То, что собака, особенно служебная – существо двухслойное, двустороннее, владельцам понятно. Для внешнего восприятия – это страшный зверь (так, по крайней мере, кажется хозяевам), а для хозяев – она просто вечный щенок, ласковый, стремительный, страстный и не стесняющийся своей детскости. Всех приходящих в дом Джима облизывала в лицо, прыгая лапами на плечи, но мы не сомневались, что при необходимости она готова проявить свою звериную природу. И ошибались.
Убедиться в этом пришлось случайно. Мы часто ходили гулять на пустырь, что, если идти по Искровскому, начинался за улицей Тельмана, в одной остановке от Крыленко. Мы обычно шли до Тельмана на поводке, а там отпускали Джимку побегать на воле. Пустырь представлял собой довольно обширное пространство из почти не просыхающих от грязи тропинок, одна справа, шла вдоль деревянного забора то ли со стройкой, то ли с каким-то объектом за ним. Это был самый короткий путь до улицы Новоселов, где жил один из будущих авторов нашего «Вестника», философ Костя Иванов, но до этого была еще целая эпоха.
Итак, мы с Таней идем по тропинке вдоль забора, вокруг бегает и радуется жизни наша Джимка, впереди идут какие-то люди, кто-то идет навстречу, что подразумевает, что вы их или они вас пропускают, подавшись на обочину, потому что тропинка узкая, грязи и луж много, Джиму после такой прогулки мы ставили в ванну, чтобы помыть ей лапы и брюхо.
Впереди нас идут две женщины средних лет, еще впереди какой-то паренек, такие вещи обычно не фиксируются, но не в этот раз. Я как раз поднял голову, когда заметил идущих на встречу двоих парней развязного вида и поведения (или это потом мне достроило сознание), поравнявшись с идущим на встречу мальчиком, один из парней, без всякого предупреждения бьет парня кулаком в лицо до крови, он падает с криком. Крик тут же подхватывают женщины перед нами, они что-то кричат парням, называя одного по имени и хрестоматийно угрожая все рассказать его матери; парни, скорее всего подвыпившие, посылают женщину по матери, один даже замахивается на нее, а затем поворачиваются и идут в противоположную сторону, то есть не к нам, а от нас.
У меня в таких случаях срабатывают совершенно автоматические реакции, я кричу: эй, а ну-ка, постой, и ускоряю шаг. Танька безмолвно шагает, с трудом поспевая за мной, и как часто в таких ситуациях, ни словом, ни жестом не призывает меня к осторожности. Я еще скажу об этом ее свойстве, но в данном случае просто фиксирую события. Не знаю, в какой мере на мое решение влияло то, что я уже около года занимался каратэ в одной из школ на Малой Охты, ездил после работы, два раза в неделю, в какой некая надежда на нашего страшного служебного зверя, который не бросит любимого хозяина в трудную минуту, но по большому счету я вел себя так просто по инерции: во мне вскипает дикая ярость, которая не делает меня более эмоциональным, но точно позволяет быстрее принимать решения.
— Эй, постой-ка, — кричу я, переходя почти на бег, справа, как мы помним, забор, слева какие-то кусты, двое парней, ударивших парня в лицо (он, кажется, все еще лежит, не встал, ему помогают женщины), не торопясь идут вперед, а затем резко сворачивают влево, в промежуток между кустами. Но я почти их догнав, сворачиваю за ними. Полянка, лужи, какая-то канава слева, и вместо двух нетрезвых парней передо мной оказывается человек 12-15 (если не больше) юной шпаны, от двадцати до, не знаю, совсем какой-то малышни.
Но парни, за которыми я шел, оборачиваются навстречу и напряженно смотрят на меня. Тут я допустил ошибку. Вместо того, что сразу начать бить или материть, я, несколько опешив от того, что перед мной стая разнокалиберных волчат, начинаю им, типа, читать нотацию, что они расшифровывают как страх и как протест неопасного для них интеллигента, и что-то на своем полублатном мне насмешливо отвечают. И так как я не бью, один из них замахивается и пытается ударить первым.
Тут я допускаю вторую ошибку: вместо того, чтобы бить в ответ руками, я пытаюсь нанести маваши-гери ногой, но так как стою посередине глиняной грязи, нога поскальзывается, и я лечу в грязь. Дальше все по схеме, волчата мал-мала меньше пытаются меня добить. Но больше ошибок я не совершал. Я успеваю встать, и хватает всего несколько ударов, чтобы двое или трое уже лежали на земле, а все остальные отступили назад.
Вот, собственно, и все, кроме одного любопытного вопроса: а что делал наш страшный черный терьер, видя, что его хозяина пытаются побить или убить, как пойдет, никто же не знает? Да, ничего, она бросилась попить из канавы, а потом продолжала нарезать вокруг веселые круги, ничем не выдавая желание проявить свою служебную натуру охранника.
Это имело быстрый вывод, к которому мы пришли с Танькой, обсуждая происшествие: Джиму надо тренировать, зверь не есть изначально активированная часть натуры, она потенциально существует внутри, и если она нужна, ее нужно вызволить сквозь накрученные вокруг нее облака ласк и избыточной любви.
Еще один вопрос, которого я уже касался: о поведении Тани, о поведении ее в такие сложные моменты, а их было немало в нашей жизни, и иногда они были очень опасны по потенциальным последствиям, не знаю, может быть, еще и расскажу потом.
Но во всех этих и будущих случаях Танька вела себя совершенно одинаково, она никогда не пыталась меня остановить или напомнить об осторожности, ни когда я тушил сигареты, зажжённые в вагоне метро каким-нибудь пьяным идиотом, ни когда вмешивался в семейные разборки на улице. Она всегда молчала, предоставляя мне право самому решать, как надо поступить правильно, но если я шел вперед, она всегда шла рядом или за мной. Причем это было настолько естественно, что мы никогда этого не обсуждали, то есть обсуждали происходящее или произошедшее, но она никогда не говорила, мог бы и головой подумать, хочешь вдовой меня оставить? Или, когда появился у нас Алешка: хочешь оставить сына без отца? Ни разу. Мой мужской выбор, я его делал, она с ним соглашалась, не рассуждая. И не осуждая.
И вот сейчас, когда я куда точнее понимаю, кем она для меня была, я начинаю думать, а не провоцировала ли она меня? Не в том смысле, что подталкивала. Она была очень спокойной, миролюбивой, полная противоположность моей агрессивности. «Нежная Таня», сказала как-то наша общая приятельница и одноклассника Наташка Егорова, которая в самом скором времени станет машинисткой в самиздате, в том числе машинисткой самиздатских журналов.
