До свадьбы, назначенной на 12 марта, должно было произойти два события – защита нами дипломов и устройство на работу. Событий оказалось три.
Танька защитилась раньше меня, в конце января, если не путаю, я в начале февраля. Все прошло настолько в рамках ожидаемого, что вообще не осталось в памяти. А вот с работой возникли проблемы. Несмотря на то, что мой диплом был близок к красному, я часто получал повышенную стипендию, меня оставили без распределения. Из-за моего еврейства меня не захотели распределить ни в один из многочисленных научных институтов, куда легко получали распределение учившиеся хуже меня. Но меня это не задело: дополнительно к моему яростному антисоветскому отрицанию попытка советского общество затолкать меня в нишу лишенца по национальному признаку, как изогнутую монету в прорезь телефона-автомата, не ранило совершенно. По сравнению с моим ощущением глобальной несправедливости, присущей советской власти, национальные выверты меня, совершенно русского по культуре и самоощущению, не волновали. Я получил свободное распределение, что имело положительные коннотации: я не собирался эмигрировать, но то, что у меня не будет груза секретности от первого отдела, не то, что грело, но не портило настроение.
Устроиться же туда, куда другие бы не пошли, в довольно бессмысленный Центр научно-технической информации, размещавшийся в Инженером замке на Садовой, мне помог мой дядя, с говорящей фамилией Юрий Рихтер, который был писателем-юмористом и давно работал редактором в «Фитиле» у Михалкова-старшего. У него остались знакомые по самодеятельности в институте и сразу после распределения на какой-то завод в Сестрорецке: в юморе и сатире профессионально мало кто остался, но советскую карьеру некоторые сделали. В частности один из близких друзей Востриков стал, если не путаю, первым секретарем райкома в Кронштадте, но и его уровня влияния хватило только на бессмысленный ЦНТИ с мизерной зарплатой и отсутствием перспектив, если бы у меня было желание делать карьеру в науке или возле. Но таких идей у меня не было, я уже ощущал себя писателем, автором нескольких рассказов и даже романа в проекте.
Неожиданным бонусом оказалось то, что меня и Таньку распределили в разные, конечно, конторы, но расположенные в одном и том же Инженерном замке на позиции программистов, разве что на разных этажах, но здесь нет пространства для размышления, все было ожидаемо и банально. Мы уже начали расспрашивать знакомых, как и где надо искать съемную комнату, главная толчка была на Сенной площади; как вдруг умерла бабушка.
Я о ней еще расскажу, по разным обстоятельствам некоторые аспекты ее биографии были и остаются важными до сих пор, но все началось буквально через неделю после моей защиты диплома, бабушке стало плохо и ее поместили в больницу недалеко от Елизаровской. У меня когда-то была теория о том, что человек в большом городе вращается, строит орбиты вокруг всего нескольких опорных точек; город огромный, а события его жизни концентрируется вокруг непонятно кем или чем намеченных кругов с точкой прокола на карте посередине. Эта Елизаровская, возникшая как метро, до которого я ездил, навещая бабушку, было для меня совершенно новым местом, но, как оказалось, с потенцией повторения.
Я помню бабушку накануне операции, понятно, что она была вполне бодра, вполне оптимистична, это вообще бабья черта: переносить испытания с легкостью, далеко не всегда дающейся мужикам. И при этом она немного, совсем чуть-чуть, но заговаривалась. Понятно, ей хотелось похвастаться внуком перед соседками по палате, я на самом деле был любимым и первым внуком, которого она в меру сил нянчила, растила, когда меня отправляли к ней с дедом на один-другой летний месяц. Но тут, пытаясь сказать обо мне какие-то банальные похвалы, она неожиданно уезжала в область совершенной фантазии, я со смехом ее корректировал, но никак не мог взять в толк, откуда в ее рассказах такой толстый налет фантазии? Уже потом врачи сказали, что у нее в мозгу было тесно от метастаз, как косточек в перезревшем арбузе, и то, что она не всегда оставалась в русле бедной для нее канвы реальности, это было то малое, на что соглашался боровшийся до конца организм.
Но я не подозревал (да и никто из близких ничего не говорил) о ее безнадежном состоянии, шла речь об удалении какой-то опухоли, мало ли кому и когда удаляли опухоли, она порой жаловалась на боли, но так получилось, что саму операцию она уже не пережила. Были несколько дней в коме, она лежала с изменившимся и измученным лицом в ореоле большого числа трубок и прибора для вентиляции легких, с каким-то ужасным хрипом дышала, и это было страшно.
Но в первую ночь после операции, ворочаясь в своей постели и прокручивая больничные картинки, я совершенно случайно и одновременно естественно подумал, что если бабушка умрет, то нам не надо будет искать комнату-квартиру, квартира у нас появится сама собой. Мне была так отвратительна и позорна эта мысль, потому что бабушка была очень близкий и родной мне человек, здесь я вряд ли буду об этом писать, но я уже писал об этом раньше, что строить планы на ее смерти было ужасно. Однако эти мысли уже прописались в моем представлении о будущем, и я помню их, как один из самых позорных моментов жизни.
