Главная » Архивы для M Berg

Неоконформизм с женским лицом

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

© Ежедневный журнал, 2008

Оригинал текста: http://www.ej.ru/?a=note&id=8577

Накануне роспуска СПС и образования руками Кремля новой партии «Правое дело» в поддержку этой затеи громко высказалась Мариэтта Чудакова, хороший филолог, без сомнения, умный и славный человек. Мне лично Мариэтта Омаровна симпатична и той отчетливостью, с которой мыслит и пишет, и энергией, я бы сказал, кипучей. Я люблю таких беспокойных людей (а ля наш Дмитрий Саныч Пригов), которым никуда не деться от общественного темперамента. Однако эта кипучая и могучая порой заводит не туда, об этом и речь.
 

На прошлой неделе Мариэтта Чудакова не только поддержала новый кремлевский проект создания якобы либеральной партии на обломках СПС, но еще раньше, в двух статьях (сначала в газете «Ведомости», затем в «Новой газете») обрушилась на критиков, позволивших себе усомниться в осмысленности участия приличных людей в устройстве карманной кремлевской партии, попутно поставив под сомнение и саму репутацию таких известных либеральных деятелей как Л. Гозман, А. Чубайс и компания. От Чудаковой досталось и А. Рыклину, и В. Кара-Мурзе, который, кстати говоря, был обвинен в том, что жестко критикует поведение тех или иных российских политиков, находясь при этом в Вашингтоне. Я, следовательно, виноват не меньше, так как уже второй год в Гарварде, в этом году на позиции visiting scholar, но это так, чтобы открыть все карты.

Если не упрощать, позиция Чудаковой – в моем, естественно, пересказе — следующая. Власть, конечно, отвратительна как руки брадобрея, никакой демократии или парламентаризма нет в помине, но заниматься политикой в пространстве, не разрешенном властью, значит превращаться в маргиналов и диссидентов, потому что шансов выйти на поверхность практически нет. Что предлагает Чудакова? Внимательнее присмотреться к тому пространству, которое мерзкая власть предоставляет в качестве пространства легальной политики. Да, это узенький пятачок, на котором возможна деятельность только тех, кто согласен ходить на помочах Кремля, но означает ли это, что ничего полезного нельзя сделать, если согласиться с этой ролью? Ведь как бы Кремль не дирижировал своими карманными политиками, все равно он у них не может окончательно отобрать свободу выбора. То есть, оставаясь на свету, на кремлевской политической сцене, политик, даже стреноженный взятыми на себя обязательствами перед властью, все-таки может что-то полезное сделать или попытаться это сделать. В то время как, переходя в лоно несистемной оппозиции типа «Другой России», политикам остается только весьма тесный и затхлый междусобойчик, и все. Так как наш народ способен восстать раз за столетие, да и то с трудом, то ждать в море погоды – неплодотворно, можно и не дождаться, а жизнь пройдет стороной, как летний дождь.

Надо сказать, что Мариэтта Чудакова обозначает (совершенно, думаю, сознательно) важную, может быть, самую важную проблему нашего времени для человека, не знаю, как сказать, непустого, что ли. Эта проблема для интеллектуала, хорошего профессионала, которому понятно, что любая деятельность сегодня неотделима от места приложения сил. Что мало быть хорошим, не знаю, киноведом, театроведом, социологом, короче – понятно, надо еще помнить, в рамках какого пространства твоя деятельность оценивается. Конечно, можно себя питать иллюзией, что ты творишь для истории, что, благодаря авторитету (проблему совсем юных творцов пока трогать не будем, хотя это вещи связанные), мы, мол, сразу находимся в пространстве мировой культуры. Но достаточно посмотреть не те поистине легионы советских писателей и критиков, сочинениями которых до сих пор забиты полки провинциальных библиотек, чтобы понять, что область приложения сил имеет определяющее значение.

Более того, если посмотреть на судьбы тех творцов советской эпохи, которых российское общественное мнение выбрало в качестве образцов, достойных подражания (попросту говоря – культурных героев), то среди них нет тех, кто не выступал бы против советской власти или сам от этой власти не пострадал. Ни в науке, ни в искусстве. Я здесь совершенно не готов обсуждать правоту или неправоту общественного мнения, в том числе российского, на мой взгляд, слишком консервативного, за что и приходится расплачиваться, но здесь ничего не попишешь – какое есть, такое есть. А оно таково, что в настоящем обычно стоит на позициях конформизма, но исторически, в обратной перспективе, наиболее ценным объявляет поведение нонконформистское и никогда – наоборот

В этом смысле тот пример, который приводит Мариэтта Чудакова, не кажется мне верным. А в пример она ставит себя. Желая сделать более убедительным тот выбор, которая она предлагает сегодняшним своим читателям, она призывает их выбирать не диссидентство и максимализм, называемый ею эскапизмом, а контролируемый разумом и совестью конформизм. То есть работать в том разрешенном поле, какое определено властью. Мол, я прошла этот путь, и всегда оставалась сама собой, то есть – скажем, от себя – умным, порядочным и либеральным культурным деятелем, а в ельцинскую эпоху – и общественным деятелем. Что на это можно возразить? Многое.

Но попробуем проанализировать ту стратегию, которую предлагает Мариэтта Чудакова. Сначала согласимся, что самой Чудаковой, которая всегда, как в советскую эпоху, так и сейчас, принципиально оставалась только в пространстве, разрешенном властью, удалось, как мало кому, много. Можно привести еще несколько примеров ученых или культурных деятелей, которые, никогда серьезно не ссорясь с властью, выбирали из пространства разрешенного максимум возможного. И таким образом стали как бы персонифицированным доказательством справедливости и уместности разумного конформизма.
 
Но это всегда была очень сложная и, я бы сказал, скользкая игра. Более того, для того, чтобы тебя допустили играть на этой границе разрешенного, нужны были всегда дополнительные обстоятельства. Авторитетная поддержка со стороны, дружба с сильными мира сего, про ум и талант мы как бы не говорим, считая их в данном случае само самим разумеющимися. Потому что в их отсутствии никакая поддержка со стороны и дружба с сильными мира сего ничего не меняет: то есть меняет в настоящем, а в перспективе – нет.

Конечно, репутация Чудаковой, как главного булгаковеда страны, во многом и была обусловлена позицией в культуре самого Булгакова. Писателя не просто оказавшегося на границе между массовой и серьезной литературой, но в некотором смысле олицетворяющем эту границу. Конечно, было бы натяжкой утверждать, что эта граница совпадает с границей между разрешенным и неразрешенным в официальной советской культуре, но то, что эти границы взаимозависимы, доказать легче. Я помню, как Лидия Яковлевна Гинзбург в начале нашего знакомства, сказала мне, молодому писателю: «Надеюсь, вы не считаете «Мастер и Маргариту» и «Доктор Живаго» примерами для подражания? Ведь это повествование о героях прошлого века в декорациях современности».

Но здесь уже ничего нельзя поделать, консервативность, традиционность российского общественного мнения всегда предпочитает то, что тяготеет к указанным выше границах, а не ортогонально по отношению к ним. Поэтому, скажем, Пастернак, а не Хлебников, Заболоцкий, а не Введенский. И даже, скажу крамольное, Пригов, а не Сева Некрасов. Ну, нет у нас по-настоящему уважения к революции, к перевороту, к дистанцированию от традиции, мы культурно осторожны, традиционны, благоразумны. Поэтому до сих пор наши гении пишут метрическим стихом и в рифму, а на авторитаризм власти мы смотрим как на неизбежное зло, типа плохого климата.

А раз так, то и с властью надо не бороться, а приспосабливаться. Я немного ушел с тропы, хотя на самом деле хотел сказать, что при всем своем уме и везении (архив Булгакова попал в руки к юной Чудаковой в качестве производственного задания), не удалась бы ей стратегия разумного конформизма, как бы не собственные правильные реакции на вызовы современности. Что я имею в виду? Да то, что традиционно подозрительная российская власть никому просто так не разрешает заниматься выгодной и удобной ловлей рыбы на плодоносной границе, а проверяет периодически на вшивость и раздумывает, выдавать лицензию на конформистское счастье или нет?

Поэтому как угодно можно относиться к литературоведческой ценности одной из первых работ Мариэтты Чудаковой «Мастерство Юрия Олеши», но не понимать, как она воспринималась властью спустя всего пару лет после скандала вокруг книги Аркадия Белинкова «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша» невозможно. То, что диссидент Белинков интерпретирует как подлый советский конформизм, Чудакова рассматривает как поэтику. В принципе, не нужно даже углубляться в частности, потому что сегодня мы имеем перед собой такой же точно конфликт. Конфликт между двумя позициями – нонконформизма, отстаивающего свою правоту, не взирая ни на что, и конформизма, который не только играет по правилам власти, но и сознательно или неосознанно выполняет ее заказы на производство иллюзии вместо реальности.
 
