Хотя я хотел написать о статье Славоя Жижека, но, скорее всего, напишу о ней в следующий раз, потому что сегодня я должен сказать, что мы переехали из Еревана, где прожили неделю, в Тбилиси, в котором собираемся пробыть две недели. Ереван, а еще больше армяне мне страшно понравились, армяне даже больше Еревана и вот почему.
Я прилетел в Ереван первым, полпервого ночи 9 апреля, это при условии, что я вылетел из Бостона вечером 7 апреля. То есть с бесконечной пересадкой в Стамбуле, я летел две ночи и один день, но я летел против хода времени, поэтому так долго.
Так или иначе еще через час я оказался в самом центре Еревана на улице Баграмяна дом два, буквально рядом со знаменитым Каскадом, где, в частности размещался знаменитый музей древних рукописей Матенадаран, который мы скоро посетим, чтобы убедиться, что уже сама архитектурная иерархия со входом на втором этаже задает соотношение между маленьким человеком и величием духа, в частности — письменности, которая упирается в небеса. И все для утверждения этой пропорции.
Но сначала надо было войти в квартиру, которую мы сняли, а это оказалось почти невыполнимой задачей. Передо мной был фасад дома Баграмяна 2, а я, наверное, слишком долго прожил в Америке, чтобы сообразить, что в доме может быть вход не только с парадного подъезда, но и со двора. У меня был тяжелый чемодан, на нем тяжелая кожаная сумка, на плечах не менее тяжелый рюкзак. Так как я, кроме разной фотоаппаратуры и даже портативного света (ибо прошлым летом в Усть-Нарве, где я гостил у своей подружки, я через день писал тексты и записывал ролики), у меня было с собой два айпада, большой и мини, который я собирался отправить моему другу детства в России, тяжелый MacBook Pro 2015 года на Intel, но более, чем достаточный почти для любой работы со своим Retina дисплеем, предназначенный для подарка своему другу,что должен был приземлиться в ереванском аэропорту через несколько часов после долго путешествии из России в Берлин и Амстердам, и еще разные вещи.
Короче, с тяжелым багажом я хожу вокруг да около дома на Баграмяна 2 и ищу вход в квартиру, где у дверей первый сейф с первым ключом, а если подняться по лестнице — будет вторая дверь со вторым ключом во втором сейфе. И все это сопровождается фотографиями, не имеющими ничего общего с тем, что я видел перед собой.
Я с чемоданом, сумкой и рюкзаком ходил вдоль дома на Баграмяна 2 и не находил входа в квартиру. И вот тут я первый раз столкнулся с армянами. Полвторого ночи в Америке вы вряд ли встретите одного человека раз в несколько часов даже в самом центре города. Здесь же люди появлялись один за другим, несмотря на поздний час. Более того это были молодые люди, которые на мой вопрос, не знают ли они, где находится такая-то квартира по адресу Баграмяна дом 2 (вдруг они мои новые соседи), отвечали так, будто в этом вопросе среди ночи нет для них ничего удивительного. Очень молодые на вид люди выслушивали вопрос от человека с чемоданом, сумкой и рюкзаком и сразу с какой-то спокойной доброжелательностью включались в поиски пропавшей квартиры. Они ходили вместе со мной вокруг дома, не находили квартиру, но не прекращали поиска.
В этой совершенно непонятной мне готовности помогать в середине ночи незнакомому человеку было что-то мне неизвестное и непонятное. Я испытывал ужасное неудобство, мне было страшно за то время, которое тратили на меня случайно встреченные мной молодые люди. Но меня более всего изумляло даже не то, что они нашли в конце концов эту чертову квартиру, а то, насколько они готовы были включиться в этот поиск с какой-то неисчерпаемой доброжелательностью, которую я просто не встречал в этой жизни.
Сразу скажу, чтобы не повторять это еще раз: это была не ночная случайность, когда я вроде как неожиданно попал на каких-то невиданных ночных доброхотов. То же самое происходило и днем, стоило кого-то спросить, как пройти туда-то, как человек со спокойной готовностью сначала объяснял и показывал, как именно пройти, а потом, видя, что мы не до конца все поняли, предлагал нас проводить до места. Невозможно себе представить, что эти люди не шли по делам, что у них всегда в запасе был вагон времени, но смысл все-таки был в том, что армяне в Ереване за неделю нашего здесь пребывания демонстрировали невиданную по крайней мере мною доброжелательность по отношению к незнакомому человеку и готовы были помогать бесконечно. Скажем так, причина для изумления.
Кстати, в предпоследний день, чтобы армяне не казались нам медом, с верхнего этажа спустился незнакомый пожилой человек, который на радостное приветствие моего друга ответил сверканием глаз и то ли рычанием, то ли ржанием, чтобы восстановить реальность в том равновесии, в котором она обычно находится.
А так каждый день мы отправлялись либо гулять по городу с очередным сопровождающим, показывающим нам наиболее известные достопримечательности, либо ездили по этим достопримечательностям на специально арендованном автомобиле, если сами достопримечательности были в близлежащем пригороде.
В результате мы много чего посмотрели в самом Ереване, а также на выезде, в частности, храм Гарни и монастырь Герард в ущелье реки Азат. Но их нам пришлось осматривать при таком сильном дожде, что мы, несмотря на зонтики, через полчаса были мокрыми если ни с ног до головы, то так прицельно, что это было только хуже. Причём ни мой американский телефон, для которого я купил дополнительный роуминг, ни британский телефон нашей подружки, ни понятное дело российский номер нашего общего друга не работали нормально без вайфая, и мы должны были общаться через телефон нашего водителя, который после Гарни и Гегарда, но минуя Симфонию камней, к которой из-за дождя мы просто не могли подойти, отвез нас греться с ближайшую лавашную, где лаваш делали по старинке в какой-то каменной яме. А мы потом ели этот лаваш с зеленью, помидорами и козьим сыром, запивая его чаем, а наш приятель яблочной водкой. Плюс неизменное армянское благодушие.
