Оригинал текста

Олимпиаду в Гренобле я впервые смотрел по телевизору. Да и то потому, что этого хотел наш учитель физики Михал Львович Шифман, который, конечно, не снисходил до того, чтобы смотреть биатлон и лыжные гонки вместе с нами, учениками 9 класса. Он смотрел вместе с Воробейчиком (учителем математики) и Боббобычем (учителем химии) по своему телеку. Но так как просмотр Олимпиады совпадал с его уроками, бег на лыжах со стрельбой из ружей смотрели и мы.

Дома у меня телевизора не было. Моя мама, азартная литературоцентристка, запрещала покупать телевизор, полагая, что он отвлечёт меня от чтения книг. Поэтому до 9 класса (по крайней мере) телевизора в нашем доме не было, и вся телевизионная культура, все эти мультики и «Два капитана» с делом пестрых прошли мимо меня. Потом телевизор появился, но уже мало изменил мои приоритеты. Это не означает, что я полагаю мамин эксперимент по воспитанию правильным, я просто не знаю. Не знаю, что бы изменилось, если бы телевизор был у нас дома с детского сада, в который я все равно не ходил. Думаю, ничего бы не изменилось, но кто знает.

Так или иначе, моя первая Олимпиада 1968 года и запомнилась она мне только одним. Показывали лыжные гонки на какую-то длинную дистанцию, комментатор, кажется, Озеров, предсказуемо был нещадно патриотичным, а советские лыжники не очень в этом ему помогали. Больше Озеров (если это был он) надеялся на какого-то лыжника, фамилию его не помню, а имя — отлично, ибо Озеров, профессионально возбужденный и подогревающий на своём возбуждении патриотические чувства зрителей, взволнованно повторял: «Володя, Володечка, где ты?» На экране петляла лыжня, по ней — лыжники разных стран, а вот Володечка все не мог показаться из-за поворота, скрытого еловыми ветками.

Скажу, что интерес к зимнему спорту, для меня малоизвестному в его телевизионном преломлении, если появился впоследствии, то, прежде всего, как реакция на легитимацию его со стороны наших учителей, имевших тогда огромный авторитет. Раз они, спускаясь с небес, могли позволить себе смотреть на мелькание лыжных палок и румянец в полщеки, то и нам это было не зазорно.

Конечно, я посматривал потом эти разудалые снежные развлечения, не слишком, скорее всего, рьяно, но и с неизменным чувством мятной ностальгии, которой были окрашены для меня все воспоминания о нашей «тридцатке». Такими в принципе эти телевизионные вьюги и метели и остались: с легким привкусом грусти, как о том, что ушло без возврата. То есть ты смотришь, как бегут новые и новые Володечки в меняющихся спортивных костюмах, а видишь на экране лунообразные отражения себя и родные лица одноклассников в том мире растаявшего прошлого, в котором их уже нет, как нет никакого мнемонического правила буравчика, воображаемой линии горизонта и многого другого, что было — вот руку протяни — и превратилось в ничто, как дыхание на морозе.

Оригинал текста

У нас — по разным причинам: максимализма несносного и инфантильного, борьбы в душе между жестоковыйным анархизмом и желанием пожить как люди, терпимостью к себе и требовательностью к другим — нет моральных авторитетов.

Я, кстати, среди тут: интеллектуальные и художественные ориентиры у меня, пожалуй, есть, а моральных авторитетов, кажется, нет. Но среди всех живущих в России Сергей Адамович Ковалев представляется мне наиболее близким: написал «близким», хотел продолжить «к моральным авторитетам», но само слово «моральный авторитет» настолько противное, что я сейчас буду думать.

К чему же близок С.А. Ковалев? Вот, он чуть было не совершил политическую неточность, став на один день доверенным лицом того политика, которому уже на следующий день написал, что из доверенных лиц, как из гостиницы, выписывается. Не столь важно, сам ли он это понял или умные друзья посоветовали, но неточность С.А. исправил. А исправлять и признавать ошибки в нашей брутальной культуре оголтелых мачо — немалое мужество. То есть наоборот: человечность и слабость — мужество в признании слабости и немощи.

Я, так получилось, знал немало людей, которые при совке имели репутацию стойких борцов с режимом, а после как бы не выдержали того, чего не выдержали многие: испытания капитализмом. То ли жены у них были ненасытные, то ли простая мысль, что жизнь одна и надо дать возможность хоть детям пожить по-человечески. Хотя — нет, у меня получается, что многие диссиденты — скурвились и монетизировали свою репутацию — нет, я хотел сказать не совсем это. Они не то, чтобы потеряли непримиримость, они в духе времени ощутили ее общественную неуместность.