То есть я хотел сказать, знала ли это юная Мариэтта Чудакова или нет, понимала все в точности или действовала интуитивно, но написав книгу о хорошем советском писателе Олеше, о котором только что была написана и со скандалом запрещена книга, как о позорном конформисте, она (к этому времени лауреат Премии московского комсомола) сыграла на стороне власти, и власть этого, конечно, не забыла. Были ли еще проверки на вшивость в рамках осуществления стратегии разумного конформизма, не сомневаюсь, но сути это не меняет, никому и никогда не удается стать на сторону власти один раз, история эта никогда не кончается, она длится, и длятся в свою очередь оправдания, доводы.

Чудакова совершенно справедливо сама проводит параллель между сегодняшней поддержкой кремлевского проекта по созданию видимости политики, и тем, что приходилось делать ей самой и другим либеральным советским деятелям в послесталинскую эпоху. Выбор есть, но он традиционно удручающий. Либо становиться маргиналом, либо играть по правилам власти, не становясь ее сторонником, а как бы стеснительным попутчиком. Или остаться в тех рамках, которые позволяют и семью кормить, и самому заниматься любимой профессией, или опять переместиться на кухни для политического зубоскальства. «Допускаю, — пишет про эти самые кухни Чудакова, — что у многих они теперь попросторней, чем были в советское время, но не вижу резона. Уличная, вообще как можно более широкая оппозиция совершенно необходима — как были необходимы диссиденты советского времени, ставившие на кон свободу и самое жизнь. Но и тогда была свобода выбора. И тогда и теперь одни имели к этому вкус, а другие (не менее порядочные, уверяю вас) — нет. Эти последние, неготовые принести свою профессию в жертву диссидентству, не хотели, например, отдать отечественный печатный подцензурный станок целиком в известно какие руки».

О, как это понятно, и как, одновременно, свежо это предание. Нет, мы не отдадим отечественный печатный станок в руки откровенных лизоблюдов, мы потребуем, чтобы и нам тоже была уделена толика, ведь мы не случайно согласились играть по правилам этой системы, а раз мы игроки, то уж извольте, придется делиться. Но вот с этим замечанием в скобках (не менее порядочные, уверяю вас) – здесь с Мариэттой Омаровной согласиться сложнее. Конечно, красть (скажем, политическую или информационную свободу) и делиться краденным (то есть дивидендами за изображение якобы свободы) – разное дело. Но сказать, что нет никакой разницы между обличителем воров и их, воров, молчаливым соучастником, делающим вид, что никакого воровства не происходит, — трудно.
 
Конечно, я тоже не уверен, можно ли называть преступлением то, что делается на виду всего народа: я имею в виду все эти штуки с выборами, подставными президентами, партиями, парламентами и прочим. Более того, я хорошо понимаю, как это на всю лучшую и единственную профессиональную жизнь быть лишенным права заниматься тем, чем только заниматься и можешь. Я вот так прожил первые двадцать лет своей профессиональной жизни, и хотя до сих пор считаю это счастливейшей порой, отдаю себе отчет, что вокруг меня спилось и сошло с ума столько талантливых людей, что назвать это нормой невозможно. Да и потом ситуация была принципиально иной: тогда многими, если не всеми, понималось, что выход из туннеля где-то близок, а сейчас мы в туннель только заходим, и на сколько это – поворотов, десятилетий, столетий – никто не знает.

Но все равно, ведь главная наша беда именно в отсутствии в обществе идеи о ценности репутации. Как дети, точно не знающие, что такое хорошо или плохо, мы больны релятивизмом и спокойно смотрит на окружающую нас тотальную бесчестность. И что делает Мариэтта Чудакова? Она утверждает, что между поведением обличителя зла и соучастия ему (частичного, разумного, с оглядкой на ум и совесть) нет разницы? Я совсем не хочу сказать, что обличение зла – это такой вид святости, нет, обличители очень часто неприятны и высокомерны, но ведь разве не в различении и уточнении понятий лежит смысл гуманитарной деятельности?

Вот, Чудакова защищает от нападок Гозмана и Чубайса, даже сетует на то, что для их критиков не существует сегодня дуэльный кодекс? Но даже если не вдаваться в подробности деятельности того же господина Чубайса, разве не благодаря ему, собственность, некоторыми шутниками называвшаяся народной, оказалась в руках подлой советской номенклатуры? И разве не под прикрытием лоскутного одеяла из фрагментов либеральной идеологии (именно поэтому и дискредитированной в простом нашем народе) было построено сегодняшнее российское общество, готовое, в обмен на подачки с барского стола, закрывать глаза на подмену жизни иллюзией, причем иллюзией – злой, опасной и глупой?

Казалось бы, Мариэтта Чудакова об этом и говорит: нельзя отдавать на откуп подлецам, сотрудничающим с властью, все поле системной политики. Надо оставаться в разрешенном поле и бороться за то, за что еще разрешают бороться. Но давайте уточним: с кем вместе бороться и за что? С теми людьми, которые позволили советской номенклатуре, владевшей всем до перестройки де факто, завладеть – после приватизации господина Чубайса – всем де юро? И какова сегодня цель Гозмана, Чубайса и компании – бороться против преступной власти, дурачащей несчастный народ благодаря нефтяной ренте, или напротив, помогать власти в деле создания политических мнимостей, одной из которых и будет новоявленное «Правое дело»? И призывать молодых людей последовать за ними по стопам разумного конформизма – большая ошибка.

Лучше вообще не заниматься политикой, чем участвовать в сеансах белой и черной магии по созданию либеральной империи, то есть очередной потемкинской деревни – авторитарно-тоталитарной по существу, и либеральной по названию. Лучше просто стремиться к уточнению понятий, чем играть непонятно какие роли в пьесах дурных режиссеров. Или Мариэтта Омаровна, копируя тех псевдо наивных чудаков, которые вступали в КПСС, дабы реформировать ее изнутри, полагает, что сможет переиграть, перехитрить кремлевских стратегов? Не надо обольщаться, ребята, которые держат мазу в нашей стране, сумеют отличить деятельность, идущую им на пользу, от деятельности во вред. И последней они не собираются развязывать руки.

Да и сколько можно играть в эти инфантильные игры? Вот так разумные конформисты – либеральные советские интеллигенты, — как только наступила перестройка, сделали вид, что они тоже жертвы режима, что они просто не знали всех подробностей преступлений советской власти и потому, мол, не сразу перешли на сторону восставшего народа. Все-то они знали, каждый знает ровно столько, сколько ему надо. Кстати, посмотрите на сегодняшнее поведение бывшей советской либеральной элиты. Где среди критиков путинского режима известные либеральные писатели? Где суровые, умные и справедливые статьи на страницах «толстых» литературных журналов? А ведь рулят в них те самые разумные конформисты, кстати, не лишенные ума и таланта? Но может ли общество в трудную минуту положиться на них? Нет, они всегда колеблются вместе с линией партии силы и большинства. Как жертвы советского режима и его, режима, молчаливые оппоненты, они получили в результате перестройки все эти журналы, театры, издательства. Но как только опять стало опасно для карьеры критиковать и анализировать, они спокойно вернулись к своим, так сказать, профессиональным заботам, тем самым, ради которых Мариэтта Чудакова и советует не уходить в подполье.

Как было бы хорошо, если я мог бы сказать: нет, уходите в подполье, не сотрудничайте с лукавой властью, и тогда мы вместе победим! Увы, ничего подобного. Мы не победим. Мы никогда не победим, у нас нет ни единого шанса. Невозможно победить пошлость и прелесть упрощенных понятий, которые всегда будут любезны большинству, особенно в наших палестинах, где начисто отсутствует уважение к позиции, противопоставляющей себя силе. Конечно, приятно быть со своим народом, даже когда этот народ заблуждается, но мне все равно кажется более осмысленной стратегия противостояния заблуждениям. Противостоять, создавая сферу осмысления, в которой единственно и можно жить. А там – будь, как будет.