Нам повезло только в самый последний день, когда моя двоюродная сестра Юля с мужем Женей, живущие в городе Аштарак более трех лет и занимающиеся здесь собственным кукольным театром, повезли нас в монастырь Хор Вирап в Араратской долине в нескольких сотнях метров от азербайджанской границы. Это был наш последний день в Армении и этот день оказался солнечным. Мы ехали долго, но увиденное стоило того. Представьте себе огромную чашу, окруженную со всех сторон горами, одна из которых малый и большой Арарат со снежными вершинами, а с других сторон другая, безымянная для нас череда бесконечных гор. А в середине этой низменности или чаши — каменная гора с древним монастырем на ней, в котором один из главных армянских и православных святых Георгий Просветитель 13 лет находился в заточении в конце второго века нашей эры в глубокой каменной яме глубиной более 6 метров. В эту яму можно было спуститься, но для этого надо отстоять приличную очередь, которую мы по нетерпению не отстояли, попробовали спуститься в находящуюся рядом яму поменьше. Но и это нас не вдохновило, потому что больше походило на акробатику.
История Григория Просветителя в какой-то мере симптоматична, сначала за веру он был брошен царем Армении в яму, наполненную змеями и скорпионами, а когда царь неизлечимо заболел и вылечить его ни у кого не получалось, вспомнили о Григории, который по идее должен был быть давно умершим, если бы не нашелся добрый человек, подкармливавший его все эти долгие 13 лет. Короче, Григорий оказался жив, его достали из ямы, он вылечил царя, который из благодарности решил креститься вместе с царицей в 301 году, после чего Армения стала первой христианской державой в мире.
Но я не уверен, что именно эта история подействовала на нас наиболее сильным образом. В конце концов определить долю реальности этой легенды сегодня невозможно, хотя ее рассказывают с простодушием рассказа о случившемся вчера. Но было то, что не требовало проверки на детекторе исторической лжи. Это удивительная и простая символическая сила самого пейзажа. Яркий солнечный день. Огромная в десятки километров во все стороны света чаша, отороченная грядой высоких гор, отчасти со снежными вершинами, как Арарат, отчасти просто высоких и чёрных на горизонте, что вызывало ощущение какого-то сообщения, чреватого комбинацией детскости и простоты. Это было высказывание, которое легко прочитывалось, но понималось настолько многозначно, что оказывалось во многом схожим, но и принципиально другим у смотрящих на одно и тоже с высоты высокой каменной горы, на которой стоял монастырь Хор Вирап.
Что же мы видели: все те же точные подробности любой собственно жизни. Внизу, рядом с одной из сторон монастыря располагалось кладбище, которое с высоты, с которой мы на него смотрели, казалось игрушечным. Как игрушечными были ряды торговцев сувенирами рядом с ними, парковка машин, как и какие-то постройки и дома рядом и дальше до горизонта. Но игрушечными были и невысокие кусты, и трава, которыми отделялись границы монастыря от легко различаемой на расстоянии всего нескольких сот метров границы с Турцией. Ее отделяла от Армении полоса редкой изгороди, за ней дорога, по ней изредка проезжали машины, скорее всего, пограничников. Потом еще более игрушечное продолжение долины, которое на горизонте переходило в снежное предгорье большого и малого Арарата, закрытые чередой низких, густых белых облаков Ватто, которые исправно двигались справа налево, но все равно неизменно закрывали вершину и склоны горы Арарат, являвшейся святыней Армении, находящейся на территории Турции.
Но игрушечными была и оборотная сторона пейзажа, та, что располагалась за спиной. Дороги, развилки, светофоры, дома, редкие человеческие фигурки, такие же маленькие машинки, какие-то лесные или кустарниковые массивы, потом опять пастбища или равнины, еще не яркие столь поздней весной с преобладанием холодной погоды. И кто-то вспоминал Брейгеля Старшего с его увлекательной диспропорцией между маленькими человеческими фигурами и величием природы, или Босха, увлеченного изнанкой нашей жизни. Но в любом случае это было одновременно простое, но никогда не однозначное сообщение о смысле нашей жизни, в которой смысл то есть, то нет. Но что-то есть наверняка, как в нашем недельном путешествии в Армению, потому что ни в России, ни в Америке нет ничего похожего на Армению, и собственно, чтобы убедиться в этом, мы сюда и приехали. И вид с вершины горы с монастырем Хор Вирап для этого подходит лучше, чем что-либо другое. Смотришь и гадаешь: в чем значение увиденного, потому что увиденное несоизмеримо, собственно, ни с чем, хотя и похоже на все остальное вместе и сразу.
Когда пишут о Трампе и критикуют его, часто попадают в несколько банальных ловушек. Например, делают акцент на его неочевидных умственных способностях и его психической неадекватности. Но на самом деле проблема, конечно, в другом.
Если посмотреть на других правых автократов: Путина, Орбана, Лукашенко, бразильца Болсонару, аргентинца Хавьера Милейя, еще раньше Берлускони или вероятного победителя будущих выборов в Британии Найджела Фаража (не говоря о громогласных злодеях прошлого века с социальной или национальной утопией наперевес), то они все в разной степени самоуверенные и неумные шуты. В каких-то случаях (и до поры до времени) скрывающие свою неадекватность, как тот же Путин, но все равно их политика кажется оппонентам безумной, а сторонникам – вполне последовательной.
Важно, что их умственную несостоятельность и психическую нестабильность видят только их критики, оппонирующие им, а вот то, что именуется своим собственным электоратом, либо не видят эти компрометирующие свойства, либо интерпретируют их прямо противоположным образом. Как яркость и антисистемность, как особый вариант правдивости, неотделимый от нарушения канона как политического поведения, так и вообще правил хорошего тона.
Имеет смысл отметить, что именно правые, радикально консервативные убеждения ведут за собой этот узнаваемый комплекс поведения мрачных или даже злых шутов, позволяющий подозревать их в психической нестабильности и умственной несостоятельности.
И хотя мы видим повторяемость условий, когда (возьмем сторону критиков) откровенные шарлатаны и безжалостные и мрачные типы с интеллектуальной неполноценностью становится периодически народными героями, имеет смысл не столько делать акцент на их свойствах, в равной степени отпугивающих и привлекающих (каждому свое). А на том, почему несмотря на то, что им, вроде как легко вызывающих смех и презрение, именно им принадлежит порой первая скрипка в политическом ансамбле времени. Но здесь нас ждет еще одна ошибка — полагать, что они привлекают исключительно некритически мыслящих и интеллектуально незрелых людей, почти всегда социальных неудачников, хотя именно такие люди часто становится сторонниками странных, если не чудовищных теорий. Но при этом сводить все к череде примитивных ошибок, мало осведомленных, легковерных и некритически мыслящих, как скажем, подчас описывают реднеков( в одном случае), или социальных аутсайдеров (в другом) – упрощение и даже недобросовестность.