Бабушка умерла на третий день после операции. Врачи говорили, что она была безнадежна, переполнена метастазами, как она вообще что-то соображала и говорила, было непонятно, плюс к тому лишний вес и больное сердце, не выдержавшее испытаний железом (потом, когда Витька Кривулин напишет, что хотел бы умереть
смертью свободной, да не коснется дыханья металл и рука человека», я вспомнил смерть бабушки, измученной металлом в руке человека, и это был приговор и предвестие).
Главка двенадцатая «Спасительная красота»
Мой рассказ о жене Тане, и какое, казалось бы, отношение к ней имеет моя бабушка, которую она видел пару раз в жизни и в квартире которой поселилась после ее смерти. Но в том-то и дело, что с моей бабушкой была связана семейная мифология и вообще эталонный образ женщины, на Таньку, без сомнения влияющий, тем более, мало кого в нашей семьи поминали так часто.
Бабушка Сара была красавица, не просто красавица, а по анекдоту: красавица-красавица. Я этого уже сам не помнил, я помню ее только старой, но сохранился ряд фотографий (они у меня где-то есть, но нашел я только одну, понятно, на ней моя бабка крайняя справа, рядом с дедом). Точеное горделивое личико и худенькая фигура с прямой спиной. Ее брак с дедушкой считался мезальянсом, не знаю, как социально градуировались их семьи, думаю, одинаково; но бабушка Сара кончила гимназию с золотой медалью и больше нигде не училась и не работала: занималась только детьми и домом, хотя у нее всегда была дом-работница, порой кухарка и даже портниха, портниха приезжала на месяц и обшивала бабушку и маму, если она была под рукой. И это при советской власти. Дедушка Матвей, работавший на двух работах и всегда готовый подзаработать еще, скорее всего, просто панически боялся ее потерять, не знаю, был ли он ревнив, но своей внешностью и поведением принцессы, не сомневающейся в своих правах, она, конечно, магнетически привлекала мужское внимание. Я уже говорил, что уже в семье бабушки с дедушкой ничего еврейского не было, разве что соседи, а какие они еще могли быть в Ростове, да оставшийся в анамнезе идиш, на котором они говорили раз в год по обещанию, как на тайном шпионском языке, непонятном детям и окружающим. Но подружки по гимназии и после были русские, в синагогу не ходили по причина атеизма и моды, короче все понятно.
Мой рассказ, ставший основой семейной мифологии и историографии, имеет отношение к войне, на которую дед ушел солдатом, а дослужился до капитана артиллерии, а бабушка почти сразу после начала войны уехала вместе с двумя детьми, моей мамой и ее младшим братом, моим дядей Юрой, из Ростова в Кисловодск к своим родителям. Почему-то считалось, что немцы до Северного Кавказа не дойдут. Так получилось, что туда приехали еще несколько семей родственников, и они все вместе, так вышло, дождались немцев. Не то, что они сознательно не уехали, моего прадедушку, когда немцы стали приближаться, прабабка каждое утро гнала на вокзал для получения эвакуационного удостоверения, без которого уехать было сложно, если вообще возможно; и он каждый раз понурый возвращался ни с чем: выстаивал очередь, но удостоверения так и не получил. Идеи взятки не было. Но было много наивности. Конечно, обсуждалось приближение немцев, но об их уничтожении евреев известно было мало, или этому не хотели верить, ссылаясь на высокую немецкую культуру и прочее.
Короче, дождались прихода немцев и приказа всем евреям явиться с вещами к утру следующего дня с тривиальными угрозами, что за укрывательство евреев грозил расстрел, о чем вещал каждый телеграфный столб. В этот момент, собственно говоря, и начинается мой рассказ.
Вечером накануне вся семья, человек двенадцать, сидели и размышляли, что делать дальше, и моя бабушка, выслушав все прекраснодушные доводы, со словами: «Мне Мотя не простит, если я не попробую спасти детей», собрала вещи, и под упреки родителей: типа, ты нас всех подводишь, что мы скажем, если соседи вспомнят, что и ты была все эти дни. И ушла просто в ночь. Ситуация представима: родители, дядя, тети, двоюродные сестра и братья остаются, а ты уходишь одна с пятнадцатилетней дочерью и десятилетним сыном.
Не знаю, был ли у моей бабки план, но они за ночь дошли до дома знакомых на окраине Кисловодска, семьи русских знакомых, и остановились у них. Я точно не помню, сколько они прожили в этом доме, думаю, пару недель, без документов, без какого-либо понимания, что делать раньше. Мама мне рассказывала, что однажды, потянувшись за книжкой на полке, она увидела паспорт дочери хозяев, по возрасту и внешности немного похожей на нее, и у мамы возникло спазматическое желание схватить этот паспорт и убежать. Понятно, что это было мимолетное видение, но про немцев все уже было понятно, звуки расстрелов несколько дней долетали даже до окраины Кисловодска, но на всякий случай скажу, что ни разу ни словом, ни намеком знакомые моей бабушки не дали ей понять, что они подвергают опасности не только свою, но их жизни.