Еще о конформизме

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

© Ежедневный журнал, 2008

Оригинал текста: http://www.ej.ru/?a=note&id=8626

На мою статью «Женское лицо конформизма» последовал ряд принципиальных ответов, в частности, «Правое дело: новая стилистика» Ю. Богомолова и «Ленинским курсом» О. Яблонской, авторам которых я благодарен, в том числе, за возможность уточнить и углубить важные проблемы гражданской ответственности российской интеллигенции. Понятно, что поддержка Мариэттой Чудаковой кремлевской партии «Правое дело» и мной, и моими оппонентами рассматривалась как важный, но частный случай поведения русского интеллигента в настоящем и прошлом российского авторитаризма и тоталитаризма. Я, памятуя о книге Аркадия Белинкова «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша», полагал, что это говорящее название в полной мере характеризует сегодняшнее российское общество; мои оппоненты считают, что разумный конформизм (название им, конечно, не нравится, они пользуются другим, но на самом деле отстаивают именно его позиции) единственно способен сегодня (как был способен и вчера, в совке) сохранить преемственность знания и культуры.
Так ли это? О какой культуре и каком знании идет речь? Но сначала – в качестве ретроспективы — несколько цифр и соображений.
Результаты одного из последних опросов общественного мнения, проведенных до начала финансового кризиса, изменившего чистоту эксперимента, касались поддержки российской власти в ее наиболее демонстративном жесте – войне в Южной Осетии и Грузии в августе 2008. По данным ФОМа, поведение российского государства в Грузии поддержало 78 процентов опрошенных. Эта цифра (70 с небольшим или большим хвостиком) очень знакома и, можно сказать, типологична и для предыдущих опросов поддержки социумом Путина-Медведева, в том числе самых откровенных способов уменьшения степени его, российского общества, свободы (от отмены выборов мэров и губернаторов и увеличения барьера на пути политических партий в Думу до продления срока полномочий президента). То есть при экономически устойчивой ситуации и тотальном контроле над СМИ «70 с хвостиком» — это твердый резерв власти в народе.
Но меня куда более впечатлила другая цифра – 7 процентов затруднились ответить, а 13 процентов опрошенных осудили поведение российских властей в Грузии. Вместе это получается около 20 миллионов, но я буду говорить только о 13 миллионах, о 13 процентах наших российских граждан, которые в условиях откровенных манипуляций такими чувствами, как патриотизм, и сытой, устойчивой жизни, обеспеченной нефтяной рентой (нефть, напомню, стоила в августе 145 долларов за баррель, то есть в 3 раза дороже, чем сегодня) имеют, оказывается, собственное мнение, радикально расходящееся с мнением большинства.
Разрешу себе пафос и скажу: я горжусь тем, что в моей стране у меня так много единомышленников. Дайте возможность погордиться социальному скептику и пессимисту. 13 процентов наших граждан умеют трезво мыслить, несмотря ни на что. 13 миллионов россиян способно разглядеть черное в нарядных белых одеждах. Поверьте, это немало. Это огромная сила, удвоенная, утроенная, удесятеренная тем, что это не просто значительная часть населения, но та часть, которую не обдуришь, которая не поддается на патриотическую лесть и империалистическую демагогию. Без всякого сомнения – лучшая и мыслящая часть нашего народа. Которой на самом деле вполне достаточно, чтобы иметь в обществе немалую власть, определять позиции ряда значительных СМИ, существенно влиять на политику государства.
Давайте сравним. В соседней с нами стране, Финляндии, большинство населения, понятное дело, говорят на финском, но 5.5 % говорят на шведском. И эти шведскоговорящие финские граждане имеют свои газеты, телеканалы, радиостанции, свою партию в парламенте. Они не парии, как мы, в родной стране, не пятая колонна вшивых интеллигентов, не накипь на поверхности крепкого электорального бульона, не иностранная хворь, непонятно как заведшаяся в здоровом народном теле. Они люди, имеющие точно такие же права, как другие, и этими правами в полной мере пользуются.
Кстати, в той же самой Финляндии есть еще немало примеров того, как в нормальном обществе уважаются права меньшинств. Скажем, среди разных конфессий 85 процентов финнов — лютеране, а всего лишь 1 процент – православные. И при этом православие, наряду с лютеранством, имеет статус государственной религии, со всеми вытекающими отсюда последствиями: множеством отданных православным церквей и соборов, как в столице, так и в провинции, помощь, в том числе финансовая, со стороны государства, общества и бизнеса. И никто местных Ходорковских не гноит по тюрьмам, никто не называет их сектантами, никто не травит их полонием, как изменников родины, никто не низводит их на уровень филиалов разведки враждебной страны, как Британский совет в Петербурге, никто не интерпретирует их, как империалистическую отрыжку и следствие позорной страницы истории, когда Финляндия была частью России.
1 процент, а сколько уважения? Нас 13 миллионов, но где эти единомышленники, ау, где ощущение теплоты соучастия, где мощный интеллектуальный и социальный отпор, почему мы позволяем, чтобы к нам относились как к грязным разводам на стенках иллюзорного сосуда под названием общественное мнение? Почему мы легко соглашаемся на отведенную и навязанную нам роль бессильных свидетелей, которые все видят и все понимают, но ничего не в состоянии изменить: ни очередного оболванивания народа наглыми временщиками, использующими его культурную наивность и вечную лояльность силе и большинству? Ни презренного и радостного шествия в очередной замшелый тупик истории? Ни постоянной тавтологии социальных и политических положений? Сколько можно? Почему это не рассматривается как национальный позор, как преступление перед той же культурой? Откуда эта слабость и безволие именно у тех, кто умнее и трезвее, и снисхождение к словоблудию и продажности? Ведь мы-то знаем, что это – наше шествие во тьму – опять окажется ложной исторической иллюзией, что сторонникам будущей перестройки опять придется гадать, почему столь большое число интеллектуалов, причем высшего разряда, спокойно согласилось на участие в бессмысленном историческом спектакле, у которого не будет никакого позитивного результата – ни социального, ни культурного?
Мне, конечно, стыдно за свой пафос. Я говорю, превозмогая это чувство, источник которого мне хорошо известен. Мне неловко, потому что я отдаю себе отчет в тривиальности моих слов. То есть на самом деле я ничего не могу сказать тем 13 миллионам, которые все знают, не хуже меня. Мне нечего сказать, дабы быть убедительным, потому что все мои аргументы им известны. Но я все равно не могу согласиться и пытаюсь понять, почему мы в очередной раз проиграли? Почему мы всегда проигрываем? Почему мы не можем заставить тех лицемерных негодяев, которые традиционно правят нашей страной, считаться с теми, кто прекрасно видит, как именно они творят лжеисторию, как они дурачат людей, выдавая свои собственные интересы за интересы страны? Это все банально как заезженная цитата, но все равно – понять и согласиться невозможно.