Нам вроде бы ближе и понятней Путин, жестокий и педантичный строитель своей авторитарной-тоталитарной модели, которая удивительным образом (удивительным — для его критиков, видящих его интеллектуальную или историческую несостоятельность) становится настолько популярной, что воспринимается, как честный выбор, а не отчаянная борьба за власть. При этом что-то важное упускается, а именно: как же так в очередной раз получилось, что человек, которого вроде как не должны были пускать дальше кухни и прихожей, смог всего за какие-то четверть века из вполне убогой хроменькой и лицемерной демократии слепить на свой лад тоталитарно-авторитарную систему? И спокойно вести смертоубийственную не только для чужих, но и для своих войну, по сути дела без объяснения целей, все как-то намеками, натужными историческими параллелями, недостоверными рассказами про половцев и князя Владимира. И при этом превратил не то, чтобы полноценное, не то, чтобы просвещенное, но общество с каким-то спорами, какие-то политическими лидерами и кумирами, вполне как бы легальной политической борьбой на фоне более-менее свободной прессы, в политическое зомби. По крайней мере, по мнению его беспощадных критиков — в одно убогое и почти послушное ему стадо людей, с невероятной легкостью обменивающих свою жизнь на жалкие 2-3 миллиона деревянных рублей.
Конечно, всегда можно вспомнить веймарский синдром, что в результате перестройки страна потеряла великодержавную стать, перемешанную с привычной убогостью русской или послесоветской жизни. Но неужели все дело в том, что в России опять созрело поколение настолько несамостоятельно мыслящих людей, что они решили пойти за столь смехотворно неумным, очевидно нечистоплотным властолюбцем, сумевшим сбить с панталыку несколько десятков (если не сотен миллионов) людей с запросами, мечтами, мыслями и надеждами.
Или возьмём его пару, в какой-то степени контрастную: первый как бы сдержанный, постный и суховатый, а второй насколько смехотворно нелепый и вызывающий гомерических хохот у тех, для кого его нарциссическая самоуверенность вкупе с почти анекдотической глупостью, казалось бы, все заранее девальвируют любые откровенные симпатии к нему. Америка превыше всего, какие-то нелепые обещания, которые вроде как должны были привести к росту национальной сосредоточенности, выхода из привычной роли мирового жандарма (или полицейского, а для кого-то и хранителя политического покоя и стабильности). Неужели могут найтись те, кто способен увидеть за этим недержанием подростковой любви к себе и своей смехотворной персоне, что-то более или менее стоящее, что-то преодолевающее насмешки и вполне заслуженное презрение своим анекдотическим непостоянством, неумением построить обыкновенную фразу без использования сверкающих ложным светом поддельных дешевых драгоценностей — нелепых слов из убого словаря Эллочки-людоедочки.
И опять в ход идут те самые реднеки, для кого хаотичный набор неумных и несвежих лозунгов, очевидно достаточен, чтобы нивелировать очевидные вещи в виде потока легко опровергаемых (в том числе им самим) обещаний. Никогда не выполняемых, очевидно, ложных и примитивных. Но и это не смущает, не выводит на чистую воду того, кто даже не понимает, что такое держать слово, что такое быть последовательным и даже просто ответственным политиком.
Но если мы пойдем по этому пути, а это самые протоптанные тропинки поиска смысла, мы все равно упремся в стену из утверждений, что в любом обществе находится те, кто не умеют критически мыслить и настолько обижены на что-то, что не замечают или делают вид, что не замечают противоречий и нагромождение нелепостей у обожаемого ими лидера.
И все-таки, если мы хотим всерьёз понять эту периодически возникающую в разных странах и обществах популярность нелепых, неумных, смехотворных или напротив мрачных со злодейским блеском в глазах шутов, мы только умножим количество ошибок, если будет концентрироваться на их нелепости. Как делают, например, сегодня американские демократы, в борьбе за власть концентрирующие внимание на нелепой и анекдотической фигуре Трампа. Вместо того, чтобы понять, увидеть, за толпой поклонников этого шута реальную политическую и социальную правду.
А она состоит, как в случае Трампа, так и Путина, и всех остальных правых анекдотичных автократов, типа, Нетаньяху или Орбана, из реальных страхов и обид людей. Не выдуманные, не просто обожание к нелепому и злому политику, которому лить кровь людей настолько естественно, как пить воду. Но за нежеланием увидеть смехотворность, ходульность или зловещую опасность своих лидеров стоят реальные политические и социальные интересы. И без понимания этого, феномены взлёта популярности нелепых лидеров, которым удается снискать невиданную популярность, все остается таким же непонятным и неочевидным, как большинству видится сегодня.
Нет, и за взлетом, а точнее методичным набором популярности Путиным, или обожанием не менее, а еще более нелепого Трампа стоят реальные социальные и политические обиды людей, не просто неудачников, а целых общественных слоев, возможно, не большинства, но влиятельной части общества.
В случае Путина – это реальные обиды многих на бесчестно проведённую приватизацию, на обман большинства, когда под прикрытием борьбы с красно-коричневым реваншем просто разворовывалась страна теми ловкими людьми из бывшей советской номенклатуры, которые вовремя подсуетились и конвертировали свое пусть невысокое при совке место в то, что позволило в свою пользу перелицевать общественную собственность. В то время как остальные оказались реально отстранёнными от дележа пирога, и это были внушительные слои людей, и их интересы никто по-настоящему не отстаивал, в том числе ложная и конформистская КПРФ, игравшая роль демпфера, но никогда реально не защищавшая интересы бесчестно обделенных.
И это ощущение огромного политического обмана, трюка с перестройкой, при которой большая часть общества лишилась иллюзорного, но все-таки равенства во всеобщей бедности, всеобщей приниженности под советским тоталитарным гнетом. И все вместе, в том числе с потерей страной свой роли второго на земле влиятельного политического игрока, стало спусковым крючком ожидания возмездия. И да, кто-то из них видит (или уже не видит), понимает (или понимает только отчасти), что у того же Путина своя игра, игра не только в борьбе за их интересы, да и вообще, возможно, там эти общественные интересы не ночевали. Но его артикуляция, его намеки, его обещания дали возможность надеяться на справедливость, на наказание виновных, на воздаяние терпеливым и честным. И без этого понимания феномен Путина совершенно удивителен, смехотворен, ходулен, оскорбителен и жалок.