Помню один мой приятель по андеграунду, сделавший потом, после перестройки, нехилую карьеру, насмешливо говорил: да кончился андеграунд, кончилась война, можно вылезать из подполья, все живут по законам мирного времени. И так как это было до реанимации великодержавной песни без слов, то вроде — да, какие баррикады, когда вокруг люди просто деньги зарабатывают и ужинают в открытых кафе в рубашках поло и парусиновых туфлях.

Так вот от С.А. всегда исходило ощущение, что он так и не снял прострелянной шинели, что он не на баррикадах только потому, что баррикад просто нет, их разобрали те, кому очень захотелось мира. В том числе с теми, с кем они же воевали пятнадцать-двадцать лет назад. И сделали вид, что наступил мир, хотя их просто взяли в плен.

Мне нравилось, как Ковалев вёл себя в первую чеченскую войну, не только спасая людей, но и не давая расцвести той алой розе милитаризма, которая все равно расцвела, но он этому противостоял. Тыкал ельцинскому милитаризму в харю вонючие портянки и заставлял нюхать: так пахнет ваша потная ложь и ваша ржавая злость.

Очень может быть, что С.А. — не самый главный интеллектуал, хотя для правозащитника — это не главное свойство, а факультативное. Главное: это нюх на фальшь, на моральную неточность. И он, насколько знаю я, на протяжении жизни, которая оказалась длинной и полной множества неудобных поворотов, всегда вписывался в них, не рассыпая мелочь, не теряя достоинства и не неся ощутимых репутационных потерь.

Написал «всегда», а я ведь знаю только то, что мне кажется. А жизнь, конечно, полна закоулков, о которых мы и не ведаем. То есть я вполне представляю, что может появиться вполне достойный свидетель, который скажет: я вот знаю. Может такое быть: у всех нас свои отношения с языком, он может подвести в самый неожиданный момент, и ты скажешь не то и не так, как хотел бы по зрелому размышлению.

Мы вообще живем в культуре выжигания травы вокруг себя. Мы не терпим преимущества другого, мы оправдываем себя почти во всем и предпочитаем, чтобы и другие были не выше ростом, чем мерим себя в своих же мечтах. Мертвым, им мы многое прощаем и слезливо лепим на щёки яркий грим прекраснодушия и преувеличения, возможно, в тщетной надежде, что и нам простят потом, в свою очередь.

А вот живые ходят у нас в провинившихся. Я вот тоже брожу вокруг да около, боясь высказать похвалу и одобрение человеку, мне глубоко симпатичному, и не могу, так как не могу найти точных слов.

Ставят на вид, что защищал Япончика, который опасался ехать в зону, где начальник чел, с которым у авторитета конфликт. Википедия утверждает, что через какие-то средства связи призывал российских солдат сдаваться в Грозном при первом штурме, а их потом кастрировали и убивали. Но Ковалева так ненавидел генералитет за непреклонность в защите слабого, в нежелании использовать термин «враг», что мне слова правозащитника ближе.

Мы, безусловно, слабая нация: нам страшно одним, нам надо быть вместе для ощущения правоты, нам теплее в толпе, уютнее, мы большевики не по Ленину, а по психологии. Поэтому все боимся упрека, зная, что заслужили его, но неприятно. Поэтому ты ему – здравствуй, моральный авторитет нации, а он тебе в ответ не «спасибо, хороший человек», а «ну, ты и балда стоеросовая, козел с помойки, глаза бы тебя не видели». Поэтому мертвого хвалить безопаснее: не погрозит из гроба клюкой, не опозорит в собственных и чужих галлюцинациях. Поэтому и предъявляем намеренно завышенные требования, дабы обезопасить себя.

А ведь все в сравнении, в борьбе обретешь ты право: С.А. многое нам продемонстрировал как на тарелке: раннюю стойкость при совке, стойкость в лагере (а лагерь и мирное время – разный коленкор), упрямство в отстаивании простых правил при неверной демократии Ельцина и при глупом самодурстве Путина. Был непродуваемым ветрами перемен, оставаясь вне парусов и слабостей большинства. Надо немного: признать, что живущий, конечно, несравним, но среди прочих и равных я бы спросил совета при нравственном затруднении у С.А. Как у близкого. И ожидал бы ответа.