И именно поэтому я позволил себе предъявить претензии Мариэтте Чудаковой, без сомнения лучшему представителю той части нашей родной российской интеллигенции, которая сегодня, как и вчера, с удивительной легкостью соглашается на соучастие. Потому что бессмысленно обращаться к худшим, к тем, кто разочарован в себе и профессии, но мстит более удачливым коллегам тем, что продается дороже; кто за несколько десятилетий сытого счастья отдает возможность сделать что-то существенное; тем, у кого за душей ничего нет, хотя когда-то было. То есть можно, конечно, обращаться и к подлым и давно продавшимся (проблема того, как российское общество не пережило испытания деньгами, а раньше – испытания свободой, ждет еще своего исследования), но их доводами и аргументами уже не достанешь – толстый желтый жир конформизма уже поглотил все, что можно.
Но есть немало умных и вполне ответственных людей, которые, конечно, никогда не смогут продаться целиком и полностью, не станут записными пропагандистами лицемерной и корыстной власти, а будут отступать потихоньку, отступать малыми шажками, отступать так, что другим будем и не очень заметно. Отступать если не в теме, то в интерпретации, если не в глубине анализа, то в его актуальности, если не в букве, то в духе. В принципе те, кто будет отступать и уже давно отступают, знают это лучше меня. Каждый конкретный эпизод без преувеличения – несуществен, его также трудно идентифицировать как тонкий намек, но все вместе оказывается той самой волной, которая смывает надежды на то, что приличному непустому человеку есть место в этом обществе.
Среди тех 13 миллионов, которые и так все знают, далеко не все наделены возможностью формулировать. То есть создавать конвенциональные связи понимания. Того самого понимания, которое единственно способно объединить людей, неготовых согласиться с пустой жизнью. И которые прекрасно знают, что это как раз то, что почти не продается, потому что не имеет никакой цены для непосвященных. А именно непосвященные задают цену на маркете. Но как бы ни играли они в праздник жизни, в возможность наконец-то пожить по-человечески и так далее, всегда остается 13 процентов, которые понимают ценность осмысления и влияния этого осмысления на историю, наконец.
Мои оппоненты, защищая позицию разумного конформизма, утверждают, что если бы не те, кого называют либеральной советской интеллигенцией, мы бы сейчас жили в лесу. Мол, именно они были лучшими преподавателями и профессорами в гуманитарных вузах, они были лучшими переводчиками и критиками, самыми-самыми писателями и пр. Мол, они обеспечивали трансляцию и воспроизводство знаний и традиций культуры, и им современное общество обязано всем лучшим, что имеет. Возможно, и так. Но и худшим тоже. Потому что, транслируя, они упрощали, тематизируя, сбивали фокус, интерпретируя, избегали очевидного. И вольно или невольно, помогали заменять реальность ее иллюзорной версией.
Увы, совок кончился не потому, что уровень критического понимания стал настолько всеобъемлющим, что у иллюзорного сузились возможности по воспроизводству иллюзий. Укорененность в культуре просвещенного конформизма была настолько высока, а согласие на двойственность (слова и дела, возможностей понимания и уровня рефлексии) до того распространенно, что в увеличении степени свободы было заинтересовано ничтожное и бессильное меньшинство. Это же повторяется и сегодня.
Дело не в том, что право на профессиональную гуманитарную деятельность выше, чем социальная и политическая ответственность. Вопрос — о какой именно профессиональной деятельности идет речь? Некорректно взвешивать на весах честные будничные профессиональные заботы и ригористические претензии: мол, не поэт, а гражданин. Конечно, поэт, критик, переводчик, исследователь. Ведь если речь не идет о деятельности по отвлечению от мыслей о смерти и социальной неудаче (что и делает массовая культура, мною всячески уважаемая), а о создании ценных моделей трансформации существующих в культуре границ, то именно история позволяет с достаточной степенью корректности увидеть результаты функционирования культуры. И что мы видим? Мы сохраняем, транслируем, воспроизводим культуру, которая вместе с очевидными достоинствами обладает принципиальным пороком, порчей, дефектом. Культуру, не способную препятствовать дурному повторению истории, культуру, противостоящую тому, что называется свободой, культуру, не способную создать в обществе ценные образцы поведения, не согласного с большинством, культуру конформизма и, получается, неполного профессионального соответствия (осмысления).
Именно здесь источник моих претензий, как к либеральной советской интеллигенции, так и сегодняшней российской. Суть не в политическом максимализме, не в требованиях поголовной социальной активности, а в ответственности за позорную незрелость нашей культуры, так и не научившейся учиться. Разве не очевидна связь между политическим и культурным конформизмом, тем, что постоянное воспроизведение ценности традиционной культуры в ущерб культуре инновационной не дает возможности появления в обществе понимания важности противопоставления силе и большинству?
Здесь мои уважаемые оппоненты, возможно, захотят поймать меня на слове. Мол, автор пытается повысить ценность собственных позиций. Да, естественно, но с одной очень важной оговоркой. Мы все проиграли. Традиционалисты и новаторы, диссиденты и конформисты, ригористы и релятивисты, продающиеся за дорого хорошие профессионалы и ничего, кроме брюзжания, не умеющие бессребреники. Мы проиграли, мы все вместе будем жить и живем, повторяя то, что уже было в нашей жизни, а это резко понижает ее ценность – жевать изжеванное, мусолить замусоленное. Но я не могу не обратить внимания, что протестуют против этого те, кто протестовал и в совке, и те же молчат. Общество отчетливо слышит голоса моих коллег и друзей по нонконформистской культуре Левы Рубинштейна, Володи Сорокина, Игоря Иртеньева, которые и двадцать лет назад своими практиками отстаивали ценность противостояния большинству и силе. А где голоса либеральной советской литературы, голоса таких востребованных писателей как Валера Попов, Таня Толстая, тот же Маканин? Или – Пелевин? Нет, никто никому не обязан. Можно, конечно, заниматься своим делом, не слыша, не видя и не обращая внимания на презренную профанную действительность. Но и это не спасает от истории. Неслучайно за прошедший век мировая культура по существу заинтересовалась лишь двумя эпизодами культуры русской – этапом обозначения ценности преодоления границ традиции (русским авангардом начала века) и способами осмысления ложного, тупикового исторического движения (культурой концептуализма). Практически все остальное осталось для внутреннего употребления. А имея в виду тот результат, к которому мы пришли — культурой, воспроизводящей заблуждения или неспособной противостоять им.
Конечно, я могу повторить, что 13 процентов понимающих, что к чему – это очень много. В два раза больше, чем шведов в милой Финляндии и в десять раз больше, чем там же православных. Но наши 13 процентов неразличимы, они не видят и не знают друг друга; мы, как эмигранты в чужой стране не, имеем статуса на полноценное существование, а пропуск на родину невозможен без уступки прагматичному конформизму или, что тоже самое, предательства себя и слоя людей, всегда стремившихся и стремящихся к осмыслению и пониманию. Это предательство не только профессии, но и того чувства ответственности, без которого сами названия – интеллектуал, интеллигент, непраздный человек, гуманитарий – вряд ли имеют смысл.