И тоже самое с Трампом или другим мрачным шутом и лжецом на троне: без понимания того, что ход американской либеральной цивилизации оставил за бортом миллионы людей, не способных конвертировать свою вполне последовательную и возможно архаическую позицию в социальный приз, в социальное признание, феномен Трампа и иже с ним останутся непонятными. Да, вроде как остается загадкой, почему именно эти нелепые фигляры, эти жестокие себялюбивы становится выражением общественных надежд, но это именно так.
Для примера возьмем такую вроде как несущественную и малочисленную страту американского общества как американские мусульмане. Их немного более миллиона, они вроде как не делают никакой погоды. И однако. На последних выборах они были оскорблены тем, что Байден никак не хотел видеть откровенных и жестоких преступлений, творимых Израилем в Газе. И именно это заставило их отшатнуться от демократов и присягнуть республиканцам и Трампу в знак протеста. Да, они от непоследовательного и несильного демократа отшатнулись в сторону откровенного исламоведа, вообще ксенофоба и гонителя разнообразных меньшинств, но реакция американским мусульман была спазматической, рефлекторной, и сыграла свою роль в победе Трампа. Да, они мгновенно в нем разочаровались, да, они, возможно, ощутили свой выбор, как ошибку. Но без понимания того, как реальные интересы приводят к росту популярности таких вроде как нелепых фигур типа Трампа, вся современная политика остается темной.
За нелепых и мрачных шутов с готовностью к злодейству и проливанию чужой крови стоят реальные политические обиды и ожидания, а если всех, кто сегодня стоит за Путина или Трампа нивелировать до уровня недоумков, понимание ситуации не сдвинется ни на йоту. Не неудачники поддерживают будущих фюреров, а реальный обман политиков и невозможность осуществить себя в этом мире, в этом конкретном политическом пространстве и приводит к росту популизма, фундаментализма и популярности политических фигур, олицетворяющих огромное общественное разочарование, которое по своему всегда право.
Большую часть жизни, несмотря на все весенние успехи феминизма, я прожил при отчетливом мужском доминировании. Безусловно в том же андеграунде были яркие, своевольные и неповторимые кометы, как Лена Шварц или Таня Горичева. Их влияние как на развитие поэтического слова, так и самостояние общества, подавляемого совком, было бесценно. Без Лены и целого ряда поэтесс вроде как второго ряда все равно не было бы ощущения снежного кома нового, несоветского слова, потому что именно второй ряд обеспечивал функцию подлеска, связность, монолитность и массовость этой снежной вьюги: вот пошёл снег — и повалил хлопьями. А без них, если такое представить, многое оставалось бы какими-то отрывками, снежками, частями конструкцией.
А без Тани или всей ее компании, придумавшей феминизм, как игру и одновременно первый куплет всего того немного сумасшедшего и при этом уникального женского бунта, журналов Мария и Женщина и Россия, Малаховский, Мамоновой, Вознесенской, все было бы немного постным, мужским, заумным и если не однообразным, но по летнему лысым и простым.
Хотя я помню, как Лена Игнатова пришла как-то под брежневский вечерок к Вите Кривулину, долго и натужно говорила в коридоре или отвечала невпопад, так как думала о своем, а уже в дверях, повернувшись, уже уходя сказала, типа, а все-таки нам принадлежит будущее. А язвительный Витя посмотрел ее вослед на этой лестнице с кошками и мраком, на ее заштопанные колготки, перчатки с дырками и вообще вид женщины эпохи москошвея на Петроградке, но не решился возражать эхом подъезда. Галантность никто не отменял.
Но характерно, что Седакова пережила почти весь московский концептуализм, как, собственно, и собиралась. Я помню, как она говорила это Пригову, когда мы брели ночью после вечера в клубе-81 на пьянку к Налю Подольскому. Пообещала пережить как морок, и пережила. И Севу Некрасова, и Левку Рубинштейна, и Илюшу Кабакова, и даже почти весь не менее важный второй призыв в виде тех же Мухоморов, Свена Гундлаха и Бахыта Кенжеева, ушедшего первым до поры Сопровского, и Алеши Цветкова. Только Гандлевский спорит с ней за право считаться дольше всех сидящим на крыльце, хотя Седакова все равно пережила и переживает всех, потому что глубже других запихивала шапку обратно в рукав, не давая слову высовывать нос из дверей и только искать ему место в прекрасном прошедшем, где мы все и оказались.
Но все равно ощущение, что мы прожили при отчетливом мужском доминировании всегда как бы принималось, как не политкорректная шутка-добавка к истории современной культуры, где мужчины протаптывали тропинки, по которым валил веселый народ в валенках и шубах по направлению скворечнику-туалету или к калитке и дороге на станцию.
Но я ведь, собственно говоря, и об этом, и о другом. Я знал их всех и почти все были домоседы, это были уютные московские дома, в которых женским были не только уют и запах несоветского быта, но и сама возможность жить в противовес всей советской улице с селедкой, квашеной капустой и обменом макулатуры на Дюма. Хотя тот же Левка обожал бутерброды с килькой и яйцом из хорошей рюмочной. И хотя дождались того, чего, собственно говоря, никто и не ждал, какого-то конца спектакля, после которого некому выходить на поклоны, так как никого уже нет, кроме исключений.
Но мы то знаем, что мог Пригов без своей Нади, Левка без Ирки Головинской, тот же Кривулин без жен, который менялись, конечно, как перчатки, но он и минуты не хотел быть один без женского чая и чайника, за которым хромал, как за живой и мертвой водой, на коммунальную кухню с облупившейся раковиной.
Но все равно числим это время по мужским достижениям, но ведь почти ни у кого женщины не уходили раньше, потому что надо было досмотреть до конца, нельзя была оставить все этой без женского пригляда, женского демпфера, который, так выходило, было иным, амортизационным и устойчивым в самом простом смысле продолжения жизни и того, что именуют эстафетой.
И мы, оставшиеся сегодня, мужчины без женщин, просто одни, бобыли без волос, корней и плодов, дожившие почти до конца, которой никому не нужен, театр давно уж опустел, актеры релоцировались, зрители играют сами себя, потому что автора нет, как без него, но он-то ушел самым первым, когда до конца было два антракта, буфет и очередь. Больше ничего. И никого.
Мы дожили до какой-то непредставимый простоты, пустоты и ее повторения, того, чего не бывает и не было по уровню сопоставления: у других — да, у нас — нет. И хотя примерно понятно, почему почти ничего и никого из прошлого этой могучей кучки не осталось, что все и всегда строят на костях, и кто-то — культура как способ добывания воздуха из неба неизбывна, — может, уже прикидывает как это показать, как об этом сказать, как это использовать, как ленту эскалатора. Флаг вам в руки, без налета иронии, будущее все равно не отменимо, просто нас в нем не будет.