Нежная Таня – конечно, не провокатор. Но вот я сейчас, ощущая как остался в совершенной пустоте, хотя из всех людей не земле нет только одного, но этот один был моей акустикой. Моей аудиторией. Аудиторией цирка, в котором один актер и один зритель. Поэтому я опять задаю себе вопрос: а не был ли я петухом, который распускал хвост, пытаясь подтвердить свои амбиции? Я не знаю. Я предполагаю, что такое возможно. Что я, наверное нуждался в ее отношении ко мне, как к такому мачо, который никогда не отступает. Но делал я это хоть в какой-то мере на публику? Не могу сказать. Возможно. И спросить, посоветоваться не с кем. Ты не прочтешь текст, я тут кое-что накропал? Ты не посмотреть на один фрагмент, я внес новый нюанс, если есть время. Как ты думаешь, милая, я такой придурок в рамках подтверждения несусветных понтов, или просто приступы ярости уничтожали остатки страха и разума? Никто не отвечает. Тихо вокруг. Один. Сколько ни жди.
Уже после переезда на новую квартиру на свадьбе нашего школьного приятеля Вовки Преснякова, она проходила в каком-то ресторане на Невском, мы разговорились с еще двумя нашими школьными знакомыми, правда, не из 10-6, как мы с Таней, Пресняковым и моим другом детства Юриком Ивановским, а из 10-4 – Аликом Арсентьевым и Сашей Степановым со странным прозвищем «Хулиган», хотя это был один из наиболее застенчивых людей, тем более что заикался при волнении, а волновался он очень часто. Внутри шумного застолье мы разговорились о литературе, и тогда было очень просто узнать единомышленников и противников совка – всего несколько имен поэтов Серебряного века, несколько наводящих вопросов, демонстрирующих глубину интересов, и ощущение единства в разрозненном и глухом советском мире возникало мгновенно.
Тем более, у нас была своя квартирка, у первых в нашей компании, даже более обеспеченный Вова Пресняков вынужден был снимать; мы пригласили новых-старых знакомых в гости, и началось интенсивное общение, быстро переросшее в постоянные субботние посиделки с поздними разговорами и застольями, порой завершавшимися ночевками.
Были и перемены в винном предпочтении: мы с Танькой по студенческой привычке предпочитали сухое, а наши приятели приохотили нас к более крепким портвейнам. И все эти «777», «Иверия», («Прихожу я в магазин и глазам не верю я: называлась «Херса», а теперь «Иверия»), «Солнцедар» и «Кавказ» у нас почему-то не зашел, но вообще-то пили, что можно было купить. Вплоть до кубинского рома.
Так как мы все имели за спиной математическое и техническое образование в нашем общении сразу прорезался культурологический и даже просветительский элемент, мы все ощущали недостаток филологического образования, и пытались этот недостаток восполнить: на протяжении лет, то есть буквально до конца 80-х, когда мы переехали на другое квартиру, на двери, ведущей в комнату остались меловые схемы стихотворных размеров и еще какие-то детали нашего само- и взаимо-образования.
Чтобы два раза не вставать, скажу, что у отсутствия филологического образования при множестве минусов был только один плюс: у нас совершенно отсутствовал опыт конформизма, в гуманитарном образовании более влиятельный, а в математике трудно уловимый и легко избегаемый.
Так или иначе наша квартира в Веселом поселке на пересечении Искровского и Крыленко на полтора десятилетия стала таким литературным салоном, хотя и являлась вполне себе медвежьим углом, добраться которого было не так и просто. От ближайших метро на пл. Александра Невского или Ломоносовской надо было ехать на 118-м автобусе, можно было еще добираться до пересечения Искровского с проспектом Коллонтай на трамвае, а затем пересесть на тот же 118-й или 12-й автобус. 118-й был почти всегда переполненный и подчас ходящий парами и иногда тройками, когда только в третий подряд можно было втиснуться, а 12-й ходил очень редко, зато можно было не толкаться. Я спустя пару лет даже сочинил стишок об ожидании автобуса на углу Искровского и Коллантай: «А, не поеду, ну ее в пизду – стовосемнадцатых разбойничую шайку, — дальше были еще какие-то слова, бесповоротно забытые, но завершалось все итоговой фразой: я двенадцатого жду».
Квартирка была маленькая, с низкими потолками, до которых я доставал рукой, разве что кухня была вполне приличной, стоял обеденный стол, пенал, пара шкафчиков. Мы ничего не покупали, так как наши зарплаты были мизерные, с большим трудом хватало на еду (плюс родители помогали, от них, если приезжали в гости, мы уезжали с сумками еды), но иногда просто неделю приходилось питаться хлебом с вареньем (опять же из родительских запасов).
Внизу на скамейке всегда сидели местные бабули, знавшие все про всех и все комментирующие: ишь, вырядилась в синих штанах. Так как телефона не было, звонить приходилось из телефонов-автоматов на углу за две копейки, ничего в памяти из первых недель не осталось, мы были почти ни с кем не знакомы, и обманчиво казались себе невидимыми.
Не помню, конечно, зачем Таньке понадобилось звонить своей маме в тот вечер, но она ушла и чего-то долго ее не было, но я не начал беспокоиться: хотя автоматов с перебитыми стеклами на углу было четыре, иногда и здесь была очередь. Наконец раздался звонок в дверь: наверное, дура, ключи забыла – успел подумать я, и пошел открывать. Стояла соседка с нижнего этажа: «Там это, там вашу Таню побили!» Сердце упало в пятки, лифт был занят, я мигом слетел с нашего восьмого этажа.
Все пространство возле лифта было залито кровью, настолько обильно, будто вылили ведро крови. Я бросился к ней: испуганные глаза были целы, ее успокаивали соседки, «какой-то маньяк зашел за мной в лифт, но я успела выскочить, он меня бил». И что-то про очки, уже не помню, темные или обыкновенные. Ей как-то помогали, уже вызвали скорую, я выскочил из парадного побежал в одну сторону, в другую, обежал вокруг дома; в одной вполне автобиографической книге я пытался уже реконструировать свои ощущения: если бы я нашел нападавшего, он вряд ли бы выжил. Но такие люди хитрые, они продумывают способы отхода, возможно, стоял в соседнем парадном и смотрел сквозь грязное стекло на нашу суету, возможно уже уехал на автобусе: остановка была рядом.
Это был именно маньяк, не насильник, приставать не пытался, шел за ней от телефонов-автоматов, парадная наша была второй от угла, пятнадцать-двадцать шагов. Она слышала шаги, но оборачиваться казалось неудобным, вошла в парадное, нажала на кнопку лифта, второй раз хлопнула дверь, встал за спиной. Тут она обернулась, какой-то мужичонка в очках, очки казались признаком добропорядочности. Подошел лифт, она попыталась его пропустить вперед, тут он ее первый раз ударил, схватил, пытаясь затащить в лифт, но ей на ее счастье удалось вырваться, но не далеко. Она пытался подняться по первому маршу лестницы, чтобы позвонить в квартиру и позвать на помощь, а он хватал ее за капюшон каракулевой шубейки, той самой, что служил нам первым любовным ложем. Тащил обратно, бил ногами в лицо, куда попадает. Молча, сопя, бил безостановочно, но она была сильной, молодой, несколько раз успевала встать и броситься к спасению на первом этаже, хотя он был сильнее. Крик прорезался не сразу, сначала от ужаса горло перехватило, но потом вдруг закричала, и далеко не сразу, возможно, на крик, возможно просто так повезло: хлопнула дверь на этаже втором-третьем, он ударил последний раз, и – как ей показалось – не торопясь вышел из парадной.