Война как борьба за мир

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Я очень уважаю Елену Георгиевну Боннэр. И полагаю ее сегодня наиболее авторитетным общественным деятелем, говорящим и пишущим по-русски. У нее безукоризненная репутация, и я не помню, чтобы ее статьи, заявления, поступки вызвали у меня серьезные возражения. Однако именно такие возражения вызвала у меня ее последняя статья на Гранях, посвященная поддержке Израиля в его военной операции в Газе.
Позиция Елены Боннэр проста: для защиты жизни собственных граждан Израиль не только имеет право, но и обязан уничтожить террористическую организацию ХАМАС, так как этот ХАМАС недоговороспособен – заключает соглашения о мире или перемирии и не соблюдает их, бомбардирует территорию Израиля ракетами кассам, засылает смертников, взрывающих себя в самых людных местах, унося жизни ни в чем не повинных мирных граждан. Плюс исповедует и пропагандирует зоологический антисемитизм, призывая к уничтожению и всех евреев, и государство Израиль. То есть откровенно не признает право Израиля на существование, закрепленное ООН и мировым общественным мнением.
Эту позицию в полной мере поддерживают и другие весьма мной уважаемые российские интеллектуалы либеральной направленности (пишу без тени иронии), поместившие за последние дни свои статьи на оппозиционных сайтах «Грани» и «Еж» – Борис Вишневский, Александр Подрабинек, Виктор Шендерович. Еще раньше о своей поддержке Израиля заявила Юлия Латынина. Я действительно высоко ценю их как умных и смелых критиков путинского режима. И категорически не согласен с их взглядами на израильско-палестинский конфликт, хотя пока смотрел на него из России, пожалуй, считал так же, как они сегодня.
Я не согласен с их толкованием этого конфликта, как столкновения добра и зла, добра, естественно олицетворяемого Израилем, и зла в виде ХАМАСа и всего ненавидящего евреев и Израиль арабского мира. Я считаю, что этот конфликт, фундаментальный для нашего времени, неизмеримо сложнее такого истолкования, и его упрощение, то есть безоговорочная поддержка одной из сторон, делает его только еще более неразрешимым и опасным. И он не может быть описан в категориях борьбы добра со злом, так как зло присутствует с обеих сторон, и добро тоже.
Означает ли это, что я полагаю, что добро присутствует в бомбардировках мирных жителей Израиля кассамами или в терактах смертников-шахидов, взрывающих себя на автобусных остановках, дискотеках и в кафе? Нет. Тогда где же добро в позиции палестинцев, ненавидящих Израиль? Оно там же, где добро израильтян, ненавидящих палестинцев, — в их праве на жизнь. И в этих правах евреи ни чем не лучше палестинцев, они имеют равные права. Я прекрасно понимаю, что все эти пафосные декларации о праве на жизнь, мир, труд в большинстве случаев (и не только в израильско-палестинском конфликте) остаются декларациями. То есть объявляются, но не осуществляются. Но если цель не в безоговорочной поддержке одной из сторон, для чего противная сторона выставляется олицетворением зла, а в попытке разрешения или хотя бы понимания конфликта, то надо искать область взаимопонимания, и я не вижу никакого другого пространства, как пространство, говорю с содроганием, международного права.
Да это тоже ненадежная и не вполне понятная субстанция, очень редко спасающая слабую страну от посягательств сильной (как не спасла Грузию от России, или Польшу от нацистской Германии и так далее), но я не уверен, что существует что-либо более надежное и всеобщее. И при этом хочу отметить, что против применения критериев международного права в израильско-палестинском конфликте выступает не только ХАМАС, не признающий акта признания ООН государства Израиль в 1948 году, но и сам Израиль. Он тоже не согласен строить свои отношения с арабским миром на международном праве, поддерживаемом ООН, так как отказывается признавать несколько десятков, если не сотен постановлений и заявлений ООН, осуждающих Израиль. И прежде всего знаменитые резолюции ООН под номерами 242 от 22 ноября 1967 года и 338 от 22 октября 1973 года. Где от Израиля требуют возвратить его арабским соседям те земли, которые Израиль завоевал в ходе Шестидневной войны 1967 года. Войны, кстати говоря, начатой именно Израилем, который ожидал нападения от противника, но напал первым, как в свое время сделал это СССР, введя танки в Чехословакии и утверждая при этом, что если бы он этого не сделал, войска НАТО были бы уже в Праге.
Кто сегодня не критикует ООН, явный анахронизм эпохи холодной войны, в которой так называемые великие державы обладают правом вето, то есть могут блокировать любое решение, им не нравящееся. Хотя никакими великими эти державы уже не являются, и это приводит к огромному числа международных проблем, которые ООН разрешить не в состоянии. В статье Елены Боннэр звучит критика ООН и Европейского союза за его беззубые резолюции, а еще больше за то, что беженцами в свое время были признаны палестинские арабы, изгнанные (так утверждают сами палестинцы) или добровольно ушедшие сами со своих земель (так утверждает Израиль), после того, как израильская армия вошла на территорию Палестины.
Позволю себе не согласиться. Не в том дело, что я полагаю, будто все палестинцы были изгнаны израильской армией, а не ушли по призывам своих вождей, наверное, и так, и эдак. Но если оценивать право на получение статуса беженца строго (убегающие от насилия и спасающие свою жизнь), то в Израиле от миллиона с хвостиком этих беженцев останутся только Анатолий Щеранский и Эдик Кузнецов, а от всей многомиллионной русской диаспоры в Америке – пару скучающих субъектов у вывески магазина «International» на Брайтоне. Так как вся эта масса – беженцы куда более фальшивые, чем палестинцы, выдавленные ЦАХАЛом, чтобы уменьшить процент палестинцев и обеспечить евреям большинство.
Но я все равно не вижу иного способа разрешения этого конфликта, как переход на общепонятную (пусть и зыбкую) сферу международного права. Нельзя принимать те постановления ООН, в которых декларируется право государства Израиль на существования, и отвергать те, где Израиль осуждается за военные преступления, за нарушения прав мирных жителей, за аннексию не принадлежащих ему земель, за строительства на этих землях собственных поселений и так далее.
Потому что если не международное право, то, что может защитить Израиль? Нравственные соображения? Ссылки на историю? Мол, евреи – многострадальная нация, которую кто только не угнетал, а немецкий нацизм и попросту решил уничтожить: неужели они не имеют право на собственное государство? Конечно, имеют. А если имеют, то где еще строить это государство, как не в Палестине, в которой 2 тысячи лет назад у евреев государство уже было, да и вообще, кто не читал Библию с этими замечательными историями про то, как Господь привел народ Моисеев в землю обетованную?
Но у палестинцев тоже есть своя правота. Они говорят: мы здесь жили более тысячи лет и не считаем, что кто-то, кто жил здесь до нас, имеет права на нашу землю больше, чем мы. Для нас и десятков поколений наших предков — это тоже родина, то есть не тоже, а просто – родина. Здесь жили, любили и умирали наши отцы и деды, и мы не согласны с тем, чтобы кто-то решил, что вместо нас на нашей родине должны жить другие люди.
Чтобы понять, насколько эти возражения серьезны, давайте представим себе, что финны или шведы начнут сегодня претендовать на половину России только потому, что тысячу лет назад эти земли принадлежали им, а американские индейцы потребуют: янки убирайтесь за океан, здесь стояли наши вигвамы, и на все это у нас есть документы. А греки, итальянцы или персы потребуют передела мира, ссылаясь не на религиозную книгу Библию, а на реальные исторические события. Иначе говоря, апелляция к истории не является убедительной, по крайней мере, равно убедительной для всех. И с этим надо считаться.
Конечно, можно понять израильтян в Сдероте или в других пограничных с Газой городах, которые живут, постоянно испытывая страх смерти и прислушиваясь, не летит ли ХАМАСовский кассам на их голову. И эти израильтяне естественно ненавидят ХАМАС и, что скрывать, палестинцев, за то, что те не дают им просто спокойно жить – жить, как живут все другие. И им бы хотелось, чтобы палестинцы провалились в тартарары со своим ХАМАСом, с этим Насраллой и прочими шейхами, и оставили их в покое. Но и палестинцы, если продолжать говорить на таком вот простом языке, тоже хотят, чтобы все эти израильтяне, которые свалились им на голову по решению каких-то там великих держав в этом самом ООН, провалились в тартары, и они смогли бы жить спокойно на тех землях, которые были их родиной больше, чем тысячу лет.
Но вот эти вот аргументы палестинцев представляются почему-то многим не требующими внимания. И я не понимаю – почему? Чем эти человеческие представления о справедливости, о родине, о своей земле – ущербны? Чем евреи лучше палестинцев? Тем, что евреи, жившие в прошлых веках в других странах, изобрели множество замечательных вещей – от марксизма до теории относительности, а у палестинцев список достижений куда скромнее? Хотя не думаю, что вклад арабов в сокровищницу цивилизации меньше, чем вклад евреев: именно арабы, создатели алгебры и медицины, сохранили для всего мира греческую и римскую культуру, которую после эпохи средневековья перенимали, переписывали у них христианские монахи. Да, их подкосил фундаментализм, но не сегодняшний, а средневековый, с которым не совладало постсредневековое исламское возрождение, но еще не вечер.
Но при чем здесь вообще отметки в школе цивилизации, если разговор идет о нравственности и праве на жизнь и родину? Здесь палестинцы равны евреям, будь те с дипломами, а эти с мотыгой. Евреи тоже когда-то копали землю, а то, что с тех пор поумнели, так и времени немало прошло, и так фишка историческая легла. Является ли аргументом то, что евреи – гонимый народ? Ну да, гонимый, жалко, но палестинцы-то здесь причем? Не они служили в войсках СС и в концлагерях, и вообще, до того как в начале прошлого века под влиянием идей сионизма евреи стали возвращаться в Палестину, а у идеи возрождения еврейского государства появлялось все больше и больше высокопоставленных сторонников, евреи жили с арабами душа в душу. То есть не притесняли арабы евреев, которые жили среди них, не требовали переходить в мусульманство, а были, используя дефиницию Гумилева, комплиментарно настроены по отношению к евреям. И только когда запахло тем, что и случилось, то есть возникновением еврейского государства у них на голове, тогда и только тогда начались трения, впоследствии трансформировавшиеся в ненависть.
Но опять же, если говорить об исторических апелляциях или нравственном праве, то я не вижу в израильской позиции никакого преимущества по сравнению с палестинцами. Понятно, что можно использовать разные спекуляции, типа того, что палестинцы – это вообще не народ, а так – не знаю что. Но это все мерзкие и недостойные приемы, к которым прибегают все нацисты, желая лишить другую нацию права на жизнь с помощью геноцида. Кстати говоря, среди экзотических теорий, касающихся происхождения палестинских арабов есть и такая, где палестинские арабы и есть настоящие евреи, оставшиеся после ухода большинства в диаспору на тех землях, где когда-то было государство Израиль и принявшие, в конце концов, ислам. Имея в виду, что генетически арабы и евреи не различимы, да и внешне очень похоже, это война как бы гражданская. И даже если эта теория не верна, то по-человечески это так и есть.