А вот все что лепили, как пельмени, наши женщины своими руками с ранними морщинами, осталось в виде семейных традиций или анекдотов. Чтобы ничего не казалось концом, потом что конец одних — счастливый рассвет для других. Начало, мочало, начинай сначала. И там, где одни видят пустыню, другие уже толпу сперматозоидов, лезущих, отталкивая других, как в очереди на Гостинке за сапогами: оплодотворить что угодно, главное — обоюдное согласие. Хотя и без согласия все равно этот круговорот не отменим.
Национализм — ловушка, в каком-то смысле медовая не потому, что попадание в неё сулит тот же упоительный оргазм, но по универсальности, по примерно одинаковому чувству удовлетворения и растворения в нем, как чем-то бОльшем, авторитетном и грандиозном; и они похожи.
Более того противоядия против националистического восторга в некотором смысле нет. Не все, к счастью, попадают в эту ловушку, но мой опыт отчетливо свидетельствует, что ни ум, подчас недюжинный, ни уровень образования — порой превосходный, не являются препятствием. Я, как и многие, знаю, прекрасных интеллектуалов, которые попадали в этот нежный капкан и выйти из него не могли.
Другое дело, что правила хорошего тона, выработанные либеральной повесткой на протяжении последних десятилетий, придали националистическому позиционированию статус архаики и по меньшей мере неприличия. Более того, в интеллектуальной и академической сфере были опубликованы ряд авторитетных работ, из которых я упомянул хотя бы «Воображаемое сообщество» Бенедикта Андерсона, которые убедительно доказывают, что нации и сопутствующие им мифы о чистоте крови — не более чем фикции.
Физически или генетически наций не существует, они лишь идеологические конструкции, возникшие в результате распада империй и французской революции, когда управлять людьми как раньше, с помощью их религиозной идентификации или гражданства, стало затруднительно. И была изобретена новая конструкция, многим показавшаяся удобной. Хотя и стала полностью разоблачённой за десятилетия после Второй мировой войны.
Но та националистическая контрреволюция, которая началась не с Трампа, но им и его политикой превращенная в тренд, националистический правый интернационал, реанимирует национализм. Что им Бенедикт Андерсон или идея, что физически нация — это фикция. Зато это очень удобная мобилизационная конструкция, позволяющая повышать свой социальный или символический статус просто в рамке операции присоединения к чему-то большему и долговечному, чем и предстает подчас нация, не такая хрупкая и кратковременная как человеческая жизнь.
Но я хотел не заниматься культуртрегерством, объясняя, почему национализм — одна из многих и самых популярных идеологий управления большими массами людей. Меня интересует ряд последствий, вполне конкретных и показательных. И хотя способы функционирования националистических утопий не сильно отличаются, я сделаю акцент на еврейском национализме, потому что сегодня, после начала войны Израиля и Трампа против Ирана, он представляется наиболее заметным. Более того, евреи, что знают все, непосредственная жертва именно националистических утопий, когда в рамках немецкого национал-социализма были объявлены людьми низкого сорта и уничтожались в массовом порядке.
На самом деле утопичность немецкого и антиеврейского национализма было понятна и идеологам Холокоста, потому что, как они ни старались, они не могли доказать разницу между немцем и евреем, разве что культурную, но это точно фикция, культура — набор приобретенных навыков и опций.
И, однако, именно евреи, с их опытом Холокоста и жертв бездоказательного национализма, создали архаическое и жестокое государство с границами по националистическим принципам. Это показалось удобным в ситуации, когда палестинских арабов было численно больше и создание совместного государство или государства с идей равенства наций предполагало ряд политических трудностей. Но сама идея национального неравенства стала безусловно бомбой замедленного действия, которая не может не взорваться, ибо опирается на утопическое представление о нации, и как все утопии, рано или поздно, рушится.
Но я опять же хотел бы обратить внимание не столько на проблемы государства Израиль, хотя при активной поддержке Трампа Израиль превратился в источник максимальной нестабильности в мире. Я хочу сделать акцент на том, как рамках националистической утопии исчезает влияние других утопий, например, гуманистической. Мы видим, как просто сам факт выбора еврейского национализма в виде полюса правды (вне реальных или доступных для анализа констант), приводит к почти полной отмене гуманистического взгляда на жизнь. Хорошо бы со стороны только вовлеченных в конфликт (израильтянам, воюющим против Ирана или страдающим от ответных бомбардировок, легче обмануть себя и присоединиться к полюсу добра чистейшего образца, воюющего против чёрного, как сапог прапорщика на острове Валдай, зла.
Обратите внимание как ведёт себя вполне себе либеральная прослойка эмигрантов и противников путинского режима, они с удивительной лёгкостью превратили гуманистическое сочувствие в часть политической позиции. Когда бомбы летят на израильское города и умирают/страдают гражданские лица, их сочувствие струится как мокрая губка в жестких ладонях. Но когда бомбы Израиля или Трампа уничтожают мирных иранских граждан (да и политиков, пусть неприятных или даже отвратительных, но без суда и следствия, просто в русле тех возможностей, которые открылись от альянса Нетаньяху и Трампа) гуманизм исчезает как сон, как утренний туман; выветривается как запах обглоданной голодной собакой кости.
Более того, среди них и правозащитники, и здесь я вынужден отметить это как отягчающее обстоятельство. Увы, то, что правозащитники точно также подвержены националистическим иллюзиям и являются в том числе еврейскими националистами, несмотря на достойный опыт сопротивления советской и постсоветской системе, само по себе не является удивительным. Но то, что жалости и сочувствия в рамках такой правозащиты заслуживает только представители одной (или нескольких) нацией, а другая или другие, как бы прореха на человечестве, их можно всегда отнести в разряд сопутствующих потерь и сочувствия они не вызывают.
На этом построена идеология Израиля, для которого палестинцы — не люди, а помеха в построении умозрительного и архаического государства, они легко активируют комплекс воплощенного зла, когда участвуют в терактах, вроде того, что было совершено 7 октября отрядами ХАМАСа. Но ни они, не просто проживающие с лишением огромного числа прав жителей Газа и Западного берега не обладают статусом хрупких, как других, людей. С отсутствующими атрибутами прав и сочувствия. Они комары на болоте, которое предназначено к осушению.