Как ни странно – сотрясения мозга не было, на лице не осталось шрамов, но сломался зубной мост, все лицо и тело было в синяках: как ни странно помогла именно толстая шуба, смягчая, демпфируя удары, только лицо было голым. Вместе с ненавистью я испытывал приступ жалости и стыда, она мне доверяла, она была под моей защитой, а я не защитил, ничего не смог.
Я двадцать раз спрашивал: приставать пытался, раздевать пытался – нет, просто бил. Мне было бы понятнее, если бы тут был насильник, извращенец, пытавшийся изнасиловать. Нет, другая специализация – бить, убивать беспомощную женщину. Мне потом несколько недель снилось, что я его догнал, сновидения дорисовывали лицо, запомнить которое не удавалось, как и сделать с ним – тоже. Мои удары во сне были какие-то плавные, ватные, будто в воде или в замедленной видеосъемке, никакой конкретики и удовлетворения.
Зубной мост починили, синяки зажили, ее психика была какой-то лабильной, правильной, или это только казалось, она быстро восстановилась, и рассказывала обо всем все спокойней и спокойней, но новых деталей почти не появлялось. Понятно, больше одна Танька вечерами к телефонам-автоматам не ходила, но ведь и это не решение проблемы, быть постоянным сопровождающим хорошо дни, недели, но ведь потом все забывается и затягивается пленкой самоуспокоения.
И тогда решили купить собаку. Такую, которая способна защитить и отпугнуть, которая всегда с тобой, одел ошейник, прицепил поводок и охранник с тобой. Я не помню, как мы остановились на породе черный терьер. Возможно, кто-то подсказал, возможно, я инстинктивно выбирал собаку, похожую внешне на меня: я был тоже – черный, волосатый, бородатый. Но помню день – 30 апреля, имя заводчика – Татьяна Баева (однофамилица одной из вышедших на Красную площадь в 1968, мы все это уже знали) и место: дом заводчика располагался на углу Фонтанки и Гороховой, один из домов на полукруглой площади, если помните этот район.
Девочку, сучку выбрали потому, что я читал, что сучки реже сбегают, становятся беспокойными только во время течки, а мальчика только спусти с поводка и ищи-свищи. Щенок был крохотный, беззащитный, трогательный; мы получили все рекомендации, потом с заводчиком подружились, звонили с любыми вопросами. Собака была очень породистой, имя надо было выбрать на букву А, я сразу сказал Арета (в честь Франклин, конечно), но так было по документам в родословной, мы же звали ее Джимма, Джимми (в честь Хендрикса, естественно). Хотя ровно как с проигрывателем и магнитофоном, которые не дали купить Таньке «волшебный плащик», эти покупки символизировали завершение эпохи. Да, пару раз в год мы танцевали под музыку, на Новый год или на Танин день рождения, но разговаривать было уже интересней, чем тупо сидеть у колонок.
Тоже самое с именами нашей Джиммы, Джимуши, как называла ее Танька, любившая уменьшительно-ласкательные, или Джимушкарий, как называл ее Алик Арсентьев. Но в первое время это был такой шерстяной комочек, всего боявшийся, а когда на следующий день, 1 мая (мы так получалось, отмечали все советские праздники, не в честь солидарности трудящихся, а потому что это были выходные), к нам набилась туча народа, и наша маленькая Джимма залезла под ванну, спасаясь от шума и грохота.
Росла наша Джимка быстро, уже в полгода не один нормальный человек не решался к ней подходить, потому что это по виду был большой страшный зверь, а на самом деле – ласковое, как кошка, существо. Танька считала, что это я виноват, что она такая ласковая ко всем, и полушутя говорила: дай мне приютить тигра или крокодила, они тоже превратятся в ласковых котят.
Из подготовки к свадьбе помню только, что мы ездили отоваривать то ли талоны, но ли какое-то приглашение в магазин «Юбилей» на Средней Охте, и наш спор с Танькой, я уговаривал ее похудеть к свадьбе до 55 килограмм, ей удалось достичь только 58. Боже, сколько я попортил ей крови третированием ее лишнего веса, преследуя идеал, которому она совсем не должна была соответствовать. Ну что делать – тиран, или как больше нравилось Таньке – сатрап. А за всем этим — попытка избавиться от собственных комплексов за счет других.
Сама свадьба была вполне формульным и не отличимым от многих мероприятием с бесцветными тенями воспоминаний о деликатесах на столе и неловких пожеланиях и тостах от гостей родителей с их предсказуемым юмором ученых-технарей с попыткой использовать технические термины как метафоры. Типа, брак – это асимптота с недостижимым пределом. Свадьба была на квартире Тани на Васильевском, приехало много родственников из Москвы и не только, в результате накануне мы спали почти вповалку на нашей квартире на Новочеркасском, я, кажется, толком не заснул от стоящего вокруг храпа.
Да, остался альбом торжественных и столь же формальных фотографий о самой церемонии, сквозь которые можно только усилием пробраться к чему-то реальному, что за фотографиями располагалось, если недюжинным напряжением смыть макияж торжественности. Хотя Танька эти фотографии любила, даже взяла вместе с альбомом наших школьных фотографий в Америку (поэтому и вы на них можете посмотреть). И, очевидно, с легкостью восстанавливала потерянную реальность или была довольна формальным совершенством изображений.
Но возможно я несправедлив и просто не терплю любое проявление торжественности и формальности, как ширмы, мешающей все и вся выводить на чистую воду, что и есть в общем и целом моя специальность. Или только полагаю, что вывожу на чистую воду, а на самом деле из одной упаковки перегружаю в другую, что порой другим кажется переливанием из пустого в порожнее.
В любом случае реально запомнил я только один характерный эпизод, когда в самом конце шумного застолья нас отправили на такси на нашу будущую квартиру на Искровском, предварительно забив багажник разнокалиберными сумками и пакетами с баночками салатов и множеством бутылок сухого вина. Так вот, когда выгружали все это уже на Искровском, перед нашим парадным, водитель такси, очевидно, полагая, что новобрачные слепы и пьяны от счастья и вина, вроде как незаметно сунул себе одну из бутылок под куртку. Я это, конечно, видел, Таня нет, и я мгновение колебался, вывести мелкого вора на чистую воду или не портить Тане впечатление скандалом. И выбрал последнее, чтобы не омрачать ей день, хотя для меня это совершенно не характерно, я иду на скандал с легкостью и облегчением выхода из парилки. Но тут уступил тому согласию на приличия, каким многие просто камуфлируют собственное малодушие. Посмотрел во все глаза на шофера, покачал головой, показывая ему, что все видел, и молча отдал деньги за проезд.
