалации падают шансы остаться в живых, спасти детей и хоть что-то из бизнеса. И власти России, и власти Украины уверены, что символически выигрывают войну, и, хотя баллистика Путина наносит куда больший ущерб Украине, властям на Банковой никто не мешает делать акцент не на своих потерях, а на потерях противника.
Тем более, что практически весь пропагандистский аппарат (куда добровольным полком от юнармими входят российские эмигранты-релоканты) поет в унисон: украинские дроны, создавшие в России бензиновый кризис и поражающие маркетплейсы как коробки из-под обуви, якобы наносят сокрушительный удар по прочности путинской системы. Но при репрессивной авторитарной диктатуре эти издержки стоят лишь пол крутки винта давления на общество, которое и не думает восставать на власть. Восстают на слабых и обреченных, Кремль стоит прочно, как избушка на курьих ножках, и у него на это есть основания.
Формально Путин продолжает разговаривать с позиции силы, сколько бы ни старались украинские и эмигрантские аналитики принизить значение медленного, но неуклонного продвижения на линии фронта, оно есть. Даже если в пропагандистских целях в ход идут лукавые расчеты той территории, которую в ответ освободила Украина, хотя она, в основном, освободила территории, которые никто не защищал, просто передвинула границу на карте в серой зоне.
Кажется, российские релоканты-аналитики — самая благодарная аудитория для украинской пропаганды, ее самые короткие жесты с внимательной готовностью подхватываются и тиражируется под вывеской: мы ломим, гнутся шведы.
Я уже устал повторять, что эмигрантская пресса в незавидном положении, она не может себе позволить объективный анализ, только в проукраинском ключе, что в итоге играет на руку и Путину, его режиму и борьбе Зеленского за власть, которая кончится вместе с войной.
Ведь чем пропаганда отличается от аналитики? Очень просто: в ней нет белого и чёрного, добра и зла, есть лишь силы и процессы, которые анализируются. Как только на картину накладывается моральная матрица, как из анализа вытекает аналитичность и остается пристрастность, которую не скрыть как уши зайца. То, что таким образом продвигается эскалация, все более далекая от мира, камуфлируется лозунгами, что мир должен быть не абы какой, а справедливый и с гарантиями безопасности Украине в будущем.
Поэтому с садистическим наслаждением муссируются кадры ударов Украины по российским объектам, якобы в русле все того же ожидания обрушения российской экономики и долготерпения общества. Хотя все происходит ровно наоборот, эти удары вызывают по большей части лишь ожесточение, и мир вряд ли приближают.
В эмигрантской прессе с самого начала звучал один и тот же пропагандистский тезис, что эта война нужна только Путину для удержания власти, и «простые россияне» (не знаю, даже кавычки не передают иронию и неточность словоупотребления) просто распропагандированы и безвольно следуют за жестокой волосатой рукой власти.
То, что это не так, что при всей преступности начатой войны, ибо нет оправданий для агрессора (то есть, конечно, есть, например, у самого агрессора, но мы исходим из современного юридического порядка, по которому любое начало войны — преступно), но между первым днем свадьбы и ссорой после адюльтера – большая дистанция. Но это не означает, что его мотивы высосаны из пальца и общество подчиняется, как любовница в пушкинском стихотворении, что оживляется все боле и делит пламя поневоле.
Ничего подобного, просто эмигрантской аналитике (здесь те же иронические кавычки) выгодно делать из российского общества собрание безвольных и, как громко шепчет украинская пропаганда, генетических рабов. Конечно, это не так, и, хотя война ничего не оправдывает, достаточная часть российского общества со скрипом, но признает не только осмысленность, но и справедливость войны.
Я о тех, кто, далеко не всегда пребывая в восторге от Путина и его власти, внимательно и одобрительно воспринимали его доводы о том, что НАТО (Запад) обманул Россию в минуту ее слабости, и продвинул свои границы к территории России, хотя — да, на словах, но кто мог не верить словам уважаемых демократических лидеров в самом начале горбачевской перестройки, когда Запад рифмовался с перламутровым и слепящим глаза раем.
И это не только имперцы с замшелым комплексом великодержавия, хотя и таких в России немало. Но просто государственники, для которых территория — сакральна и уникальна, как жир на холоде или тулуп на морозе. Еще раз: война преступна, Путин — агрессор, но российское общество не стадо безмозглых баранов, ослепленных кремлёвской реваншистской пропагандой. Там много и таких, кто считают войну справедливой, потому что Украина при помощи Запада, по их мнению, украла исконно (как хороше это слово, пахнущее исподним) русские территории, которые принадлежали России несколько веков против нескольких десятилетий, когда Украина получила их внутри малозначимого перераспределения земель. Причем внутри одного советского котла, где морковку от кильки в красном томатном соусе сразу и не отличить.
Да, пока Украина была как бы рядом и шла более-менее в одном с Россией потном строю, это не имело значения. Но когда Украина решила свернуть на боковую тропинку в волшебный лес, это было интерпретировано как воровство. Взял, типа, поносить, а вот уже и самолёт подали в Шереметьево, машет на прощания рукой и летит в свой рай с нашим пиджачком на худых плечах.
Для украинских и эмигрантских пропагандистов все эти доводы якобы разбиваются вдребезги об утверждение, что по международному праву после Беловежского соглашения и Крым, и Донбасс — официально признанные — том числе и даже прежде всего Россией — украинские территории. Это так, но справедливость и международное право — два разных рукава парадного костюма. И если вы честно, а не желая растекаться в пропагандистских руладах, хотите анализировать такую тонкую материю, как поддержку кровавой и разрушительной войны, то должны быть честны по отношению к анализируемому субъекту. А он, многострадальное российское общество, состоит из разных людей, в том числе таких, для который Украина — вор, обманщик и убийца (в том числе после 2 мая 2014 по одесскому календарю). И когда Зеленский утверждает, что ему нужен справедливый мир, миллионы в России недобро улыбаются, уверенные, что пусть не международное право, но именно справедливость на их посконной стороне.
Конечно, в черно-белой картине мира удобно делать акцент на том, что возвышает, как обман, всегда побеждающий тьмы низких истин. Но одна из них как раз и состоит в том, что справедливость — умозрительная и субъективная инстанция, как душа, и делать из людей ничтожных рабов и безмолвных баранов — траченная молю материя с уже просвечивающими дырами.
Это я к тому, что, осуждая Путина за агрессию, я столь же определено осуждаю тех, кто стремится выдать заслуженную мать героиню по причине слабости на передок за целку. Если вы, типа, за мир (на самом деле, конечно же, нет, не за мир, а за продолжение банкета, куда к ним под лестницу приносят кое-что с барского стола), то надо перестать изображать мир черно-белым, упрощать, опошлять и принимать то, что вас пугает, за прореху на человечестве. Увы, если мы противопоставляем международному праву справедливость, то она у всех разная, как лоно, из которого все вышли.