Оригинал текста

Слышите этот круто налившийся свист в ушах? С этим свистом Россия лжёт. Легко, как Лева пишет. Она изумительна, эта легкость. Она всеобъемлюща, словно национальная идея. Да и есть в каком-то смысле национальная идея: лгать и не смущаться. Тебе ловят на лжи, а ты все равно лжёшь, ещё и ещё, повторяя, как попка, а ты докажи? Где доказательства: и хоть три вагона и маленькая тележка доказательств, а все равно, на голубом глазу, без малейшего смущения, а где, где доказательства? И вся страна вздыхает, как меха аккордеона, и возмущённо кричит: доказательства, доказательства давай! Хотя прекрасно знает, что лжёт без конца и без начала, но только крепче берет на горло и просит то, что ей известно лучше других. Ну и что?

Дабы понять, чем русская ложь отличается ото лжи, скажем, английской или американской, попробуем поверить, что ложь — вообще-то говоря — естественная реакция человека любой культуры на опасность. Если не другим (хотя и другим), то себе человек лжёт почти постоянно. Лжёт, когда пытается стать на цыпочки, когда предстаёт улучшенной и вряд ли реальной версией самого себя; при том, что лучше других — опять же — знает, каков он на самом деле. Или не знает. Врет, когда обещает и знает, что не выполнит. Врет, когда мечтает, зная, что мечта никогда не осуществится. Врет, когда набрасывает тень на плетень в своих истинных намерениях и представляет себя таким бессребреником принципиальным или таким умным-разумным и образованным, каким на самом деле не является. Или является, но не таким.

Вот посмотрите на американского президента Трампа? Он лжёт почти непрерывно, его критики устали фиксировать каждодневную ложь, которую он сам — очень может быть — и не идентифицирует как ложь. Его чувство языка и уровень рефлексии, скорее всего, не позволяют ему понять, когда он лжёт, когда шутит неудачно, когда просто допускает лексические ошибки.

Но ведь дело не в том, что он лжёт. А в том, что это не вызывает никаких возражений у половины страны, воспитанной в протестантской этике капитализма.

И вызывает восторг одобрения. Да, его уже назвали самым худшим президентом в истории страны. Ну и что? Всегда можно сказать, что это — фейковые учёные в своих фейковых опросах составили очередной фейковый рейтинг. И в некотором смысле он прав: ученые, действительно, в этой стране поддерживают другую политическую партию, и их суждения пропитаны политическим чувством никак не меньше, чем эстетическим.

Но можно ли сказать, что Трамп лжёт как Путин, как русский депутат и пропагандон, спортсмен и журналист, что это ложь не отличается о той, в которой просто по горло в воде стоит матушка Россия. И боится шевельнуться, вот-вот в рот польётся.

В том-то и дело, что ложь — она просто ложь, и ничем вроде бы от другой лжи не отличается. Но вот статус этой лжи, вес, реакция на неё — разная.

Вот Америка после атаки на башни-Близнецы, когда вся страна плескалась в потоках исламофобии, Буш трубил всех наверх, мракобесие лезло изо всех дыр, истерический патриотизм клокотал в каждом втором горле. И та же Клинтон проголосовала за войну в Ираке.

И как Америка справилась с этим искушением, с этой ложью преувеличения, ложью дурно пахнущей идеологии экспансионизма, которая повлекла за собой череду войн, из которых Америка до сих пор не вышла? А очень просто: помогла политическая система.

Вообще-то американская демократия не кажется такой уж безупречной: две большие партии, критикуя и ненавидя оппонента, сменяют друг друга на вершине Олимпа. Как день и ночь. Лед и пламень, вода и камень. И так идут века, а две волны — неизменны, как пастернаковское море. Но именно эта, до смешного простая (не убогая ли?) политическая система и есть главное противоядие против соблазна лжи.

То есть, как только Буш заврался со своей миссией распылителя демократии над бурей в пустыне, как его тут же стали опровергать политические оппоненты. Да, они опровергали в своих корыстных политических интересах, но эти интересы и обязательное оппонирование противнику вели за ручку инструмент опровержения его лжи. И кончилось патриотическое ликование по поводу успехов в Ираке и Афганистане, и политические оппоненты стали скрупулёзно подсчитывать всю ту ложь, на которой надувал паруса их оппонент.

Вот, в общем, и все. Врать, преувеличивая свои успехи, делая врага чёрным, как сапог Зиганшина, наваривать на этой лжи десятки и сотни процентов — это такой лёгкий путь, что если ему не противостоять, то он захлестнёт, как узкий ворот горло.

Именно поэтому в Америке лгать опасно. Тебя выведут на чистую воду политические и прочие оппоненты, а тут уже на подхвате и протестантская этика капитализма. Она не всесильна: вот, Трамп лжёт непрерывно, и никто с ним ничего поделать не может. И не сможет, скорее всего. Может быть, его не изберут на второй срок. Но может, и изберут. Может, получив большинство на ноябрьских выборах в Сенат и палату представителей, найдут способ оформить ему путевку на импичмент. Но, скорее всего, не смогут.