Бабушка искала пути выхода, все они были неочевидные и опасные: были люди, которые за вознаграждение обещали отвести к партизанам, которые якобы способны перевести через линию фронта к своим. Но другие при этом шептали, что ни к каким партизанам они не приводят, а убивают в лесу, забирая драгоценности оставшиеся вещи. И тогда моя бабушка (хотя какая эта бабушка, яркая тридцатипятилетняя женщина, на которую оглядывались на улице) решилась на шаг, вполне неординарный. Наверное, посоветовавшись с кем-то, она нарядилась, пошла в немецкую полицию, где заявила, что она армянка, Александра Григорьевна Вартаньян, жила до войны в Баку, и при одном из переездов у нее украли сумочку со всеми документами.
Эта вполне себе шаблонная легенда была выдумана не на пустом месте: моя бабка была похожа на армянку, и очень часто армяне на ростовском базаре принимали ее за свою, а моя мама училась в одном классе с армянской девочкой по фамилии Вартаньян, на которую ее мать жаловалась соседям, что она не хочет говорить по-армянски, что понятно: была из вполне обрусевшей семьи.
У меня есть это самое удостоверение, мне даже казалось, что я знаю, в каком ящике оно хранится, но вчера перерыл там все и не нашел. В этой самой справке из полиции, с которой бабушка прожила под немецкой оккупацией около года и которая, получается, спасла жизнь ей, ее детям, и я тоже уже тяну свою детскую ручку ей навстречу, хотя до моего рождения ровно десять лет, и прожить их оказалось непросто.
Получив справку, бабка с детьми, покидает гостеприимный дом русских знакомых, и на перекладных добираются до станицы, кажется, Черкасской. Кажется, потому что мой рассказ собран из конструктора, в котором есть детали трех разных очевидцев этой истории, самой бабушки Сары, мамы и дяди Юры, последний даже опубликовал свою версию этой историю в одном из перестроечных журналов, но я реконструирую события, как рапсод, по устной памяти. Там множество разнообразных деталей: например, все вспоминали, что однажды, когда бабушка проходила по рядам базара в Кисловодске, ее громко окликнул знакомый голос: «Сара, что ты здесь делаешь?» Дальше версии расходятся, кто-то утверждает, что этот старый знакомый семьи и был тем, кто посоветовал ей пойти в немецкую полицию и заявить о потери документов. Кто-то утверждал, что это был оставленный специально в тылу разведчик, но это все нюансы.
Еще была история, как у мамы заболел зуб, ей нашли зубного врача, которому можно было доверять, что-то дали в замен гонорара, и снабдили строгим материнским наказом: смотри, ты можешь рассчитывать на один визит, второй – слишком опасен и невозможен. Именно поэтому зуб маме не лечили, для этого надо было положить мышьяк, а вырвали.
В итоге через две примерно недели с тюками вещей, платочком, где были в несколько слоев завернуты подаренные мужем драгоценности, и не менее драгоценными детьми, на перекладных бабушка добирается до отдаленной станицы и снимает комнату в одном доме.
Я помню много разрозненных подробностей: о постоянном голоде на фоне вполне комфортной еды хозяев с хрестоматийными запахами яичницы с шипящим салом, о почему-то не очень хороших отношениях с самой хозяйкой, о впечатлениях от эпизодов войны. Станица была не на центральной магистрали, но и через нее шли войска и разрозненные группы военных. Бабушка мгновенно научилась различать приходящих на временный постой немцев и румын: румыны, войдя в дом, небрежно швыряли свои винтовки или автоматы в угол с криком: «Мамка, яйки давай!» Немцы же никогда не торопились, были осторожны, молча осматривались, внимательно приглядывались к лицам, автоматы из рук не выпускали. При этом один из молодых немцев, пробывший в доме всего пару часов, начал шутить и играть с моим десятилетним дядей Юрой, а уходя, стянул с себя свитер и одел его на дядю.
Критических моментов было несколько. Самый опасный случился в бабушкино отсутствие, она периодически ездила на перекладных на базар ближайшего города, где меняла (куда более выгодно, нежели на сельском базаре) редеющие на глазах драгоценности на еду. И в этот момент в дом постучались двое армян в немецкой форме и попросились на постой. И вот тут подозрительная хозяйка, которой, очевидно, не очень верилось в армянское происхождение своих постояльцев, воскликнула: вот и прекрасно, у нас как раз армяночка одна с детьми живет, смогут, наконец, на родном языке поговорить. Мама, что-то пробормотав, выскочила мимо улыбчивых армян на улицу и побежала за околицу высматривать бабушку. Она была в ужасе, она не знала, что делать.
Через некоторое время появилась бабушка, согнутая под тяжестью мешка с картошкой и еще чем-то. Мама побежала к ней навстречу с криком: мама, мама, там армяне в немецкой форме ждут тебя говорить по-армянски. Бабушка как всегда была невозмутима, обняла дочку, успокоила и вместе пошли к дому. Армяне были во дворе, бабушка положила мешок со снедью на землю, отряхнула руки о подол, поправила рукой волосы, подошла к армянам и будничным, как бы само собой разумеющимся тоном сказала: «Господа, я — еврейка, армянского не знаю. Как и мои дети». «Мадам!» — поклонившись, более молодой армянин поцеловал ей руку и взял с земли мешок с провизией. В дверь они вошли вместе. «Ну как, поговорили?» — встретила их недоверчивая хозяйка, бабушка кивнула головой и пошла с дочкой в свой угол.