Еще раз. Еврейский национализм ничем принципиально не отличается от национализмов прочих наций, просто так сложилось, что практически вся эмигрантская тусовка либералов-оппозиционеров отстаивают идеи еврейского, право израильского национализма, как самую первую ступень присяги на верность. Это просто стоит иметь ввиду, в том числе и при рассуждении о политических перспективах эмиграции и вообще послепутинского мира.
Сравнение нынешнего путинского режима с советским обществом, как и любое сравнение, обладает рядом совпадений и не менее контрастных различий. Потому что это сравнение, а не тождество. Но это сравнение позволяет точнее увидеть современность через линзу прошлого.
Начнем с того, что кажется многим принципиальным, в совке все вокруг было народное, все вокруг мое, а путинский режим не думает пока отменять право на частную собственность. Это резонный аргумент, но не принципиальный. Формально частная собственность была и при совке, красным директорам и крупным номенклатурщикам по сути дела принадлежали все их заводы и фабрики, они просто владели этим де-факто, а не де-юре, то есть просто не могли передать свою собственность по наследству. Одним из побудительных мотивов перестройки и было желание получить уже имеющееся в полное пользование, что и было сделано.
Кроме того, никакой неприкосновенности частной собственности нет и сейчас, это многократно демонстрировалось, что частная собственность остается частной ровно до того, момента, когда государство в лице своих доверенных лиц не решает отобрать все, как и не было. Это частная собственность с временным и ограниченным сроком владения ею.
То есть частная собственность обозначает различие, но не самое принципиальное. Куда важнее сравнение сегодняшнего режима с советским не в целом и в общем, а с определенным этапом совка. И многие справедливо отмечают, что если сравнивать путинский режим с совком, то надо уточнять год, потому что по уровню репрессивности сегодняшняя власть более похожа не на относительно вегетарианский брежневский период, а на сталинский. Не 37-й пока (в том числе потому что технически это пока невозможно, нет таких ресурсов подавления), но на начало 50-х: борьба с низкопоклонством перед Западом и дело врачей. Хотя и публичных массовых процессов пока тоже нет. Это все говорит о хрупкости процедуры сравнений и необходимости все время уточнять и уточнять.
Я в качестве разницы привел положение нонконформистов накануне перестройки и сегодня, но не собирался утверждать, что нонконформисты в первой половине 80-х смогли вести себя так свободно, если бы не ощущали на себе границу допустимого. Это очень важное уточнение, одной из функций нонконформизма с разгона диссидентского движения в 70-х, стала проверка допустимого на себе. То есть риск в антисоветском позиционировании оставался высоким, меня в первый день съезда в 1986, когда Горбачев объявил перестройку, последний раз вызвали на допрос, поставили в известность, что у КГБ достаточно фактов для начала против меня уголовного дела и потребовали подписать постановление о том, что моя деятельность рассматривается как антисоветская и уголовно наказуемая. Я отказался, но не только потому, что был отчаянно смелым, но и потому что чувствовал, что нахожусь на границе.
В некотором смысле все нонконформистское позиционирование с конца 70-х было не только проявлением безбашенной смелости, но и тестирование границ разрешенного. Об этих границах или их изменений газета «Правда» не писала, но это можно было проверить на себе. То есть ленинградский и московский андеграунд состоял не только из отчаянно смелых людей, но чутких к изменению неписанных правил, и они на себе показывали, что границы разрешенного невидимым образом расширились. Это был огромный риск, очень близких мне людей сажали прямо накануне перестройки, как того же Сеню Рогинского или Мишу Мейлаха, но мы все равно ощущали, что защищены невидимыми правилами куда больше, чем люди во второй половине 30-х.
То есть эта была смелость, но совсем другая, нежели вести себя точно также накануне войны, когда за очень многое, на что мы решались, а решались мы на то, чтобы вести себя так, будто никакой советской власти просто нет, а есть одна безумная морока, обреченная на провал.
И здесь я хочу уточнить еще одно важное совпадение. Отношение к эмиграции, именно в этот период от конца 70-х до начала перестройки. К эмиграции в нашей среде относились скептически, в общем и целом, как к дезертирству. Мы жили вполне свободной жизнью, периодически кого-то хватали и сажали в лагерь, но все равно писать и говорить то, что мы считали нужным, никто не отменял. Послушайте Подрабинека, он до сих пор не может простить тех диссидентов, которые тогда уехали, на мой вкус – это слишком ригористично, каждый имеет право на свой выбор и свой выбор уровня риска. Но между позиционированием эмигрантов, которые якобы выбрали свободу, а на самом деле просто не нашли в себя сил больше терпеть опасность и давление, и теми, кто остался, была принципиальная разница. И не нужно говорить, на чьей стороне были наши симпатии.
Я помню, мой разговор с Левкой Рубинштейном и нашим общим другом Мишей Шейнкером, кажется, году в 2013, мы с ним еще встретимся в этой жизни, но уже в Бостоне, когда он приедет в Гарвард. Так вот обыкновенная беседа, касаемся темы эмиграции, и Левка говорит: «Мишка, а ведь мы с тобой все-таки не уехали ни тогда, ни сегодня, и кажется, не жалеем». Это был отчасти камешек в мой огород, но я был согласен с оценкой Левы, эмиграция – всегда проявление слабости и невозможности больше терпеть. Я не знаю, что сказал бы Лева сегодня, когда путинский режим становится репрессивным в темпе вальса, я думаю о том, что и как вели бы себя все наши друзья, большинство которых уже не с нами, и это не простой вопрос.
Но я уехал в 2006 по одной причине, никакого страха не было и в помине, я год назад издал книжку против Путина, которую отказались публиковать все самые видные сегодня либералы и критики Путина, коря меня тем, что я не вышел из окопа, война кончилась, надо начинать мирную жизнь. Но главным было другое, почти все мое окружение в Питере (и не только) стало путинистским. Причем это были люди, непримиримые к советской власти, прошедшие со мной весь застой, в том числе мой самый близкий друг Алик Сидоров, соредактор «А-Я», редакторы самиздатского журнала «Часы» Боря Иванов и Боря Отстанин, а также мой самый близкий круг – они стали интерпретировать Путина, как того, кто пытается спасти русское от советского. Я просто оказался в вакууме, кстати говоря, московская среда не поддалась на эту иллюзию, и Пригов, и Рубинштейн, и Сорокин, и московские концептуалисты второго поколения в основном оставались теми, что и раньше, и не прозревали рентгеном русский позвоночник сквозь рыхлое тело советского.