Я – еврей. Моя семья пострадала во время Холокоста, моя мать чудом спаслась, живя на оккупированном немцами Северном Кавказе, но ничто не заставит меня считать евреев лучше палестинцев. Евреи не хуже, но и не лучше арабов, цыган, русских, чеченцев, не хуже, но и не лучше ни одного другого народа. И мне отвратительно, когда прикрываясь Холокостом, пытаются заполучить право относиться к другим, как к людям второго сорта. Так, как относятся сегодня в Израиле к арабам, так, как преподносит образ палестинца и ислама израильская пропаганда. Мне отвратительны идеи национальной исключительности, которые распространены сегодня как в Израиле, так в еврейских диаспорах, поддерживающих его.
Последние три года я имею возможность смотреть и русское телевидение в Америке, и израильские каналы, и без колебаний утверждаю, что ни о какой объективности, честности, беспристрастности в плане показа арабо-израильского конфликта и вообще арабского мира говорить невозможно. Всегда только одна позиция, позиция Израиля, которая объявляется единственно возможной и верной. Ни тени присутствия второго мнения. А самое главное – образ палестинца лишен человеческого измерения. То есть, вот показывают последствия бомбардировки кассамами Сдерота, понятное негодование журналиста и эксперта, говорящих о бесчеловечной сути палестинского террора, естественно дополняется видеорядом обыкновенных людей, детей, женщин, которые рассказывают, как эта штука свистела, вот эта дыра в крыше от нее, вот окровавленный раненный со смешно торчащими ушами в больнице держится молодцом, что и дает это самое человеческое измерение – от снарядов страдает человек, обыкновенный, не обязательно умный и красивый, а просто собирающийся жить. Но если в камере операция израильских воск в Газе, об этом можно забыть. Диктор твердит о том, что это ответ на терроризм ХАМАСа, показывают как боевики, закрыв лицо платком, запускают ракеты, как войска ЦАХАЛа мужественно проводят террористическую операцию, может быть, покажут цитатку из CNN, но быстро, стремительно, лица не различить, увидеть человека невозможно. А то, что лишено человеческого измерения уже не жалко, это какая-то прореха на человечестве, это какие лишенные всего святого выродки, дикари, воспитанные на ненависти к нам, обыкновенным людям, мечтающим об обыкновенном счастье.
И что получается. Благодаря нечестному изображения врага, сегодня в Израиле нет политических сил, ориентированных на мир с ним. Люди такие, конечно, есть, но голосов их практически не слышно. Вот результаты опроса, который был проведен израильским ресурсом Media International Group, где у реципиентов спрашивали: возможен ли мирный договор Израиля с палестинской автономией?
1. 9% — да, но только с ФАТХом и с одобрения арабских стран.
2. 71% — нет. Нацию террористов следует уничтожить.
3. 19% -нет, пока идет война группировок в автономии.
Я не знаю, насколько влиятельна эта MIG. Насколько квалифицированно они проводят опросы, но 71 процент населения, утверждающего, что нацию, с которой у нее трагический конфликт, надо уничтожить – это нацизм, ничем не отличающийся от немецкого. Если мне скажут, что таких на самом деле не 71 процент израильтян, а 69 или 57, пусть даже 3, я буду утверждать, что эти 3 процента исповедуют античеловеческие нацистские взгляды, эти взгляды преступны.
Почему я здесь говорю о взглядах, распространенных в Израиле, а ничего не говорю о ненависти палестинцев к евреям, которая имеет тот же градус нетерпимости? Или проповедовать ненависть к палестинцам преступно, а исповедовать ненависть к евреям – оправданно? Нет, не оправданно. Но палестинцы – наверное, одна из самых слабых наций на свете. А сочувствие слабым — человеческое чувство. Да, ХАМАС существует только потому, что его поддерживают и снабжают оружием Сирия и Иран. Да, ХАМАС – непримирим, его оружие террор, да, он посылает шахидов и бомбардирует кассамами мирных израильтян. Борис Вишневский приводит данные израильских потерь. «За время, прошедшее после ухода Израиля из сектора Газы осенью 2005 года, на его территорию обрушилось около 3,5 тысячи ракет. Результат — 15 убитых, около 350 раненых». Ужасно.
Однако позиция интерпретатора конфликта, как борьбы добра со злом, не дает возможность проявить объективность, и привести данные от потерь с другой стороны. А Израиль всегда отвечает на удар ударом, и под этими ударами тоже гибнут люди, право на жизнь которых ничуть не меньше. Израиль постоянно подвергает сомнению те данные потерь среди мирных палестинцев, которые приводят разные независимые и авторитетные наблюдатели, но даже самые произраильские ресурсыподтверждают, что потери палестинцев выше, чем потери израильтян. Примерно так, как отличается цифра в 15 убитых нецивилизованным, террористическим ХАМАСом за три года от 1000 убитых армией демократического Израиля только за первые 18 дней военной операции в Газе.
У Бориса Вишневского, и не только у него, звучит неодобрение, когда он говорит о требованиях международной общественности, призывающей Израиль к миру, к соблюдению прав мирных жителей в тот самый момент, когда он проводит антитеррористическую операцию в Газе. Но давайте уточним, о какой именно международной общественности идет речь. Оказывается, это те же самые голоса, что осуждают Россию за войну с Грузией, Путина за преследование Ходорковского, раньше критиковали Ельцина за войну в Чечне, еще раньше советское правительство за преследование диссидентов. Это такие правозащитные организации как Amnesty International, Human Rights Watch, левые интеллектуалы Европы, университетская профессура, либеральная европейская пресса и так далее. Они осуждают не только ХАМАС, но и Израиль, на что Израиль отвечает так, как отвечает на критику в свой адрес всегда. Это, мол, все антисемитизм.
Мол, в Польше евреев нет, а антисемитизм есть. А Франция и Германия слишком боятся своих мусульман, которые составляют десять процентов беспокойного населения и давят на европейские правительства, чтобы они не поддерживали Израиль в его бескомпромиссной борьбе с террором. Да антисемитизм действительно существует. Но обвинять любых критиков в нем, как и обвинять их в пособничестве терроризму – бесперспективно. Да и нечестно. Точно так же, как бесперспективно и нечестно признавать действенность решения ООН о признания государства Израиля и не признавать резолюции, осуждающие Израиль. Или правила есть, и они для всех, или правил вообще нет.
Если правил нет, и решения ООН – филькина грамота, тогда нет ничего особенно в позиции арабского мира, не признающего Израиль. А уж право палестинских арабов на родину и землю – это вообще естественное право, и его борьба против государства Израиль никакой не терроризм, а борьба народа за свою родину, единую и неделимую. Какими средствами? Какие есть, в том числе и запрещенными мировым международным правом (мы же его отменили?), как террористические. Не нравится логика? Тогда давайте жить согласно международному праву. Да, государство Израиль было образовано, во многом на вполне утопичных основаниях о праве народа на землю, которой он владел 2 тысячи лет назад, а потом потерял. И хотя это далеко не бесспорное решение, ибо даруя одному народу, другой народ попросту обкрадывался, будем исходить из исторической и правовой реальности. Израиль был образован, ООН его признала. Но если право священно, так отдайте те земли, которые вы отняли у соседей, верните, как сто раз призывало вас ООН, к границам 1967 года, придайте Иерусалиму статус международного города, станьте законопослушными, чтобы требовать того же от соседей, которым куда труднее, чем вам.
Увы, в Израиле слишком мало сил, готовых стремиться к миру с арабами. А те, кто стремится, тут же объявляется предателем, врагом еврейского народа. Израиль сегодня – милитаристское государство, желающее все решать с точки зрения силы. Да, вместе с американской помощью Израиль сильнее не только бессильной Палестинской автономии, но и всего арабского мира. Но рассчитывать только на силу не только безнравственно, но и ошибочно. Уже Джордж Буш, как бы его не ругали, чаще всего справедливо, просто насильно заставлял израильтян договариваться с палестинцами, как раньше Джимми Картер заставлял жать руки друг другу Анвара Садата и Менахима Бегина. И рано или поздно, возможно, уже при Обаме, военная поддержка будет осуществляться в одном пакете с более жесткими требованиями согласия на мир.
Да, к миру надо принуждать не только террористическую организацию ХАМАС, но и якобы демократическое государство Израиль, не доверяющее даже произраильски настроенным палестинцам службу в армии. И надо разбираться со своими крайне правыми, которые защищают откровенно нацистскую идеологию, дуря голову простым людям. Это не способствует силе государства, нацизм всегда червь, подтачивающий основы и лишающий будущего. Если бы то, за что откровенно ратует израильские правые, подвергнуть операции инверсии (вместо араба поставить еврея, а вместо еврея – кого угодно, пусть хоть чукчу), это бы во всем мире тут же было опознано, как мерзкая ксенофобия и антисемитизм, и тысячи еврейских организаций потребовали призвать этих мерзавцев к суду. А в Израиле эти кровожадные мерзавцы истово пропагандируют свои человеконенавистнические взгляды, и никто их не остановит.
Вот Виктор Шендерович считает, что сочувствуя мирным палестинцам, которые гибнут во время израильской военной операции в Газе, надо помнить и об их ответственности. Мол, это историческое возмездие. «Народ, проголосовавший за Гитлера, получает «на выходе» из сюжета стертые с лица земли собственные города и сотни тысяч погибших мирных жителей, в том числе детей. Справедливо ли это? Персонально — нет, исторически — увы, да». А стертые с лица земли евреи во время Холокоста, они казнились за какие исторические ошибки? Или опять: для палестинцев — возмездие, а для евреев – сплошная несправедливость?
Нет, я не за палестинцев, хотя, повторю, сострадание к слабому мне кажется инстинктивным движением души. Палестинская автономия – то же самое, что маленькая Чечня против имперской России. И террор, в том числе ХАМАСа (как, впрочем, и ирландцев в Англии, басков в Испании) всегда оружие слабых. Но с сильного — другой спрос. Я не вижу, почему можно разоблачать хитрости России, спровоцировавшей Грузию на глупый шаг, чтобы потом сладострастно унижать ее, и не осуждать Израиль за то же самое, проделанное им с ХАМАСом. Шесть месяцем перемирия Израиль скрипел зубами и готовился к войне с Газой, и как только стало можно, ринулся в бой, пока к власти в Америке не пришел Обама и не врезал милитаристам в кипе по первое число. Конечно, это проще, чем договариваться. Что с ХАМАСом? С этими отпетыми террористами, признанными такими всей международной общественностью? Да, с ХАМАСом, потому что он ничем не хуже Дудаева, с которым договаривался Ельцин, не хуже ИРА, с которой вел переговоры Лондон. Что же касается международной общественности, признающей ХАМАС ответственным за террор, она обвиняет Израиль в еще куда больших преступлениях.
Да, антисемитизм – отвратительная вещь, и то, что во многих странах законодательно закреплено наказание за утверждение о том, что Холокоста не было, справедливо. Но так же как отвратителен немецкий нацизм, отвратителен любой другой – русский или еврейский. Я написал цикл статей о русском патриотизме и национализме и опубликовал его в путинской России, я был бы нечестен, если бы не сказал о том, каким отвратительным может быть национализм еврейский.