То, что ситуация была аховой, стало известно, через пару дней после освобождения станицы Красной армией и разбора архивов полиции и Гестапо, так вот семья моей бабушки была в списке неблагонадежных и приговоренных к расстрелу в случае экстренного отступления. То есть хозяйка дома жаловалась на жильцов, где могла. Но отступление оказалось еще более экстренным, и никого расстрелять просто не успели.
Мой последний комментарий касается причин вполне себе необычного поведения моей бабушки. Моя версия: все дело в комплексе красавицы. Она была настолько уверена в себе, настолько никого не считала выше или лучше, что в любой ситуации вела себя, как право имеющая. Но на самом деле все, могло быть и иначе, и красота здесь совсем не при чем, а просто был такой характер, сильный и уверенный в себе, способный справиться с трудностями, невозможными или проблематичными для других. Но Таньке нравилась версия с красотой. Красота спасла жизнь. Спасительная красота.
Хотя мы вместе были уже достаточно и приближалась защита диплома и окончание учебы, разговоров о женитьбе не было. Танька была слишком осторожной и предусмотрительной, чтобы спрашивать или самой начинать об этом разговор; иногда в шутливой форме я этого касался, но положение были слишком очевидно. Жить было негде и жить было не на что. Я жил в однокомнатной квартире с родителями, где много лет назад папа переделал кухню под комнату, кухню переместил вместе с газовой плитой в ванную, обеденный стол стоял в прихожей, места больше не было.
У Тани была трехкомнатная квартира, в которой жили Зоя Павловна с Александром Михайловичем, если он был не в больнице, тетя Маня, младшая сестра Тани — Наташа. Не разгуляешься. Да и на какие шиши: устраивать студенческий брак, чтобы жить на деньги родителей, а самому подрабатывать разгрузкой вагонов по ночам, не для меня. Единственной перспективой было окончание института и жизнь в съемной комнате (на квартиру бы не хватило) на собственную зарплату, я об этом думал, но время на решение не тикало.
Неожиданно меня подтолкнула Танька. На пятом курсе она записалась на курсы письменных переводчиков с английского, курсы были по вечерам где-то на Петроградской, я пару раз ее провожал до дому, было минут 15 ходьбы. И вот однажды без предупреждения, желая сделать сюрприз, я приехал к зданию курсов, стою в сторонке, жду; вот начали выходить курсанты, я вижу свою Таньку, и тут к ней подходит какой-то молодой человек, что-то говорит, она берет его под руку, и они идут. Остолбенело я смотрю на эту сцену, по инерции делаю несколько шагов за ними, потом останавливаюсь и иду в обратную сторону. Не такой уж я Отелло, чтобы выслеживать неверную женщину или устраивать сцену.
Хотя было очень неприятно, в какой-то мере я ее понимал: женщине надо замуж, если ты не делаешь предложение, его сделает кто-то другой. Она мне позвонила как ни в чем не было тем же вечером, я не был настолько коварным, чтобы изображать неведение, мы с ней обсудили эту ситуацию, и она в определенной мере сподвигла меня на то, чтобы начать говорить о женитьбе.
Об ухажере, появившемся из темноты неопределенности, я ничего не помню, ни как они познакомились, кажется, именно на курсах переводчиков; Танька говорила о нем осторожно, но тепло, в том смысле, что очень деликатный, воспитанный, что очевидно контрастировало с моей агрессивной брутальностью, но что делать, брутальность по большей части побеждает.
Мы решили подать заявление таким образом, чтобы свадьба была уже после окончания учебы, и мы могли сами платить за жилье и прочее. Тут, правда, вмешались слухи о том, что всех возьмут в армию офицерами на год, у меня была военная кафедра, я уже писал прозу и помню, обдумывал идею, что напишу роман об армии, а Таньке куплю щенка, чтобы было за кем ухаживать и кому ее охранять от соблазнов, пока меня не будет. Хотя кому и чему собака мешает.
Разговор с родителями прошел ожидаемо спокойно, родители видели, что мы давно вместе, о своей семье я уже писал, что еврейского в ней не было совершенно ничего, кроме редких рассказов о предках, даже не представляю, чтобы мама мне сказала: а почему бы тебе не поискать еврейскую девушку? Евреек в моем окружении тогда просто не было. Это не означает, что у Тани с мамой не было впоследствии проблем, были, да еще какие, но вызванные, прежде всего, разницей характеров, темпераментов. Танька была сдержанной, холодноватой, спокойной, мама эмоциональной, экспрессивной, нуждалась в постоянной и бурной любви: минное поле для женских отношений.