Но общее ощущение рушащейся жизни, какой-то тотальной измены, моментально бросившей тень и на прошлое, было просто невыносимо. Мы с моей Танькой стали париями в родном городе, и хотя профессионально у меня было все отлично, за последний год я издал три книги, вел свою передачу на «Свободе», проблем с деньгами не было, но я задыхался, и мы уехали. Думая, посмотреть, оказалось навсегда.
Но я еще раз хочу отметить, недоверие к эмигрантам, которое объединяет сегодняшнее время с пред перестроечным, оно важный фактор.
А напоследок такой аппендикс в виде личного замечания. Понятно, что при моем размашистом стиле, порой приводящим к неточностям, но мне изначально свойственном, вокруг меня, особенно на моем канале на YouTube большое число хейтеров. Кому-то не нравится моя критика правого Израиля, кто-то защищает от меня Трампа, но хейтеры стараются задеть меня побольнее. И здесь есть несколько забавных моментов. До недавнего время это было эйджизм, меня корили за то, что я старый. Дедушка, полезай обратно на печь, там тебе самое место. Дедок, вставь челюсть обратно, а то слюнями давишься.
Но в последнее время желание задеть несколько поменялось, я уже стал не дедушка, а Кощей бессмертный. Что этот Кощей бессмертный несет за пургу, положи таблетку под язык. Я действительно со смерти моей Таньки похудел более, чем на 40 килограмм, я вешу меньше, чем весил в 25 лет, но те, кому представляется, что во мне жизнь едва теплится – ошибаются. Я всю жизнь занимаюсь физическими упражнениями, и покажу, как я выгляжу, но не здесь, это еще более нескромно, а в ролике на ютубе, в какой-то мере это ненужный ответ хейтерам, упрекающим меня в возрастной деменции, хотя и доля нарциссизма в этой тоже есть.
Я, возможно, представляюсь сегодня таким раздвоенным, я пишу о политике также, как и раньше, а о своей Таньке, кажется, просто вою, демонстрируя невиданную слабость, но это все вместе. У меня оказалось слабая зона, Ахиллесова пята, я не могу справиться с тем, что Танька ушла, и я возвращаю и возвращаю ее, когда пишу о ней. Я оказался раздвоенным, хотя, как и все, таким и был изначально, просто это стало очевидным для меня и окружающих. Но на мое стремление к максимальной отчетливости в выговаривании того, что представляется мне важным, ничто не в состоянии повлиять, ни возраст, ни потерянные 40 килограмм, ни даже потеря моей девочки, которая, как выяснилась, унесла с собой ключи от моей жизни.
Я хочу внести ряд важных уточнений в мой предыдущий текст о том, что Путин с самого начала строил общество по выкройке советского, хотя, конечно, разница между тем, что получилось, и тем, что было когда-то, существенна. Более того, сегодня нельзя говорить о моделях диктатур или авторитарных режимов вне упоминания о Трампе, хотя это автократы разных пород. И, однако, само явление Трампа говорит, что в любой обществе есть запрос на диктаторов и популистов (а Трамп в этом ряду не первый и не последний), и все же именно сравнения и различия позволят уточнить то, что без этих сравнений не видится так отчетливо.
Начну с того, что многие разочарованные голоса, особенно тех, кто живет в России, не готовы признать, что Путин не только вор, военный преступник и безумно любит роскошь (это я перечислил упреки Путину несчастного Ильи Ремесло, который переключившись с Навального на Путина, провел эту и, наверное, проведет последующие ночи в психушке Скворцова-Степанова, попав в уже известную колею карательной медицины: Подрабинеку привет). Хотя рифма между ним и поэтом Иваном Бездомным, доносившим на Мастера, а в результате оказавшийся в соседней с ним палате, очевидна. И многие – даже не подберу сразу слова – разочарованные (слишком слабо), уничтоженные (слишком неточно), убитые (отчасти да) ходом дела в благословенном отечестве, если допустить еще одну цитату, не готовы признать за Путиным какую-либо идеологическую основу, полагая, как и бедный Ремесло: власть и бабки и больше никаких идей.
Это не так, идеи или идеология – это не обязательно что-то возвышенное, это просто система объяснений и самооправданий, которая придает действиям невероятно жестоким, эгоистическим и несправедливым, вид принципиальности и обоснованности.
Очень давно, когда я учился в 30-й физматшколе, наш учитель литературы Герман Николаевич Ионин несколько раз многозначительно повторял, что идеалисты намного более жестокие, чем материалисты. Потому что идеалист или просто персонаж, вписывающий себя и свои действия в какую-то дополнительную умозрительную систему, всегда намного более жестокий и опасный. Потому что материалист может ссылаться только на реальность, которая как бы более проверяемая, в том время как воздушная подушка идеологии, позволяет ссылаться на вещи, которые проверить невозможно, они находятся в умозрительной, если не метафизической зоне, а это то, что очень часто находится за гранью логики или подчиняется логике, но другой.
Поэтому жестоких диктаторов без идеологии не бывает, как бы они не были циничны и простодушны, как бы не любили власть и роскошь, какие бы беды не несли они обществу, в которой сумели возвыситься и получить поддержку: они всегда имеют умозрительный контур объяснений своих действий высшими мотивами. А по сравнению с этой умозрительностью и цена человеческой жизни и собственная жестокость приобретают совсем другой смысл. Они оправдываются ими и это оправдание предлагается для других, как символ веры.
Но зададимся вопросом, что это Путин сам придумал и лично осуществил этот дьявольский переход от фальшивой и во многом обманной демократии Ельцина к суровой диктатуре, в которой рифма с советской властью читается отчетливо, хотя и различий, причем принципиальных, немало. Нет, конечно, он с самого начала опирался на русский вариант веймарского синдрома, на несправедливость перестройки, которая одним позволила почти одномоментно стать миллиардерами, а других не только погрузила в нищету, но и ограбила их морально, лишив возможности обмена собственной бедности и личной неудачи на гордость державой, которая вроде как утонула в собственной немощи.
И это не был проект одного человека, это была подспудная волна глухого недовольства и обиды, которую Путин сумел оседлать. Но даже в этом случае, он не просто слепил из общественного недовольства новую инкарнацию советской власти, он это делал во многом чужими руками и с разнообразной помощью. Начнем с тех либералов, которые сегодня критикуют Путина как диктатора, но именно они создавали интеллектуальный фундамент объяснения самого явления Путина, учили его языку оправдания своих действий, и без них Путин был бы деревянным и бессловесным буратино. И только, когда в их услугах власть перестала нуждаться, как построенное здание от лесов и опалубки, она дала им от ворот-поворот, и они превратились из довольно бесчестных конформистов в жертв режима. И действительно стали жертвами, хотя без них этот режим не состоялся бы.