Не помню ничего, даже был ли у нас первый законный секс после семи лет знакомства, может, да, может – нет, скорее первое – опять же как дань традициям, для меня значащих несомненно меньше, чем для женского восприятия моей жены. В любом случае на следующее утро мы уезжали в свадебное путешествие по Балтийскому морю до Риги на пароходе «Балтика» (первое название «Молотов», то был одним из двух кораблей, построенных на голландских верфях еще до войны. Второй, понятное дело, носил имя «Сталин», но почему-то именно на «Молотове» в Нью-Йорк ездил Хрущев, ну а потом его приспособили для круизных рейсов по Балтике).
Не помню, сколько дней – два или три – мы добирались до Риги, но осталось какое-то совершенно незамутненное и легкое ощущение того, что поспешно именуют счастьем. Это был вполне западного покроя комфорт, невиданные ранее игровые автоматы и множество западной же музыкой, под которую мы танцевали. Танька хорошо танцевала, лучше нее только Олька, жена Саши Бардина, просто ее координация и владением телом было выше, чем у меня, а Танькины ошибки я ощущал. А ведь главный синоним таланта и есть координация, правда?
Вот попробуйте вместе со мной описать непритязательный наряд ситуации на этом пароходике, которому я уже попытался примерить на вырост словцо «счастье»: как это сделать, как упаковать в общем и целом тривиальные вещи: свой возраст, свое еще только рокочущее где-то за горизонтом будущее, надежды на него и то, что вроде можно пощупать, а вот назвать нет. Ни гирлянды эпитетов, ни уподобления вряд ли помогут: можно сравнить то, что именуют счастьем, с отсутствием страха или тревоги, но мало ли что свободно от них, как и от груза времени – еще один вид того, что пугает.
В Риге мы остановились у двоюродного брата моего отца, дяди Соли, который, будучи старше, дружил с папой в детстве и даже подарил ему пистолет, маленький такой, дамский, из которого мой папа чуть не застрелил свою сестру, дырку от пули показывали потом много лет, пока она не исчезла за слоями штукатурки. Теперь дядя Соля был видный чиновник от медицины, глава крупнейшей, если не путаю, больницы для начальства в ранге министра. Жил в одном доме с Раймондом Паулсом и еще какие-то звездами. Его дети – младший Володя и старший Зорик, последний имел отношение к нашему с Танькой знакомству. Зорик был продвинутый математик, впоследствии со степенями и женой, дочкой вроде как местного академика (после перестройки он стал директором Рижского рынка: конвергенция). Так вот Зорик был таким обязательным примером для моего отца, бывая у брата Соли в Риге, папа со сдержанным, но нравоучительным пафосом рассказывал, как еще школьник Зорик, посидев немного за общим столом, извинялся и со словами, что ему надо заниматься, шел к себе в комнату. Целеустремленность, по мнению папы. Скорее же, ему было просто скучно.
В самом начале 1967 он приехал уже аспирантом в Ленинград, и рассказал, что у нас в городе открылась математическая школа номер 30, которая уже имеет большой авторитет и где учиться очень полезно. Попутно он попытался проверить мои математические знания, спросив, чему равен модуль от минус а, но так как я слова модуль еще не слышал, то испытания на этом кончились. Но не приехал бы Зорик в 67-м в Ленинград, мы с Танькой вряд ли бы встретились, потому что мои родители были мало инициативные люди и никаких школ для меня не искали. Они даже в начальную школу меня послали, наверное, самую плохую на свете, где учились ребята из деревни Яблоновка, что на конце автобусного маршрута номер 5. Зато школа была в нашем дворе, а вот до школы, кажется, 57 специализированной, английской, надо было ехать две остановки на трамвае или троллейбусе, что для моих родителей было проблемой. Не потому, что они были плохие родители, а просто мама была замотанным участковым врачом, папа работал в секретном научном институте-ящике, времени на сына реально было мало.
В Риге было приятно, жена дяди Соли, всегда стелила свежую скатерть на стол, даже если это было просто чаепитие, никакой заносчивости номенклатуры я не замечал, но уже потом, чуть ли не в Америке я узнал, что у дяди Соли была очень плохая репутация жесткого чиновника-номенклатурщика, умелого организатора, способного шагать по головам.
Помимо гуляний по Риге, этому эрзацу Запада в совке, или Юрмале, где у семьи дяди Соли была дача, у нас, как меломанов-западников, помешанных на западном роке, была важная цель. На деньги, подаренные нам на свадьбу, мы собирались купить проигрыватель «Akords» с колонками и стерео-магнитофон «Юпитер», считавшимися одними из лучших в стране. Однако перед тем, как зайти в нужный радиомагазин, он располагался тоже в Юрмале, Танька затащила меня в какой-то магазин одежды, и тут же начала что-то мерить. Ей приглянулся один плащик с погончиками, как тогда была модно, приталенный, хорошо сидящий на ее фигурке. Она вертелась перед зеркалом, вопросительно на меня посматривая. Я еще раз пересчитал деньги, если покупать плащ, на проигрывать с магнитофоном, а их можно было купить только в Латвии, не хватало, а ей сказал об этом. Она кивнула головой, последний раз посмотрела на себя в зеркале и тихо, без упрека прошептала: «Волшебный плащик!».
Вот это и была моя девочка, мой дружок, моя подружка: без претензий, уговоров, без выламывания рук, без сцен, так, походя сказать о своем разочаровании, которое, конечно, ранило мне то, что называют, сердцем, но я только обнял ее и повел в радиомагазин.
Я потом купил ей множество одежды, я возил ей буквально чемоданы из Финляндии, когда был там в докторантуре, я не говорю про Америку, где это вообще ничего не стоит, но ведь желания, как люди, имеют возраст. То, что дает импульс восторга в двадцать два, как было нам с Танькой в марте 1975, уже мало что значит потом, когда все желания удовлетворены или потухли. Но мне сегодня также больно, как было тогда, перед ее отражением в зеркале в этом плащике с погонами, и тихим, покорным прощанием с мечтой: «волшебный плащик».
Нет, она умела и упрекать, и ссориться, еще бы, попробуйте пожить с таким вепрем с вежливыми интеллигентными манерами и умной речью, где устный вариант практически не отличается от письменного, и при этом у него внутри ворочается всегда готовая на выход ярость несогласия со всем по сути дела. Попробуйте быть лапочкой 24/7?
Но самое главное в ней и была эта нота не упрекающего приятия меня и нашей жизни, какой бы бедной, нищей или опасней она ни была, а она большую часть была нищей и опасной. И ни одного упрека. Моя девочка, мой маленький дружок, где ты теперь, где?
До свадьбы, назначенной на 12 марта, должно было произойти два события – защита нами дипломов и устройство на работу. Событий оказалось три.