Пустые надежды

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Кризис, как советский Первомай, широко шагает по планете. Вот уже Иран вместе со своим Ахмадинежадом на волне рухнувших нефтяных цен как-то по-хлебниковски поутих-поутух, и наглый Чавес особо не чавечит, и США заполучили реформатора Обаму, а не консерватора Маккейна, и Украина перестала бояться России, и даже наши кремлевские вохровцы хвосты поприжали. Приехав в Давос Путин, еще недавно брезгливо выковыривавший, как изюм из булки, слово «кризис» из словарного запаса высших руководителей в Кремле и на ТВ, заговорил как последний либерал – о независимости экономики от диктата государства, о слепоте тех, кто собирается выехать за счет милитаризации экономики и протекционизма. Понятно, это новый раунд фальшь-игры для той внешней аудитории, у которой скоро деньги взаймы просить придется. А настоящим страхом перед возможными последствиями кризиса объясняются другие кунштюки для аудитории домашней – увеличение срока президентских полномочий и проправительственные демонстрации в поддержку повышения пошлин на иномарки, сужение возможностей для суда присяжных и расширение толкования понятия «измена родины». Властная элита имеет нюх на паленое и готовится к самому худшему и, прижатая к стене, будет защищаться известным: «Вы сами, наши дорогие граждане, за это голосовали».
Многим, конечно, хочется, чтобы кризис (начавшийся для России так символически – аккурат вместе с войной против Грузии, как наказание свыше) точно сильный осенний ветер с дождем, снес всю эту шелупонь – продажных политиков и чиновников, углеводородных баронов и их многочисленных подпевал на центральных телеканалах, в Общественной палате и прочих институциях, скроенных по лекалу потемкинских деревень. Снес, сдул груду сухих, скрутившихся в шорох листьев и омыл чистую землю дождем.
Как любил петь Веничка Ерофеев: «Ты проснешься, скажешь: «Здрасте, нет нигде советской власти! Как прекрасен это мир, посмотри!». Но и тогда, двадцать пять лет назад, и сегодня, мы пытаемся прогнать одну утопию с помощью другой. Не была советская власть наваждением, она стала казаться им перед самым концом, когда ослабела и перестала мстить за каждое слово, сказанное вопреки. А так она была плоть от плоти русской социальной утопией, при которой все, кажется, равны, потому что об этом говорят по телевизору, но самое главное – мы, русские, всех сильнее и духом, и силой. И пусть несовершенна была эта утопия в плане равенства, это можно было терпеть, пока весь остальной мир нас боялся и трепетал, как жалкий лисий хвост, а как только трепетать перестал, тогда и случилась перестройка.
Тогда тоже был кризис, цены на нефть клонились долу, деньги на пропитание гегемону и разным братьям нашим меньшим из социалистического содружества закончились. Но все это можно было переждать, если было бы чем ответить на угрозу Звездных войн, то есть показать всем им кузькину мать, которая и есть квинтэссенция нашей великой утопической русской идеи: мы, конечно, живем неказисто и порой бестолково, но зато духом истинные, и поэтому нас остальные уважают и боятся как старшего брата.
Увы, если говорить о кризисе нынешнем – ничего опять не выйдет. И не только потому, что нет такой силы у этого кризиса, чтобы очистить авгиевы конюшни российской политики и российской общественной жизни в одном порыве. Слишком долго промывали мозги нашим доверчивым зрителям и слушателям, слишком много еще подкожного жира накопила предыдущая эпоха во всех проблемных местах, но самое главное, кризис – это не тот инструмент, чтобы исправлять ментальные заблуждения с многовековым анамнезом; менять из-за экономических проблем то, что не удалось изменить за несколько революцией, проблематично.
Вообще кризис только для здорового – беда. Для больного это способ перебороть болезнь. Кажется, что больному становится хуже – температура повышается, глаза мутнеют, дыхание учащается, кажется, близок зловещий Чейн-Сток, но именно кризис вызывает тайные силы организма, и, коли эти силы еще есть, болезнь отступает. В этом смысле кризис часто полезен – и тем, кто надувает мыльные пузыри, и тем, кто зарабатывает на них. Он помогает вернуться к большей реальности, что всегда благо. Большим и малым странам он помогает избавиться от национального высокомерия и агрессивности, он мокрым грязным полотенцем хлещет по мордам спесивой элиты, выравнивает взаимоотношение между тем, что называют физическим, и тем, что еще менее удачно называют духовным.
Но надеяться на то, что народ наш расейский, даже обидевшись на власть, даже восстав против нее и показав ей свою собственную кузькину мать, согласится отступить от национальной утопии: мол, мы не хуже никого (что правда), а на самом деле лучше и духовнее (что враки) – не стоит. Только если власть действительно не даст простора для этой символической гордости, для этого чувства национального превосходства, то тогда и только тогда — русский бунт и кирдык власти. Но и это будет заменой очередной социальной утопии все той же утопией национальной.
Но не такого свойства болезнь наша, чтобы вот так взять и отступить только потому, что число безработных зашкалит, что – представим худшее — жрать станет нечего тем, кому во время всех кризисов труднее других, то есть самым неимущим. Что облупится и посыплется, как сухая штукатурка, ложь власти о заботе и народном процветании, стратегическом предвидении и тактическом умении. Русская история не такая длинная, как другие, и она легко обнажает историческую повторяемость, стандартность ответов на вызовы времени. Тому гомункулусу, апологету национальной исключительности, которого за много веков русская власть сформировала с помощью русской культуры, легче других удается переживать трудные времена, потому что он с наибольшим доверием относится к мифам власти о своем превосходстве, питается ими и готов, как худое, так и радостное интерпретировать как свою победу. Нечего есть, зубы просятся на полку – враги злые окружили, но мы духом сильнее и все перетерпим. Прошла весна, настало лето — власть щедро делится крохами с господского стола, а значит: мы никогда не сомневались, что заткнем их за пояс, они только и умели, что зелень свою на бумаге печатать и другим, как платежное средство, навязывать.
Один мой знакомый в голодный год начала 1990-х водил друзей из Штатов по Третьяковской галерее. Несмотря на реальный кризис, в каждом зале был смотритель – интеллигентная опрятная старушенция с тщательно причесанными седыми волосами, что американцев почему-то очень умиляло: исконная русская духовность. С одной из смотрительниц они разговорились, о том, о сем, пожилая женщина некогда работала учительницей в младших классах. А когда они уже распрощались, и восторженные, покоренные американцы отошли, смотрительница-учительница наклонилась к уху моего знакомого и жарко-мечтательно прошептала: «Эх, нам бы еще лет 10, мы бы этим американцами показали!» Кому, зачем и что хотела показать эта нищая бабуля, в очередной раз обманутая родным государством и не имеющая денег на пристойную старость?
Это я к тому, что наша болезнь не язва, голодом, тюрьмой и нищетой не лечится. По крайней мере, так ее травили ни раз, а она тут как тут, на знакомом месте, как ни в чем не было. Некоторые полагают, что помогло бы позорное сокрушительное поражение в войне, не такое, как от японцев в 1905 или от немцев в 1941 (тем более что 1945 шел по пятам), а с внешним управлением как у Франции, которая не раз оказывалась под тем же немцем. Или опять же, как у Японии или Германии, которую дважды в прошлом веке учили уму-разуму на собственной территории, после чего идея собственной национальной исключительности неизбежно-таки тускнеет и линяет. Но на самом деле и Россию враги не раз брали в оборот, как те же поляки или татары, сжигали столицу, накладывали дань, сажали своих царей-князей, подвергали национальному позору, и что – стала меньше национальная гордость великороссов, от которой даже Ильич не знал, как избавиться, пока его Приемник (Имя России) на нашел ей свое исконное применение.
Ведь чем плохо национальное бахвальство в виде русской духовности или шапкозакидательной убежденности, что Красная Армия всех сильней? Тем, что именно на эту приманку лукавая русская власть ловила, ловит и будет ловить лохов, согласных в обмен на лесть (мы всех православнее и сильнее), отдавать то, что не очень точно и правильно называется свободой. Можно, конечно, сказать, не отдать свободу, а – надув щеки — продать душу дьяволу, но если русская власть очень часто кажется некоторым дьявольской, то что такое в политическом смысле душа – не вполне ясно. Голос на выборах, неспособность распознать патриотический обман, физиономическая и психологическая наивность, переходящая в гражданскую и социальную невменяемость? Может, все вместе?
Власть всегда ловила и ловит на самодур, пеструю, красочную и дешевую приманку, незаменимую для тех кому, чтобы жить, надо, чтобы его боялись, то есть уважали, как он боится и уважает власть, зная, какой она может быть дикой и беспощадной. И неужели необходимость подтянуть пояса и перестать горланить об островке спокойствии и благоденствия во время экономического и финансового кризиса (пусть он даже в десять раз усилится, и нефть опять будет стоить пучок советских деревянных рублей) способна изменить структуру сознания российского гражданина, чтобы его мозги стали на то место, на котором никогда раньше не были? Я не знаю, какая это задача – политическая, психоаналитическая, гражданская, возможно, культурная, но дело не только в том, что кризис ее не решит, а в том, что, не решив ее, Россия будет жить так, как сегодня: без реальной политики, без реальной экономики, без реальной демократии, без реальной культуры, а как-то по-своему суверенно и кондово. Из огня в полымя. То есть без перспективы.