Но этого мало: зададимся вопросом, выглядящим банальным: что и сегодня Путин, как кукловод, водит за руку всех тех, кто осуществляет репрессии в обществе, сам отменил даже послевкусие былых и ненадежных свобод, и карает за любое слово, как того же то ли прозревшего, то ли уставшего Ильи Ремесло? Нет, конечно, общество и многие его представители у власти, как бы вспомнили былое и быстро превратились в подобие тех механизмов, которые исправно работали при советской власти — и до второй мировой, и после.
Это можно себе представить на примере из физики. Представим себе общество (это очень грубое допущение, но все равно) как имеющее определенную консистенцию. Всегда неодинаковую, где-то она твёрдая и принципиальная, и вы видим множество людей в России, которые раздавлены и разочарованы, но остаются думающими людьми. А есть немало тех, кто тоже сначала представлял из себя довольно твердую заскорузлую субстанцию, но тот разогрев общества, который запустил Путин и его окружение, как бы растопило их твердость и превратили в мягкое или более текучее вещество.
Тут и произошло, собственно говоря, то, что позволяет сравнивать путинский режим с совком: они как бы вспомнили дремавшие внутри силы и формы, и медленно, шаг за шагом стали превращаться в механизмы репрессивного режима. Общество в определенном его изводе как бы восстановило в себе то, что дремало, репрессивный и безжалостный механизм подавления и привычку к почти тотальной лжи и лицемерию. И именно это позволяет сравнивать путинский режим с советским, он мобилизовал не только людей, но и их природу, помнившую свою советскую механистическую исполнительность, и реанимировали, восстановили ее.
И все же разница между советским обществом и путинским режимом огромна. И она в памяти, в том низком или высоком старте, с которого все началось. Я хорошо помню один эпизод, конца 70-х или начала 80-х, когда мы с Витей Кривулинам и его тогдашней женой Наташей едем в такси. Витька неплохо зарабатывал на репетиторстве, а ходить ему было больно или он просто уставал, он мог позволить себе такую роскошь, как ехать домой с приятелем на такси, чтобы потом много часов пить вино и разговаривать. Так вот мы с Витей о чем-то говорим, не особо обращая внимания на таксиста, у которого ушки вянут от уровня непринуждённой антисоветской беседы. Никакой особенно не антисоветской, просто мы как всегда говорили так, будто никакой советской власти вообще не существует. Но Наташка, чуткая и приметливая, первая обращает внимания, что таксист, кажется, просто в ужасе, он никогда не слышал, чтобы о родной советской власти говорили таким тоном, и просто не знает, куда деться. И Наташка нас урезонивает, мол, поимейте совесть, говорите о таком между собой, но не вовлекайте в это посторонних, которым это может быть неприятно.
Вот и разница с совком. Тогда за несколько лет до перестройки, людей, ощущавших себя совершенно свободными от советской власти и ее ритуалов, было несколько десятков, может быть, сотен, на всю страну. Да, на пресловутых кухнях что-то могло говориться, но публично, ничего не скрывая, в том числе в своем писательском или поэтическом деле, можно было пересчитать по пальцам. И мы всех, собственного говоря, знали, если не лично, то через одно рукопожатие.
А вот сегодня все, в том числе винтики путинской репрессивной системы, а тем более вроде как покорное его безумной силе и напору общество, прекрасно помнит, что было еще несколько десятков лет назад, даже десять лет назад, когда репрессивность режима нарастала, но память-то о другом все равно оставалось. И делает старт не таким низким, как при совке, а вполне высоким, с горизонтом прошлого, которое так просто не забудешь. И это существенное различие.
А теперь о Трампе и американском обществе. Дело, конечно, не только в том, что Трамп, очень, мягко, говоря, не умен, по-детски самовлюблён и лишен способности посмотреть на себя как-то иначе, нежели смотрит на себя он сам – с нескрываемым восхищением. Да, его интеллектуальный горизонт так низок, что он – так поступаем, впрочем, все мы – судит обо всем по себе, и уверен, что умнее всех этих умников из Нью-Йорк Таймс или Гардиан, не говоря о критике от противных демократов. Важно, что его откровенно диктаторские замашки вызвали огромную поддержку в части американского общества, прежде всего у республиканцев, и они или готовы закрывать глаза на его вопиющие ошибки, либо готовы списать их на неизбежные издержки. Главное – другое: и американское обществ готово во многих своих аспектах к диктатуре и не имеет против нее видимого противоядия.
Хотя – и это главное отличие – противоядие все-таки есть. Мне, как и многим, всегда казалась американская демократия с двумя партиями, меняющими друг друга, несовершенной, далекой от более естественной демократии европейского, например, французского образца. Но, как ни странно, именно это убогая система деления на два непримиримых отсека общества и является главным лекарством. Мотивы противников Трампа могут быть разными, от желания вернуть себе власть, утопив оппонента, до искреннего возмущения, что на троне патологический идиот, способный устроить мировой пожар в крови на большей территории окружающего пространства.
Но вот в чем отличие. Эта удивительная готовность к диктатуре и принятия диктатора в самой его карикатурной форме, что говорит, что человечество не умеет пользоваться историей и учиться на ней, все равно характерно только для – грубо говоря – половины общества. То, что произошло в России, когда подогретая масса вдруг сама по себе приняла форму былых репрессивных механизмов, здесь, в Америке, тоже возможно, но имеет границы. И если республиканцы, на самом деле тоже трезвеющие на глазах, еще способны поддерживать нарушающего все мыслимые законы автократа, то другая часть общества остается не просто твёрдой, а все более непримиримой к безумствам неодиктатора.
Да, сходство между всеми диктаторами, в том числе Путиным и Трампом, очевидно, это недалекие упертые люди, уверенные, что никто не видит их убогий интеллектуальный горизонт. Более того, и мы это знаем сегодня точно, универсального противоядия против увлечения яркой фигурой автократа-фундаменталист нет ни у кого. Но сами общественные традиции – разные. И там, где российское общество поплыло, сначала расплавившись под жаром напора власти, а потом быстро приняло форму репрессивных щупальцев, работающих уже почти инстинктивно, такого в Америке, кажется, нет. И это то, что позволяет различать и уточнять то, что кажется очень прохожим, а что как не различение и является смыслом интеллектуальной работы.