За год до нашего решения о женитьбе, к нам в Ленинград перебрались мои бабушка и дедушка из Ростова-на-Дону, дедушка сильного болел, последняя стадия рака желудка, они выменяли свою трёхкомнатную квартиру в Ростове на однокомнатную в Веселом поселке, это, если кто не знает, относительно удаленная северная часть Невского района, ветки метро еще не было. Но на эту квартиру бабушка перебралась только после смерти деда, мы с Танькой к ней периодически ездили, она всегда находила нам какое-то поручение, забрать белье из прачечной, сбегать в магазин, хотя и моя мама несколько раз в неделю ездила к ней помогать.
За несколько месяцев до диплома замуж вышла моя бывшая пассия, наша одноклассница и подружка Тани — Наташка Хоменок. Свадьба была в кафе «Ровесник» в нескольких трамвайных остановках от Финляндского вокзала, женихом был моряк тоже на последнем курсе, Юрка, симпатичный парень, потом бывал у нас в гостях. Танька, понятное дело, была свидетельницей со стороны невесты. Но то, что половина гостей на свадьбе была моряками, имело самое непосредственное отношение к тому, что случилось.
Так совпало, что в этот день у меня в институте была военная кафедра, по причине, которая забылась, я не успел пообедать, зато еще заранее купил себя сигару, огромную кубинскую сигару «Ромео и Джульетта» в железном футляре в виде капсулы. И кажется, начал ее раскуривать еще до начала церемонии.
Сели мы тоже удачно, я с Юрой Ивановским и Вовой Пресняковым за одним столиком, подальше от оркестра и на некотором отдалении от большого стола жениха с невестой, свидетелями, родителями; и Танька курсировала между своим и нашим столиком. Мы же, осмотрев стол и найдя на нем только скорбные холодные закуски, непонятно зачем взяли сверхбыстрый темп. И минут за 15-20 всухомятку смогли опустошить бутылки 3, если не 4 водки (под, напоминаю, робкие холодные закуски, на голодный желудок и кубинскую сигару, которой я по неумению пытался затягиваться, чем ситуацию только усугубил).
Вообще-то я стакан держал, то есть за жизнь напивался считанное число раз, а на самом деле только дважды, это был первый, зато какой. Уже через эти самые минут двадцать, я почувствовал, что у меня крутит живот, и со смехом объявил, что иду в туалет, находившийся в глубине вестибюля первого этажа, в то время как банкетный зал был на втором.
Спустился в туалет, ощущая с некоторым недоумением, что меня как-то быстро развозит, сел на горшок, пригорюнился, поморщился от спазмов и подступающей тошноты, и очнулся спустя какое-то время совершенно пьяным, заблеванным и не имеющим сил не то, что встать с горшка, даже пошевелить рукой. Я был в таких огромных клешах с высокими манжетками коричневого цвета, та вот моя рвота настолько наполнила отвороты брюк, что они стали тяжелыми, будто к ногам привязали гири. И вот тогда я узнал особенности моего этого и последующих опьянений, водка ударила не в голову, а в ноги. То есть я без преувеличения не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но голова была чистая как простыня новобрачной, и это отчасти нам помогло.
Не знаю, когда меня обнаружили морячки, друзья жениха, но нашли, привели Таньку, и я стал руководить своей эвакуацией. Усугубляло проблему хроническое отсутствие такси, поймать его здесь, около кафе, в медвежьем углу, было проблематично, поэтому я уговаривал Таньку мотнуться к Финбану, взять такси там и заехать за мной. За мной? Увы, не только. Юрика с Вовкой Пресняковым достало тоже, к моменту эвакуации они были пьяны не намного меньше меня, разве что менее заблеваны. Потому что смягчили удар горячим, которого дождались, в отличие от меня. Но двигаться не могли.
Минусом было то, что Таньке очень не хотелось конца банкета. Она успевала и около меня подежурить, попереживать, выслушивая ценные указания по нашему спасению, и на второй этаж сбегать, чтобы потанцевать и выпить-закусить. Я же был в весьма специфическом состоянии, когда я оставался один (пока ко мне не присоединились Юрик с Вовой), я пальцем пошевелить не мог, но, образно говоря (и не образно тоже) мог решать дифференциальные уравнения.
Однако тут вмешалась милиция. Я еще раньше понял, что нечто происходит по шуму и свисткам. В какой-то момент поднял веки, как Вий, и увидел в дверях туалета, — а он был такой просторный, мраморный, в ложно-классическом стиле, я же сидел в кабинке с открытой дверью, со спущенными штанами, не до этикета, — знакомую серую форму ментов, которые явно имели на меня виды, но не тут-то было. Оказалось, что ментов вызывали после того, как моряки отпиздили оркестр, но когда милиция приехала и попытались навести и порядок, в том числе, возможно, увезти меня с Юриком и Вовой, моряки ремнями с пряжками отпиздили ментов, и никого увезти, конечно, не дали.
Через некоторое время с морской взаимопомощью нас троих передислоцировали в соседнюю парадную, чтобы милиция до нас не добралась. Мы пригорюнившись как модели Родена на кастинге сидели на ступеньках первого этажа; Танька бегала по округе в поиске такси; наконец, такси и таксист, согласившийся вести заблеванных пассажиров, нашлись, и мы всей веселой компанией переместились на квартиру к Таньке на Васильевском. Слава богу, родителей почему-то не было, кажется, они уехали на Удино, дома была только глуховатая тетя Маня, и весь дальнейший спектакль прошел мимо нее.