Танька защитилась раньше меня, в конце января, если не путаю, я в начале февраля. Все прошло настолько в рамках ожидаемого, что вообще не осталось в памяти. А вот с работой возникли проблемы. Несмотря на то, что мой диплом был близок к красному, я часто получал повышенную стипендию, меня оставили без распределения. Из-за моего еврейства меня не захотели распределить ни в один из многочисленных научных институтов, куда легко получали распределение учившиеся хуже меня. Но меня это не задело: дополнительно к моему яростному антисоветскому отрицанию попытка советского общество затолкать меня в нишу лишенца по национальному признаку, как изогнутую монету в прорезь телефона-автомата, не ранило совершенно. По сравнению с моим ощущением глобальной несправедливости, присущей советской власти, национальные выверты меня, совершенно русского по культуре и самоощущению, не волновали. Я получил свободное распределение, что имело положительные коннотации: я не собирался эмигрировать, но то, что у меня не будет груза секретности от первого отдела, не то, что грело, но не портило настроение.
Устроиться же туда, куда другие бы не пошли, в довольно бессмысленный Центр научно-технической информации, размещавшийся в Инженером замке на Садовой, мне помог мой дядя, с говорящей фамилией Юрий Рихтер, который был писателем-юмористом и давно работал редактором в «Фитиле» у Михалкова-старшего. У него остались знакомые по самодеятельности в институте и сразу после распределения на какой-то завод в Сестрорецке: в юморе и сатире профессионально мало кто остался, но советскую карьеру некоторые сделали. В частности один из близких друзей Востриков стал, если не путаю, первым секретарем райкома в Кронштадте, но и его уровня влияния хватило только на бессмысленный ЦНТИ с мизерной зарплатой и отсутствием перспектив, если бы у меня было желание делать карьеру в науке или возле. Но таких идей у меня не было, я уже ощущал себя писателем, автором нескольких рассказов и даже романа в проекте.
Неожиданным бонусом оказалось то, что меня и Таньку распределили в разные, конечно, конторы, но расположенные в одном и том же Инженерном замке на позиции программистов, разве что на разных этажах, но здесь нет пространства для размышления, все было ожидаемо и банально. Мы уже начали расспрашивать знакомых, как и где надо искать съемную комнату, главная толчка была на Сенной площади; как вдруг умерла бабушка.
Я о ней еще расскажу, по разным обстоятельствам некоторые аспекты ее биографии были и остаются важными до сих пор, но все началось буквально через неделю после моей защиты диплома, бабушке стало плохо и ее поместили в больницу недалеко от Елизаровской. У меня когда-то была теория о том, что человек в большом городе вращается, строит орбиты вокруг всего нескольких опорных точек; город огромный, а события его жизни концентрируется вокруг непонятно кем или чем намеченных кругов с точкой прокола на карте посередине. Эта Елизаровская, возникшая как метро, до которого я ездил, навещая бабушку, было для меня совершенно новым местом, но, как оказалось, с потенцией повторения.
Я помню бабушку накануне операции, понятно, что она была вполне бодра, вполне оптимистична, это вообще бабья черта: переносить испытания с легкостью, далеко не всегда дающейся мужикам. И при этом она немного, совсем чуть-чуть, но заговаривалась. Понятно, ей хотелось похвастаться внуком перед соседками по палате, я на самом деле был любимым и первым внуком, которого она в меру сил нянчила, растила, когда меня отправляли к ней с дедом на один-другой летний месяц. Но тут, пытаясь сказать обо мне какие-то банальные похвалы, она неожиданно уезжала в область совершенной фантазии, я со смехом ее корректировал, но никак не мог взять в толк, откуда в ее рассказах такой толстый налет фантазии? Уже потом врачи сказали, что у нее в мозгу было тесно от метастаз, как косточек в перезревшем арбузе, и то, что она не всегда оставалась в русле бедной для нее канвы реальности, это было то малое, на что соглашался боровшийся до конца организм.
Но я не подозревал (да и никто из близких ничего не говорил) о ее безнадежном состоянии, шла речь об удалении какой-то опухоли, мало ли кому и когда удаляли опухоли, она порой жаловалась на боли, но так получилось, что саму операцию она уже не пережила. Были несколько дней в коме, она лежала с изменившимся и измученным лицом в ореоле большого числа трубок и прибора для вентиляции легких, с каким-то ужасным хрипом дышала, и это было страшно.
Но в первую ночь после операции, ворочаясь в своей постели и прокручивая больничные картинки, я совершенно случайно и одновременно естественно подумал, что если бабушка умрет, то нам не надо будет искать комнату-квартиру, квартира у нас появится сама собой. Мне была так отвратительна и позорна эта мысль, потому что бабушка была очень близкий и родной мне человек, здесь я вряд ли буду об этом писать, но я уже писал об этом раньше, что строить планы на ее смерти было ужасно. Однако эти мысли уже прописались в моем представлении о будущем, и я помню их, как один из самых позорных моментов жизни.
Бабушка умерла на третий день после операции. Врачи говорили, что она была безнадежна, переполнена метастазами, как она вообще что-то соображала и говорила, было непонятно, плюс к тому лишний вес и больное сердце, не выдержавшее испытаний железом (потом, когда Витька Кривулин напишет, что хотел бы умереть
смертью свободной, да не коснется дыханья металл и рука человека», я вспомнил смерть бабушки, измученной металлом в руке человека, и это был приговор и предвестие).
Главка двенадцатая «Спасительная красота»
Мой рассказ о жене Тане, и какое, казалось бы, отношение к ней имеет моя бабушка, которую она видел пару раз в жизни и в квартире которой поселилась после ее смерти. Но в том-то и дело, что с моей бабушкой была связана семейная мифология и вообще эталонный образ женщины, на Таньку, без сомнения влияющий, тем более, мало кого в нашей семьи поминали так часто.
Бабушка Сара была красавица, не просто красавица, а по анекдоту: красавица-красавица. Я этого уже сам не помнил, я помню ее только старой, но сохранился ряд фотографий (они у меня где-то есть, но нашел я только одну, понятно, на ней моя бабка крайняя справа, рядом с дедом). Точеное горделивое личико и худенькая фигура с прямой спиной. Ее брак с дедушкой считался мезальянсом, не знаю, как социально градуировались их семьи, думаю, одинаково; но бабушка Сара кончила гимназию с золотой медалью и больше нигде не училась и не работала: занималась только детьми и домом, хотя у нее всегда была дом-работница, порой кухарка и даже портниха, портниха приезжала на месяц и обшивала бабушку и маму, если она была под рукой. И это при советской власти. Дедушка Матвей, работавший на двух работах и всегда готовый подзаработать еще, скорее всего, просто панически боялся ее потерять, не знаю, был ли он ревнив, но своей внешностью и поведением принцессы, не сомневающейся в своих правах, она, конечно, магнетически привлекала мужское внимание. Я уже говорил, что уже в семье бабушки с дедушкой ничего еврейского не было, разве что соседи, а какие они еще могли быть в Ростове, да оставшийся в анамнезе идиш, на котором они говорили раз в год по обещанию, как на тайном шпионском языке, непонятном детям и окружающим. Но подружки по гимназии и после были русские, в синагогу не ходили по причина атеизма и моды, короче все понятно.