Но вы видите, как формулируются надежды на то, что безвкусный враль будет поставлен на место? Это надежды на силу его политических оппонентов. Если получат большинство, если найдут голоса для импичмента, и так далее. Лжи ставит предел политическая система, эти два простых, как правда из хрестоматии, полюса, которые контролируют друг друга в своих интересах и используют ошибки и ложь оппонента для его дискредитации.

Только всесильный политический оппонент, как любовник молодой, нетерпеливо ждёт твоего свидания с правосудием. И только правосудие, на котором висит страх изменения политического климата каждые четыре года, может позволить себе роскошь быть независимым и отличать ложь от правды.

Конечно, есть ещё и культурный рельеф: а он у православнутых и протестантов — разный. Разный в традициях и в психологии. Одна из традиций: быть уличённым во лжи — стыдно. Не потому стыдно-стыдно, что неловко, а просто социум вытолкнет тебя, как погруженное в жидкость тело. Лишнее. И дабы обрести призрачный шанс в протестантской традиции ты должен признаться, что соврал, покаяться, потрясти сокрушенно головой и по-детски пообещать, что исправишься. Иначе второго шанса не будет. Детская религия.

Здесь, конечно, русская ложь без стеснения и зазрения совести, как в случае с этим допингом, вызывает изумление у всей честнОй компании. И то, что русские, двадцать раз уличённые, продолжают врать, пугают судом, живут по чекистскому принципу: не пойман — не вор, от этого свист в ушах и стоит, как вороний грай.

Но ведь и это понятно: тотальная ложь от православия. Не в том смысле, что православие учит лгать, а то, что православие — остров, окружённый океаном иноверия. И поэтому мы врем как все, но все равно иначе; ложь как военная хитрость для слабого и одинокого. Нас все ненавидят, как чужаков, все хотят отнять кровь нашу христову — нефть Сечина, дух наш святой, голубку — газ Сечина, плоть нашу богочеловеческую — Путина нашего ненаглядного, научившего нас врать, не моргая.

Да, здесь мы, безусловно, молодцы. Ну, чемпионы, чемпионы. Но есть ещё и психология. Русский, так как живет без твёрдых социальных правил, так как живет под гнетом вечного вонючего кирзового сапога — врет, так как иначе просто не выжить. Ну, как не вступить в пионеры и комсомол, ведь в институт не поступишь. А без партии карьеры не видать, как собственных ушей. А это все ложь, обыденная точно вода, которую герой одного стихотворения не пил в своей жизни, оказавшейся длинной. То есть ложь — это не стыдно совсем, так как кругом враги, а над головой завис карающий меч, революцией мобилизованный и призванный. Ты привыкаешь ко лжи, как к дыханию. И у тебя нет того иммунитета, нет того дискомфорта, который испытывают другие, если они не Трамп.

И ещё риск. Ведь когда социальных правил нет или они условны, как все вокруг, то риск становится чем-то вроде восстания декабристов. Вот взял — и полез на рожон. От полноты души. То есть ложь — она тогда ложь, когда ее таковой признали. Отмыли как золото. А если не признали, то что? А ничего: так как за ложь здесь, на бывшей одной шестой, ничего и никому не бывает. И есть смысл повышать ставки. Соврал, что не принимал никакого допинга, что не сдавал свои жидкие анализы в банк чистой мочи, что не надеялся, что все эти фээсбэшные хитрости пусть чуть-чуть, но помогут. Соврал, тебе показали список, который один чиновник посылал другому с твоей фамилией, а ты только голос повышаешь. Нет, я – чистый, как только что подмытый младенец. И все, одна игра на повышение.

И никто тебя не накажет. Нет тех политических оппонентов, которые используют все твои (и твоих покровителей) промахи, чтобы прийти к власти. А придя к власти, наказать тебя и твоих поручителей за все прегрешения, чтоб неповадно было. А вместо этого ты, живущий по лжи, ощущаешь себя просто на передовой борьбы за право лгать врагам всегда и везде. Как отстреливаться. Знаешь, что родина тебя не выдаст, как Лугового, а, напротив, в депутаты, в неприкосновенность, в белые ризы по самое оно. Здесь рука руку моет. Здесь по лжи жить сладко и приятно. А вот безо лжи — опасно и горько, как без мыла Мойдодыру. Так по лжи будешь жить долго, на наш век точно хватит, да и на век детей ещё останется. Рисково, азартно, без стыда и без совести. Как и положено богоносцу. Как на роду написано и в рот бумажка положена. Жить по лжи — кайф.