Танька, которая не могла одна справиться с тремя здоровыми мужиками, вызвонила девушку Вовы Преснякова, которая его благополучно увезла среди ночи, Юрик безмятежно спал, а я, испытывая нечеловеческое отвращение к своей заблеванности, потребовал ванну, по глупости горячую, где меня развезло еще больше; и Таньке пришлось волокать мое голое огромное тело по квартире, слава богу тете Мане не удалось полюбоваться на эту картинку, она-то не сомневалась в девственности своей любимой племянницы.
Но проблемы на этом не кончились. Утром я обнаружил, что потерял свой бумажник с документами и в том числе паспортом, который нужен был как раз сегодня, так как у нас был назначен родственный обмен, меня прописывали к бабушке в Веселый поселок, кажется, за взятку, в любом случае паспорт отсутствовал как вид.
Я оклемался удивительно быстро, опять превратился в респектабельного молодого человека в огромных и чистых коричневых клешах (или клеши были уже другие, или вообще не клеши, а старые, растянутые у колен треники Таньки). Главное, что мы как ни в чем не бывало поехали на место вчерашнего побоища, вчерашнее, надо отдать должное, растаяло как сон, как утренний туман, мгновенно нашли у кого-то из администрации мой бумажник, отблагодарили за предупредительность и уехали.
Вообще эпопея с потерей документов – моя специфическая фича. Где я только не оставлял паспорта и часы, много раз в туалете поезда; я на самом деле чрезвычайно брезгливый, всегда снимал часы, клал их на полочку рядом с предусмотрительно выложенным паспортом, чтобы их не дай бог не замочить; потом тщательно мыл руки как хирург перед операцией, и спокойно уходил, оставив часы с паспортом дожидаться проводника. Это при том, что на чтение у меня была память почти фотографическая. Но не здесь. Как ни странно, ни разу в жизни потеря не была окончательный, все всегда находилось, но сколько раз мне приходилось возвращаться в темноте или на рассвете на вокзал, уже не припомню.
Но и на этом фоне свадьба Наташки Хоменок была особенной. Выдал замуж свою первую любовь, иронизировала Танька. Да уж.
Танька часто жалела, что не пошла поступать в гуманитарный, на английское отделение филфака. Особенно после того, как уже в совсем другой жизни, мы с ней за месяц вдвоем подготовили ее младшую сестру Наташу к поступлению на русское отделение универа. Таня натаскивала ее по английскому, я – по литературе. И Наташка поступила с легкостью, блеск которой добавляло стойкое пролетарское происхождение, что ценилось как джокер. У самой Таньки английский еще в школе был хорош, но она потянула свою нитку за моей иголкой в Политех. Хотя на момент окончания школы мы были в ссоре, ей все равно хотелось быть поближе, хотя в итоге мы учились в разных институтах.
Она была очень близка с многими своими одногруппниками, я об этом еще скажу, ей нравилась студенческая жизнь, но сама специальность и вообще все технические аспекты учебы были чужды. Помню, мы с Юркой Ивановским объясняли ей, чем ротор отличается от статора, и так как понимание давалось ей с трудом, начали подтрунивать над ней: мол, это же твоя специальность, милая, – электрические системы и сети – ты будешь заниматься этим всю жизнь, чем довели до слез.
В отличие от моей студенческой группы, которая вне института встречалась редко, Танькина была очень сплоченной. С ней вместе училось много иностранцев, как это было принято в совке, из Африки, Азии, из европейских соцстран; неформальным лидером был венгр Джордж, самый умный и пытливый, учившийся именно тому, чему хотел. И помогал делать Таньке и ее подружке Лариске все курсовые и лабораторные; уже потом Джордж говорил, что поначалу выбирал, на ком жениться, на Ларисе или Тане, но предпочел Ларису и не прогадал.
Я бывал на их выездах на шашлыки и вообще природу, прекрасно помню один разговор с тем же Джорджем о Катыне, и его удивление, что я знал подробности, в отличие от других. Помню так же разговор с одним палестинцем, который изумил меня своей верой в то, что его Палестина будет когда-нибудь свободна, и что палестинцы занимают одно из первых мест по числу людей с высшим образованием, чему я подтверждения потом не нашел.
На следующий, после поездки на Кавказ год Танина группа (не полностью, кажется) отправилась по студенческому обмену на несколько недель в Чехословакию, что на Таню произвело впечатление: и то, как однозначно чехи, как студенты, так и преподаватели оценивали подавление чешской весны 1968, и как при этом по-человечески были обходительны и по европейски доброжелательны. Это была ее первая поездка за границу, в анкете она указала, что родственников в плену или в лагере у нее не было, и уже не помню, знала или подозревала ли она, что это не так, но идеологический фильтр она прошла легко, во многом потому, что он был формальным.