Мой рассказ, ставший основой семейной мифологии и историографии, имеет отношение к войне, на которую дед ушел солдатом, а дослужился до капитана артиллерии, а бабушка почти сразу после начала войны уехала вместе с двумя детьми, моей мамой и ее младшим братом, моим дядей Юрой, из Ростова в Кисловодск к своим родителям. Почему-то считалось, что немцы до Северного Кавказа не дойдут. Так получилось, что туда приехали еще несколько семей родственников, и они все вместе, так вышло, дождались немцев. Не то, что они сознательно не уехали, моего прадедушку, когда немцы стали приближаться, прабабка каждое утро гнала на вокзал для получения эвакуационного удостоверения, без которого уехать было сложно, если вообще возможно; и он каждый раз понурый возвращался ни с чем: выстаивал очередь, но удостоверения так и не получил. Идеи взятки не было. Но было много наивности. Конечно, обсуждалось приближение немцев, но об их уничтожении евреев известно было мало, или этому не хотели верить, ссылаясь на высокую немецкую культуру и прочее.
Короче, дождались прихода немцев и приказа всем евреям явиться с вещами к утру следующего дня с тривиальными угрозами, что за укрывательство евреев грозил расстрел, о чем вещал каждый телеграфный столб. В этот момент, собственно говоря, и начинается мой рассказ.
Вечером накануне вся семья, человек двенадцать, сидели и размышляли, что делать дальше, и моя бабушка, выслушав все прекраснодушные доводы, со словами: «Мне Мотя не простит, если я не попробую спасти детей», собрала вещи, и под упреки родителей: типа, ты нас всех подводишь, что мы скажем, если соседи вспомнят, что и ты была все эти дни. И ушла просто в ночь. Ситуация представима: родители, дядя, тети, двоюродные сестра и братья остаются, а ты уходишь одна с пятнадцатилетней дочерью и десятилетним сыном.
Не знаю, был ли у моей бабки план, но они за ночь дошли до дома знакомых на окраине Кисловодска, семьи русских знакомых, и остановились у них. Я точно не помню, сколько они прожили в этом доме, думаю, пару недель, без документов, без какого-либо понимания, что делать раньше. Мама мне рассказывала, что однажды, потянувшись за книжкой на полке, она увидела паспорт дочери хозяев, по возрасту и внешности немного похожей на нее, и у мамы возникло спазматическое желание схватить этот паспорт и убежать. Понятно, что это было мимолетное видение, но про немцев все уже было понятно, звуки расстрелов несколько дней долетали даже до окраины Кисловодска, но на всякий случай скажу, что ни разу ни словом, ни намеком знакомые моей бабушки не дали ей понять, что они подвергают опасности не только свою, но их жизни.
Бабушка искала пути выхода, все они были неочевидные и опасные: были люди, которые за вознаграждение обещали отвести к партизанам, которые якобы способны перевести через линию фронта к своим. Но другие при этом шептали, что ни к каким партизанам они не приводят, а убивают в лесу, забирая драгоценности оставшиеся вещи. И тогда моя бабушка (хотя какая эта бабушка, яркая тридцатипятилетняя женщина, на которую оглядывались на улице) решилась на шаг, вполне неординарный. Наверное, посоветовавшись с кем-то, она нарядилась, пошла в немецкую полицию, где заявила, что она армянка, Александра Григорьевна Вартаньян, жила до войны в Баку, и при одном из переездов у нее украли сумочку со всеми документами.
Эта вполне себе шаблонная легенда была выдумана не на пустом месте: моя бабка была похожа на армянку, и очень часто армяне на ростовском базаре принимали ее за свою, а моя мама училась в одном классе с армянской девочкой по фамилии Вартаньян, на которую ее мать жаловалась соседям, что она не хочет говорить по-армянски, что понятно: была из вполне обрусевшей семьи.
У меня есть это самое удостоверение, мне даже казалось, что я знаю, в каком ящике оно хранится, но вчера перерыл там все и не нашел. В этой самой справке из полиции, с которой бабушка прожила под немецкой оккупацией около года и которая, получается, спасла жизнь ей, ее детям, и я тоже уже тяну свою детскую ручку ей навстречу, хотя до моего рождения ровно десять лет, и прожить их оказалось непросто.
Получив справку, бабка с детьми, покидает гостеприимный дом русских знакомых, и на перекладных добираются до станицы, кажется, Черкасской. Кажется, потому что мой рассказ собран из конструктора, в котором есть детали трех разных очевидцев этой истории, самой бабушки Сары, мамы и дяди Юры, последний даже опубликовал свою версию этой историю в одном из перестроечных журналов, но я реконструирую события, как рапсод, по устной памяти. Там множество разнообразных деталей: например, все вспоминали, что однажды, когда бабушка проходила по рядам базара в Кисловодске, ее громко окликнул знакомый голос: «Сара, что ты здесь делаешь?» Дальше версии расходятся, кто-то утверждает, что этот старый знакомый семьи и был тем, кто посоветовал ей пойти в немецкую полицию и заявить о потери документов. Кто-то утверждал, что это был оставленный специально в тылу разведчик, но это все нюансы.
Еще была история, как у мамы заболел зуб, ей нашли зубного врача, которому можно было доверять, что-то дали в замен гонорара, и снабдили строгим материнским наказом: смотри, ты можешь рассчитывать на один визит, второй – слишком опасен и невозможен. Именно поэтому зуб маме не лечили, для этого надо было положить мышьяк, а вырвали.
В итоге через две примерно недели с тюками вещей, платочком, где были в несколько слоев завернуты подаренные мужем драгоценности, и не менее драгоценными детьми, на перекладных бабушка добирается до отдаленной станицы и снимает комнату в одном доме.
Я помню много разрозненных подробностей: о постоянном голоде на фоне вполне комфортной еды хозяев с хрестоматийными запахами яичницы с шипящим салом, о почему-то не очень хороших отношениях с самой хозяйкой, о впечатлениях от эпизодов войны. Станица была не на центральной магистрали, но и через нее шли войска и разрозненные группы военных. Бабушка мгновенно научилась различать приходящих на временный постой немцев и румын: румыны, войдя в дом, небрежно швыряли свои винтовки или автоматы в угол с криком: «Мамка, яйки давай!» Немцы же никогда не торопились, были осторожны, молча осматривались, внимательно приглядывались к лицам, автоматы из рук не выпускали. При этом один из молодых немцев, пробывший в доме всего пару часов, начал шутить и играть с моим десятилетним дядей Юрой, а уходя, стянул с себя свитер и одел его на дядю.
