Несколько слов о привидениях

Пару дней назад я вечером оказался около известной в Бостоне площади Coolidge corner, что на пересечении двух знаковых улиц Бикон-стрит и Гарвард-стрит. Сейчас это вполне оживленный район города Бруклайн — не Бруклин, Бруклин в Нью-Йорке, в Бостоне все свое, в том числе Бруклайн. Название площадь получила по имени модного универсального магазина Coolidge & Brother, открытого в 1857 году. После чего этот район стал быстро расти, чему способствовало появление в конце 1880-х — одного из моих героев — электрического трамвая, теперь превратившегося в метро, только в центре Бостона эти вагончики ходят под землей, как мертвецы, а в относительном пригороде, как тот же Бруклайн, выходят на поверхность.
Но в начале двадцатого века здесь появился театр и дворец кино, построенный в стиле арт-деко в 1933 году для показа Американских и модных тогда индийских фильмов; здесь же располагался знаменитый Бруклинский книжный магазин Смита, сохранившийся до сих пор.
А рядом — исторический памятник Джону Фицджеральду Кеннеди, который родился рядом, в Бруклайне на Билс-Стрит, 83. Здесь был дом его отца, богатого ирландца-католика, который был настолько амбициозен, что с детства стал готовить своих сыновей к должности президента США. Первым был старший брат, но он погиб на войне, и отцовские амбиции пришлось воплощать младшим братьям, что у них получилось, конечно, в общем и целом, но жизни им это не продлило.
Однако мой рассказ всего лишь попытка сказать пару слов по поводу места моих съемок, но я снимаю не историю, а миражи. Я уже говорил, что без особых угрызений совести могу снимать Америку ночью, когда меня ничего не раздражает, и все выглядит, как новое из чистки, если воспользоваться заемной формулой.
Формально я снимаю ночные пейзажи, но в них меня больше всего занимают прозрачные стеклянные тени. У них разное происхождение. Больше всего теней оставляют машины, и, если вы, как я, снимаете каждый кадр 30 секунд, то припаркованные машины не меняются. Как и дома или столбы. Стоят как лодки на причале. А от движущихся остаются красные и белые следы: белые если они едут вам на встречу, и красные, если вы смотрите им вслед.
Но куда интересней машин снимать трамваи: конечно, если он стоит на светофоре, то это просто трамвай. Как поется в одной блатной песне: шел трамвай десятый номер, на площадке кто-то помер. Но если трамвай движется, то он него в воздухе остается белый след, прозрачный шлейф, как шарф беспокойного привидения. Поэтому трамвай в моей иерархии — стеклянный призрак более высокой иерархии. Буквально, он оставляет следы не над мостовой, а среди деревьев и домов. И их не с чем сравнить.
Но еще интересны люди, если они стоят все тридцать секунд, то это просто силуэт или изображение, но где вы видели человека, способного устоять на месте в течение 30 секунд. Даже ожидая зеленого сигнала светофора, человек перебирается с ноги на ногу и превращается в стеклянного человечка. От него начинают отслаиваться части проекций, сквозь которые проглядывает та же улица, как в рассказе о человеке-невидимке, который, получив ранение, теряет свою прозрачность и начинает проявляться.
Я же фиксирую совсем другую историю: если человек стоит все тридцать секунд в ожидании трамвая или автобуса, он начинает порождать стеклянные фракции беспокойства, если же в течение этого срока они начинают идти, то оставляет части себя на дороге. Сквозь эти части опять же просвечивает тот самый город, который нам таким образом открывается. И тогда получается, что мы снимаем не только и не столько город, сколько привидения трамваев и людей, которые только на фотографиях теряют целостность и становятся частично — в зависимости от непоседливости — прозрачными. Они оставляют свои ноги на пешеходном переходе или возле столбов. Сквозь них, как нитки с иголкой, едут машины; они уже ушли, а их стеклянные составляющие остаются, надолго или навсегда, навсегда это вряд ли. Но видеть это может только тот, кто разглядывает фотографии, сделанные при длинной выдержке ночью. Например, здесь в районе площади Coolidge corner. О чем, собственно, и речь.