Так как мы были отчаянные и во многом примитивные западники и старались во всем, в том числе в моде, быть в соответствии со стандартом, я ей дал уже не помню какую сумму денег, чтобы она купила мне модные тогда туфли на платформе. А так как опасались КГБ, вряд ли серьезно занимавшегося студенческими обменами (хотя куратор по идеологии, конечно, был), разработали что-то вроде шпионского шифра. Если она купит все, что хотела, то пришлет мне открытку с фразой: волосы растут хорошо (она подстриглась перед поездкой), что и будет подтверждением.
Конечно, на нее Чехословакия, вполне себе европейская стране даже на фоне социалистического режима произвела впечатление совершенно другой жизни. Они шатались по барам, много говорили в том числе о политике. И Танька вернулась немного другой, более сдержанной, что ли, более уверенной в себе, даже какая-то чуждость на первых порах возникла, и при этом стала курильщицей.
Она и раньше порой закуривала сигаретку в пивном баре или на наших вечеринках, но курила больше для форса и соответствию стандарту, не затягиваясь, а просто набирая дым в рот и потом выпуская его. Как говорил один наш приятель, Алик Арсентьев, пуская добро на говно. А после Чехословакии она стала курить по-настоящему. Да и пить стала больше.
Уже потом, когда последнее стало проблемой, я поговорил с Зоей Павловной, и она никогда ни в чем не упрекавшая меня, сказала: все-таки пить и курить научил ее ты, и это было правдой. Мы просто не придавали этому большого значения, я сам курил очень мало, потому что продолжал много тренироваться в своей секции культуризма, кстати, занятия «атлетической гимнастики» у известного в городе тренера Элеоноры на стадионе Ленина посещала и Танька. Но то, что с меня сошло как с гуся вода, у нее со временем стало проблемой, протянувшейся буквально до вчерашнего дня, когда ослабленные курением легкие подвели в решающий момент.
Помимо ее студенческой группы главным центром оставались наши одноклассники, не весь, конечно, класс, но компания, возникшая еще в школе, Вовка Пресняков и его очередная девушка (их было немного, а точнее две: сначала Оля, потом Наташа), Юрик Ивановский, мы с Танькой, порой Тамара Берсеньева, отец которой подарил приехавшему в СССР президенту Франции Помпиду картину Рериха из своей коллекции, порой Сашка Бардин, самый лучший среди нас, самый добрый, который не давал нам забыть друг друга за десятилетия после школы, ездивший ко многим, интересовавшийся жизнью, соединявший нас спустя несколько прошедших после школы эпох.
Мы чаще всего собирались у Преснякова, вскладчину покупали вино, например, трёхлитровые бутылки болгарской Гамзы, неприхотливую закуску, у Преснякова была по советским меркам большая квартира советского чиновника средней руки, пианино, на котором Вовка азартно играл рок-н-роллы. А если приходили родители, застававшие нашу компанию, то аккомпанировал своему отцу в нескольких песнях, из которых помню американскую песенку, переделанную на российский лад: «Зашел я в чудный кабачок, вино там стоит пятачок».
Частенько ездили вместе на танцы в тот или иной институт, порой пробираясь какими-то закоулками, через окна или черные ходы, потому что охрана старалась пропускать только своих, но в результате все попсовые команды, с друг другом не знакомые или знакомые поверхностно, собирались вместе. Я уже рассказывал где-то смешную историю про нашего одноклассника Валерку Филатова, с которым мы пересеклись на танцах, кажется, в ЛИТМО, где вместе оказалось сразу несколько человек из нашей школы. Да, более того, это был момент, когда играла группа вместе с нашим Вовой Пресняковым и еще одним парнем из 10-четвертого (мы были из 10-шестого), довольно виртуозно игравшего на соло-гитаре. Так вот Валерка произвел впечатление: танцуя с какой-то девушкой, он спросил у нее очень вежливым и вкрадчивым голосом: «Простите, вы случайно не ебетесь?» Характерно, что девушка, не зная, как реагировать, и по морде ему не врезала, даже танцевать не перестала, разве что немного в ужасе отстранилось на расстояние, именуемой в просторечии комсомольским.
Еще на нас производила впечатление одна пара явно более взрослых молодых людей, уже не студентов, но часто попадавшихся нам на глаза на танцах: его не помню совсем, а она была крашенная под седину платиновая блондинка. Мы ее так и звали между собой «седая». Оказавшись с ней в туалете Танька заметила, что она из-за пояса, на котором держались нейлоновые чулки (колготки в то время были недостижимой экзотикой) достала сложенную многократно тряпочку или платочек, и невозмутимо промокнула себя после туалета. Ведь вы помните, никакой туалетной бумаги не было еще в анамнезе.
В Ново-Михайловке все было по-другому. Толпы молодых людей, в том числе хипующих, несколько кафетериев, огромный песчаный пляж. Юрик Ивановский с Жоркой нашли палатку, поставили ее на горе и там жили, никому не платя за ночлег; как устроился Леша Шершаков, я не помню, но у него сразу появилась статная женщина, с которой он часто ходил вместе. Мы с Танькой после многочасового обхода домов в поисках съемного жилья, сняли небольшой домик, какой там домик, будку посередине пляжа для хранения каких-то принадлежностей вроде спасательных кругов и буйков у местного матроса-спасателя. Он был странным, говорил какими-то прибаутками, сказал, что болен, но не заразен, в нашем присутствии выпил целую горсть каких-то таблеток, запив их полным стаканом водки.