Как это было

от | Фев 13, 2019 | Последние статьи 2006-2013

Россия вставала с колен. Аж, упарилась. Не первый же день. Тем более что все вроде в прямом эфире по всем российским каналам, благо, что в студии, зато юпитеры шпарят, и пот градом катит. Вокруг декорации самые что ни есть ободряющие, вроде пейзажа то ли из Шишкина, то ли Левитана, то ли наброски полотна «Дочь советской Киргизии» Семена Чуйкова. При этом режиссер орет: «Раз, два, три – пошла, пошла, милая, ну, пошла, блядь, кому говорю». И тут опять надо рожу делать не такую, когда рожаешь, уж ей-то не знать, а когда в койке с соседом-хохлом, и тут в дверь входит сын-второклассник с завтраком в руках, и ты ему говоришь: «Смотри, Вить, не шали в школе и учись на пятерки».
Сначала она пыталась задом вставать. То есть отклячит жопу, как штангист Вася Алексеев в упражнении «Рывок», а потом головой назад бодает, чтобы центр тяжести сместить, вся спина дрожит, будто поезд на рельсах или провода под напряжением. Но то ли жопа тяжелее, то ли голова неповоротливая, но кроме как сесть на пятую точку ничего не получалось.
Тогда она пыталась падать вперед, как вратарь Яшин, прыгающий в ноги Пеле, и когда скорость уже набрана, старалась подобрать под себя колени и стать на носочки. Но опять, кроме как прыжка с колен на руки ничего не получалось. А режиссер орал: «Ты будешь, милая, подыматься или будешь так раком до ночной смены скакать?»
И уже на чулках дырки, и ладони покрылись такими патриотическими мозолями, будто не с колен вставала, а хер еловый с сучками дрочила. И музыка как всегда задорная звучит: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…» или «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало».
И каждый раз гравреж истошным дискантом кричит: «Один, два, три, мотор, ну, ну, солнце встало, страна встала, у меня уже болт от ужаса стоит, что нас с тобой во все дырки выебут, а ты все, падла, опять на карачках ползаешь».
Но, так или иначе, в назначенный час, как и было объявлено в программке, по телеку показали этот торжественный момент, когда Россия, мать наша, гордо и спокойно встает с колен, и вскидывает руки, приветствуя все остальные народы, тут же зашедшиеся в радостной истерике: видели, вы видели, сама встала!
И большинство газет и журналов вышли с фотографией гордой, форматной женщины, стоящей на крепких ногах-тумбах, с торсом как у Ани Семенович, спиной как у актера Моргунова и улыбкой как у покойной Нонны Мордюковой, когда ей приходилось изображать молодогвардейку Ульяну Громову, идущую на последний расстрел.
Радость, эйфория, Россия – Третий Рим, архимандрит Тихон (Шевкунов) вместе с диаконом Андреем Кураевым и телеведущим Дмитрием Дибровым рассказывают о нравоучительном подвиге вставания с колен после десятилетия бездуховного американского ига в передаче «Неколеннопреклоненная, или Столб православия». Вся страна ликует, «Зенит» обещает забить два лишних гола «Манчестер Юнайтед», команда российских биатлонистов дает слово в рот не брать отравленный заграничный допинг, писатель Дмитрий Быков пишет роман «Лучше умереть стоя, чем жить»…
Но тут какой-то жидок-пидорок на РЕН ТВ с какой-то пленкой вылезает, не в новостях, конечно, а в передаче «Зрители нам пишут», где почти ничего не видно (из-под полы, видать, сволочь, снимал), в основном темно, как у Обамы в брюхе, но когда чего-то там мигает, видно, что Россия с колен не сама встает, а ее сначала под уздцы тянут, в зубы какую-то хренотень засунув, а еще постромки идут прямо из-под мышек, как собачья шлейка, и эти постромки на блоки намотаны, а там какие-то ребята, блестящие от пота, как негры, рукоятки блока знать себе накручивают. Вся эта механика, похожая на дыбу, работает, скрипит, свиристит. Массовка орет, Штоколов в 328 раз начинает: «Вставай, страна…» Пленка, изготовленная на Шосткинском комбинате, рвется в самый решительный момент. Ее тут же клеят, ставят по новой. Кажется, этому не будет конца. Но в какой-то миг коленки вроде от пола оторвались, и даже руки какую-то козу сделали, мол, все, в пизду, виктория, отмучилась. Но потом, увы, видно, что она уже в следующее мгновение опять на карачки валится и при этом пердит умиротворенно. То есть та фотка, где радостная Россия, как настоящая, стоит на своих двоих, и всем викторию показывает, это все фотошоп, на котором ни постромок, ни узды в зубах, ни ребяток, наматывающих трос на блоки, нет и в помине, а одно духовное по сути движение. Никаких декораций, степь кругом, колосится зрелая пшеница, тропинка бежит, играя, вперед, и гордая русская баба в теплых белорусских рейтузах в обтяжку стоит на своих двоих и в ус не дует, а только как березка есенинская, качается…
В принципе и вся фильма. Еще, правда, уже в другом очень коротком отрывке в кадре не фигура, а только лицо женское, все набухшее, будто квасила, не просыхая уже не первый месяц, или снималась без грима в хорроре «Ребенок Розмари», губы какой-то крик изображают, тетеньку то ли щекочут до смерти, то ли лупят нещадно, но глаза дикие-дикие, как у черкешенки Бэлы, объевшейся неспелой алычой.
Ну, РЕН ТВ, конечно, прихлопнули как муху, насравшую не вовремя, но перед этим всенародно показали документ, где черным по белому ясно, что это все, конечно, Березовский и ЦРУ состряпали, потому что у ребят, что блоки крутили, рожи, как в дешевом голливудском фильме про русскую мафию, которая наркотики запивает кровью христианских младенцев, предварительно продав все их органы на запчасти в Америку. То есть не какие это не русские наши мужики, и даже не братья-славяне, а в лучшем случае киргизы, но еще ближе — обыкновенные пьяницы-индейцы со своей аризонской резервации. Что только подтверждает, что дешевка, даже Олега Видова с Машковым не могли нанять, чтобы хоть как-то похоже на правду было.
И тут же Сергей Кожугетович Шойгу выступает с законодательной инициативой приравнять к измене Родине сам факт сомнения, что Россия встала с колен. Выступает он на встрече ветеранов третьей кавалерийской атаки на занятый немцами город Ржев, от которой осталось одно потертое седло и карабин 1893 года с оторванным прикладом. Зал, правда, полон, и как только министр слово свое сказал, как все с мест вскочили, загудели, как улей, хуем околоченный, и кричат: «Позор, приравнять к Холокосту и Голодомору. Расстреливать на месте по законам революционного времени».
Правда, на каком-то сайте вышел еще более короткий ролик, на котором вся та же сцена, узда в зубах, постромки, шлейка, рожа натруженная, блоки, а возле них никакие не киргизы или индейцы из Аризоны, а два голых мужика вполне знакомой наружности. Один не только рукоять блока крутит, но и кричит: «Ты, гнида, будешь вставать или нет? Сколько на тебя одной нефти, не считая газа, ухлопали, а ты только квасить, сука, умеешь да пердеть спросонья»! А второй, поинтеллигентнее вроде, сам то ли жив, то ли мертв, ручку блока из последних сил крутит, и только глаза закатывает и блаженно улыбается. А когда баба вроде-таки встает и руки над головой вскидывает, то сам валиться от счастья или изнеможения на колени, и второго мужика за ноги благодарно обнимает.
Больше вроде ничего и нет, но на следующий день по радио «Незалежна наша Украйна» уже как подтвержденный факт говорят о то, что один мужик, похожий на российского президента, в прямом украинском эфире то ли кланялся, то ли отсасывал у мужика, похожего на российского премьера. А грузинская телекомпания «Имеди» показала интервью с пожилой грузинской еврейкой с усами, которая утверждала, что является родней Пржевальскому и Сталину, а Путин и Медведев ее внебрачные сыновья от Муртазы Рахимова и Михаила Фридмана.
Правда в эфире «Раша тудей» прозвучала странное опровержение, что весь ролик жидка-пидорка Шварцмана — фальшивка, так как та баба, что снималась в роли России как капля воды похожу на Мать-победительницу, которую Березовский сватал третьей к паре борец Карелин-тувинец Шойгу, когда раскручивал брэнд «Единой России», и, мол, отказался от своей идеи, только когда понял, что баба – не русская даже, а чукча, притом запойная алкашка, а то, что вымахала ростом и статью со статую, так это, потому что мутация в восьмом колене, и значит, подделка, да еще какая.
И тут долго молчавший московский поэт-концептуалист Лев Рубинштейн откликнулся новой картотекой: «Пусть не любовь, а спермотоксикоз…» (с подзаголовком «Путин и Медведев»). Правозащитная организация «Хьюман Райтс Вотч» в ответ заявляет, что право на гомосексуальную любовь не зависит от служебного положения, и берет высокопоставленных любовников под защиту. Философ Борис Гройс пишет статью «Россия как подсознание Запада. Приквел». А художник Кулик снимает научно-популярный фильм «Каштанка», про собаку, научившуюся ходить на задних лапах после того, как попала под машину, отдавившую ей лапы передние. Собака в фильме не только ходит на задних лапах, но и патриотически лает, что очень похоже на хрип умирающего от СПИДа: «И мы не ссым с Трезором на границе…».
Понятно, что фильм на РЕН ТВ и ролик на сайте, почти мгновенно и навсегда закрытом, смотрели, по самым смелым подсчетам, на более 5-7 тысяч зрителей, в любом случае рейтинг Путина после всей этой истории поднялся на 7 процентов, правда, рейтинг Медведева снизился на эти же 7 процентов. Неугомонный Зураб Церетели тут же сваял пару Путин-Медведев в роли «Минина и Пожарского», больше, однако, похожих на полярников-челюскинцев, дерущихся за последнее место в шлюпке, чем на двух сухопутных флотоводцев у какого-то подозрительного штурвала. Хотя скульптура была строго признана несвоевременной и впоследствии оказалась в кибуце «Звезда Давида» на оккупированной Израилем палестинской территории, сам Зураб несколько лет ходил у столичной интеллигенции в героях, намекая при каждом удобном случае на то, что штурвал – ни что иное, как загадочный пыточный блок из порнофильма Олега Шварцмана, в котором один парень отсасывал у второго на фоне декораций патриотического клипа Первого канала «Россия встает с колен».
Но встала она, в конце концов, или нет – до сих пор точно неизвестно.