Критических моментов было несколько. Самый опасный случился в бабушкино отсутствие, она периодически ездила на перекладных на базар ближайшего города, где меняла (куда более выгодно, нежели на сельском базаре) редеющие на глазах драгоценности на еду. И в этот момент в дом постучались двое армян в немецкой форме и попросились на постой. И вот тут подозрительная хозяйка, которой, очевидно, не очень верилось в армянское происхождение своих постояльцев, воскликнула: вот и прекрасно, у нас как раз армяночка одна с детьми живет, смогут, наконец, на родном языке поговорить. Мама, что-то пробормотав, выскочила мимо улыбчивых армян на улицу и побежала за околицу высматривать бабушку. Она была в ужасе, она не знала, что делать.
Через некоторое время появилась бабушка, согнутая под тяжестью мешка с картошкой и еще чем-то. Мама побежала к ней навстречу с криком: мама, мама, там армяне в немецкой форме ждут тебя говорить по-армянски. Бабушка как всегда была невозмутима, обняла дочку, успокоила и вместе пошли к дому. Армяне были во дворе, бабушка положила мешок со снедью на землю, отряхнула руки о подол, поправила рукой волосы, подошла к армянам и будничным, как бы само собой разумеющимся тоном сказала: «Господа, я — еврейка, армянского не знаю. Как и мои дети». «Мадам!» — поклонившись, более молодой армянин поцеловал ей руку и взял с земли мешок с провизией. В дверь они вошли вместе. «Ну как, поговорили?» — встретила их недоверчивая хозяйка, бабушка кивнула головой и пошла с дочкой в свой угол.
То, что ситуация была аховой, стало известно, через пару дней после освобождения станицы Красной армией и разбора архивов полиции и Гестапо, так вот семья моей бабушки была в списке неблагонадежных и приговоренных к расстрелу в случае экстренного отступления. То есть хозяйка дома жаловалась на жильцов, где могла. Но отступление оказалось еще более экстренным, и никого расстрелять просто не успели.
Мой последний комментарий касается причин вполне себе необычного поведения моей бабушки. Моя версия: все дело в комплексе красавицы. Она была настолько уверена в себе, настолько никого не считала выше или лучше, что в любой ситуации вела себя, как право имеющая. Но на самом деле все, могло быть и иначе, и красота здесь совсем не при чем, а просто был такой характер, сильный и уверенный в себе, способный справиться с трудностями, невозможными или проблематичными для других. Но Таньке нравилась версия с красотой. Красота спасла жизнь. Спасительная красота.
Хотя мы вместе были уже достаточно и приближалась защита диплома и окончание учебы, разговоров о женитьбе не было. Танька была слишком осторожной и предусмотрительной, чтобы спрашивать или самой начинать об этом разговор; иногда в шутливой форме я этого касался, но положение были слишком очевидно. Жить было негде и жить было не на что. Я жил в однокомнатной квартире с родителями, где много лет назад папа переделал кухню под комнату, кухню переместил вместе с газовой плитой в ванную, обеденный стол стоял в прихожей, места больше не было.
У Тани была трехкомнатная квартира, в которой жили Зоя Павловна с Александром Михайловичем, если он был не в больнице, тетя Маня, младшая сестра Тани — Наташа. Не разгуляешься. Да и на какие шиши: устраивать студенческий брак, чтобы жить на деньги родителей, а самому подрабатывать разгрузкой вагонов по ночам, не для меня. Единственной перспективой было окончание института и жизнь в съемной комнате (на квартиру бы не хватило) на собственную зарплату, я об этом думал, но время на решение не тикало.
Неожиданно меня подтолкнула Танька. На пятом курсе она записалась на курсы письменных переводчиков с английского, курсы были по вечерам где-то на Петроградской, я пару раз ее провожал до дому, было минут 15 ходьбы. И вот однажды без предупреждения, желая сделать сюрприз, я приехал к зданию курсов, стою в сторонке, жду; вот начали выходить курсанты, я вижу свою Таньку, и тут к ней подходит какой-то молодой человек, что-то говорит, она берет его под руку, и они идут. Остолбенело я смотрю на эту сцену, по инерции делаю несколько шагов за ними, потом останавливаюсь и иду в обратную сторону. Не такой уж я Отелло, чтобы выслеживать неверную женщину или устраивать сцену.
Хотя было очень неприятно, в какой-то мере я ее понимал: женщине надо замуж, если ты не делаешь предложение, его сделает кто-то другой. Она мне позвонила как ни в чем не было тем же вечером, я не был настолько коварным, чтобы изображать неведение, мы с ней обсудили эту ситуацию, и она в определенной мере сподвигла меня на то, чтобы начать говорить о женитьбе.
Об ухажере, появившемся из темноты неопределенности, я ничего не помню, ни как они познакомились, кажется, именно на курсах переводчиков; Танька говорила о нем осторожно, но тепло, в том смысле, что очень деликатный, воспитанный, что очевидно контрастировало с моей агрессивной брутальностью, но что делать, брутальность по большей части побеждает.
Мы решили подать заявление таким образом, чтобы свадьба была уже после окончания учебы, и мы могли сами платить за жилье и прочее. Тут, правда, вмешались слухи о том, что всех возьмут в армию офицерами на год, у меня была военная кафедра, я уже писал прозу и помню, обдумывал идею, что напишу роман об армии, а Таньке куплю щенка, чтобы было за кем ухаживать и кому ее охранять от соблазнов, пока меня не будет. Хотя кому и чему собака мешает.
Разговор с родителями прошел ожидаемо спокойно, родители видели, что мы давно вместе, о своей семье я уже писал, что еврейского в ней не было совершенно ничего, кроме редких рассказов о предках, даже не представляю, чтобы мама мне сказала: а почему бы тебе не поискать еврейскую девушку? Евреек в моем окружении тогда просто не было. Это не означает, что у Тани с мамой не было впоследствии проблем, были, да еще какие, но вызванные, прежде всего, разницей характеров, темпераментов. Танька была сдержанной, холодноватой, спокойной, мама эмоциональной, экспрессивной, нуждалась в постоянной и бурной любви: минное поле для женских отношений.
За год до нашего решения о женитьбе, к нам в Ленинград перебрались мои бабушка и дедушка из Ростова-на-Дону, дедушка сильного болел, последняя стадия рака желудка, они выменяли свою трёхкомнатную квартиру в Ростове на однокомнатную в Веселом поселке, это, если кто не знает, относительно удаленная северная часть Невского района, ветки метро еще не было. Но на эту квартиру бабушка перебралась только после смерти деда, мы с Танькой к ней периодически ездили, она всегда находила нам какое-то поручение, забрать белье из прачечной, сбегать в магазин, хотя и моя мама несколько раз в неделю ездила к ней помогать.