Танька выстирала комплект подозрительно серого постельного белья прямо в море, попросив у матроса кусок хозяйственного мыла.
Обедали мы в прибрежном кафетерии, где посетителями была только молодая публика, с кем-то быстро подружились, и нас научили экономить, брать еду на тарелочках, делая вид, что забыл сразу взять и сейчас побежишь к приятелю, в этот момент расплачивающемуся у кассы, а вместо этого, сделав вираж, просто уходил с бесплатной едой. Мы это сделали разок, но стало настолько противно, что кроме неприятного воспоминания о мелком воровстве и родинки в памяти, ничего не осталось.
Почти весь день мы проводили либо на пляже, либо на территории студенческой базы Политеха, где я нашел даже штангу с возможностью для жима лежа. Так как важнейшим развлечением были естественно танцы вечером, была здесь и своя поп-группа «Медный всадник» (в просторечии его звали «медный тазик»), в его ансамбле оказался мой знакомый, с которым я учился еще в восьмом классе школе, кажется, по фамилии Яновский, и вообще многое строилось вокруг музыки.
Помню как-то днем на эстраде, где вечером играла группа, поставили магнитофон и через колонки пустили запись рок-оперы «Христос суперстар», которую мы – всего несколько человек — слушали первый раз, и теперь, даже если издалека доносятся отрывки той или иной арии, например, из проезжающей мимо машины, я вспоминаю испепеляющую южную жару, жесткие деревянные скамейки, на которых мы сидели, и пустую пыльную эстраду, короткие облачка пыли сопровождали любой шаг, со стоящим на стуле магнитофоном.
Танцы были не только на площадке лагеря Политеха, но и в соседних санаториях, везде играли какие-то группы, мы своей компанией посещали их, помню заводного Жорку, который в экстазе крутил свитер над головой (в палатке на горе было прохладно ночью), чуть ли не задевая танцующих рядом. У Жорки с Юриком Ивановским случилась небольшая размолвка из-за одеял, типа, у Ивановского их оказалось больше, но когда Жорка попросил поделиться, Ивановский отказался. Почему, не помню, на сама история и саркастическое удивление Дорофеюка: «ты по детству обделенный» — запомнилось.
Эта история с танцами и свитером, который Жорка крутил над головой, имела продолжение. На следующий день или через день, вечером после танцев, на выходе из студенческой турбазы Политеха, это была такая утоптанная и плохо освещенная площадь, нас ждали. Огромная толпа местных, одного из которых Жорка якобы задел свитером. На нас набросились, причем так, что мы были разрознены, каждый за себя, и отбивались буквально от толпы нападавших. Единственный, кто не попал под раздачу, был Шершаков, он улизнул вместе со своей дамой, нам же досталось крепко. Мне, возможно кастетом, заехали в зубы, и передний зуб сломался, не полностью, отлетела нижняя часть с косым надломом. Спустя вечность мне восстановили эту часть уже в Америке. Ивановский и Жорка в разорванной одежде и с кровоподтеками на физиономии выглядели как актер Урбанский в заключительной сцене фильма «Коммунист». Все могло кончится хуже, но обошлось малым.
Помню на следующее утро мы, понурые и лишь немного хорохорящиеся, сидели за столиком нашего кафе, я пытался пить горячий кофе уголком рта, так как горячее, попадая на сломанный зуб, било током. Толпа была обыкновенной, узнать в ней кого-либо из нападавших вчера ночью было затруднительно.
Вряд ли будет еще повод, поэтому скажу пару слов о нашей компании. Жорка Дорофеюк с Юриком Ивановским помирились, хотя словечко «обделенный» по отношению к Ивановскому запомнилось. Встречались вместе мы не часто, защитили дипломы, пошли на работу, через некоторое время я узнал, что Жорка почему-то устроился в ОБХСС (это после физико-механического отделения Политеха). Я как-то встретил его в метро, хмурого, напряженного, в костюме с галстуком, для меня была эпоха андеграунда, мы кивнули друг другу, и я не удержался и сказал ему, что у него чиновный вид. «Чиновный?» — неодобрительно и даже неприязненно отозвался Жорка и не стал развивать ответ. Потому началась перестройка, все завертелось, и спустя какое-то время я узнал, что Жорку застрелили в парадной, якобы он курировал какие-то поставки водки, не договорился, стал жертвой первоначального накопления капитала. «Жорик», — сказала Танька, когда я ей рассказал об этом, она предпочитала уменьшительно-ласкательные. Мы с ней порой вспоминали эту поездку в Очамчиру-Ново-Михайловку, вино псоу, ракету на подводных крыльях, ранее утро, легкий ночной холодок, мы немного растерянные сидим за столиком кафе, поставленном прямо на песок у края пляжа, и я пытаюсь тянуть горячий кофе уголком рта, чтобы не задеть сломанный зуб.