За несколько месяцев до диплома замуж вышла моя бывшая пассия, наша одноклассница и подружка Тани — Наташка Хоменок. Свадьба была в кафе «Ровесник» в нескольких трамвайных остановках от Финляндского вокзала, женихом был моряк тоже на последнем курсе, Юрка, симпатичный парень, потом бывал у нас в гостях. Танька, понятное дело, была свидетельницей со стороны невесты. Но то, что половина гостей на свадьбе была моряками, имело самое непосредственное отношение к тому, что случилось.
Так совпало, что в этот день у меня в институте была военная кафедра, по причине, которая забылась, я не успел пообедать, зато еще заранее купил себя сигару, огромную кубинскую сигару «Ромео и Джульетта» в железном футляре в виде капсулы. И кажется, начал ее раскуривать еще до начала церемонии.
Сели мы тоже удачно, я с Юрой Ивановским и Вовой Пресняковым за одним столиком, подальше от оркестра и на некотором отдалении от большого стола жениха с невестой, свидетелями, родителями; и Танька курсировала между своим и нашим столиком. Мы же, осмотрев стол и найдя на нем только скорбные холодные закуски, непонятно зачем взяли сверхбыстрый темп. И минут за 15-20 всухомятку смогли опустошить бутылки 3, если не 4 водки (под, напоминаю, робкие холодные закуски, на голодный желудок и кубинскую сигару, которой я по неумению пытался затягиваться, чем ситуацию только усугубил).
Вообще-то я стакан держал, то есть за жизнь напивался считанное число раз, а на самом деле только дважды, это был первый, зато какой. Уже через эти самые минут двадцать, я почувствовал, что у меня крутит живот, и со смехом объявил, что иду в туалет, находившийся в глубине вестибюля первого этажа, в то время как банкетный зал был на втором.
Спустился в туалет, ощущая с некоторым недоумением, что меня как-то быстро развозит, сел на горшок, пригорюнился, поморщился от спазмов и подступающей тошноты, и очнулся спустя какое-то время совершенно пьяным, заблеванным и не имеющим сил не то, что встать с горшка, даже пошевелить рукой. Я был в таких огромных клешах с высокими манжетками коричневого цвета, та вот моя рвота настолько наполнила отвороты брюк, что они стали тяжелыми, будто к ногам привязали гири. И вот тогда я узнал особенности моего этого и последующих опьянений, водка ударила не в голову, а в ноги. То есть я без преувеличения не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но голова была чистая как простыня новобрачной, и это отчасти нам помогло.
Не знаю, когда меня обнаружили морячки, друзья жениха, но нашли, привели Таньку, и я стал руководить своей эвакуацией. Усугубляло проблему хроническое отсутствие такси, поймать его здесь, около кафе, в медвежьем углу, было проблематично, поэтому я уговаривал Таньку мотнуться к Финбану, взять такси там и заехать за мной. За мной? Увы, не только. Юрика с Вовкой Пресняковым достало тоже, к моменту эвакуации они были пьяны не намного меньше меня, разве что менее заблеваны. Потому что смягчили удар горячим, которого дождались, в отличие от меня. Но двигаться не могли.
Минусом было то, что Таньке очень не хотелось конца банкета. Она успевала и около меня подежурить, попереживать, выслушивая ценные указания по нашему спасению, и на второй этаж сбегать, чтобы потанцевать и выпить-закусить. Я же был в весьма специфическом состоянии, когда я оставался один (пока ко мне не присоединились Юрик с Вовой), я пальцем пошевелить не мог, но, образно говоря (и не образно тоже) мог решать дифференциальные уравнения.
Однако тут вмешалась милиция. Я еще раньше понял, что нечто происходит по шуму и свисткам. В какой-то момент поднял веки, как Вий, и увидел в дверях туалета, — а он был такой просторный, мраморный, в ложно-классическом стиле, я же сидел в кабинке с открытой дверью, со спущенными штанами, не до этикета, — знакомую серую форму ментов, которые явно имели на меня виды, но не тут-то было. Оказалось, что ментов вызывали после того, как моряки отпиздили оркестр, но когда милиция приехала и попытались навести и порядок, в том числе, возможно, увезти меня с Юриком и Вовой, моряки ремнями с пряжками отпиздили ментов, и никого увезти, конечно, не дали.
Через некоторое время с морской взаимопомощью нас троих передислоцировали в соседнюю парадную, чтобы милиция до нас не добралась. Мы пригорюнившись как модели Родена на кастинге сидели на ступеньках первого этажа; Танька бегала по округе в поиске такси; наконец, такси и таксист, согласившийся вести заблеванных пассажиров, нашлись, и мы всей веселой компанией переместились на квартиру к Таньке на Васильевском. Слава богу, родителей почему-то не было, кажется, они уехали на Удино, дома была только глуховатая тетя Маня, и весь дальнейший спектакль прошел мимо нее.
Танька, которая не могла одна справиться с тремя здоровыми мужиками, вызвонила девушку Вовы Преснякова, которая его благополучно увезла среди ночи, Юрик безмятежно спал, а я, испытывая нечеловеческое отвращение к своей заблеванности, потребовал ванну, по глупости горячую, где меня развезло еще больше; и Таньке пришлось волокать мое голое огромное тело по квартире, слава богу тете Мане не удалось полюбоваться на эту картинку, она-то не сомневалась в девственности своей любимой племянницы.
Но проблемы на этом не кончились. Утром я обнаружил, что потерял свой бумажник с документами и в том числе паспортом, который нужен был как раз сегодня, так как у нас был назначен родственный обмен, меня прописывали к бабушке в Веселый поселок, кажется, за взятку, в любом случае паспорт отсутствовал как вид.
Я оклемался удивительно быстро, опять превратился в респектабельного молодого человека в огромных и чистых коричневых клешах (или клеши были уже другие, или вообще не клеши, а старые, растянутые у колен треники Таньки). Главное, что мы как ни в чем не бывало поехали на место вчерашнего побоища, вчерашнее, надо отдать должное, растаяло как сон, как утренний туман, мгновенно нашли у кого-то из администрации мой бумажник, отблагодарили за предупредительность и уехали.
Вообще эпопея с потерей документов – моя специфическая фича. Где я только не оставлял паспорта и часы, много раз в туалете поезда; я на самом деле чрезвычайно брезгливый, всегда снимал часы, клал их на полочку рядом с предусмотрительно выложенным паспортом, чтобы их не дай бог не замочить; потом тщательно мыл руки как хирург перед операцией, и спокойно уходил, оставив часы с паспортом дожидаться проводника. Это при том, что на чтение у меня была память почти фотографическая. Но не здесь. Как ни странно, ни разу в жизни потеря не была окончательный, все всегда находилось, но сколько раз мне приходилось возвращаться в темноте или на рассвете на вокзал, уже не припомню.
Но и на этом фоне свадьба Наташки Хоменок была особенной. Выдал замуж свою первую любовь, иронизировала Танька. Да уж.
