Танька часто жалела, что не пошла поступать в гуманитарный, на английское отделение филфака. Особенно после того, как уже в совсем другой жизни, мы с ней за месяц вдвоем подготовили ее младшую сестру Наташу к поступлению на русское отделение универа. Таня натаскивала ее по английскому, я – по литературе. И Наташка поступила с легкостью, блеск которой добавляло стойкое пролетарское происхождение, что ценилось как джокер. У самой Таньки английский еще в школе был хорош, но она потянула свою нитку за моей иголкой в Политех. Хотя на момент окончания школы мы были в ссоре, ей все равно хотелось быть поближе, хотя в итоге мы учились в разных институтах.
Она была очень близка с многими своими одногруппниками, я об этом еще скажу, ей нравилась студенческая жизнь, но сама специальность и вообще все технические аспекты учебы были чужды. Помню, мы с Юркой Ивановским объясняли ей, чем ротор отличается от статора, и так как понимание давалось ей с трудом, начали подтрунивать над ней: мол, это же твоя специальность, милая, – электрические системы и сети – ты будешь заниматься этим всю жизнь, чем довели до слез.
В отличие от моей студенческой группы, которая вне института встречалась редко, Танькина была очень сплоченной. С ней вместе училось много иностранцев, как это было принято в совке, из Африки, Азии, из европейских соцстран; неформальным лидером был венгр Джордж, самый умный и пытливый, учившийся именно тому, чему хотел. И помогал делать Таньке и ее подружке Лариске все курсовые и лабораторные; уже потом Джордж говорил, что поначалу выбирал, на ком жениться, на Ларисе или Тане, но предпочел Ларису и не прогадал.
Я бывал на их выездах на шашлыки и вообще природу, прекрасно помню один разговор с тем же Джорджем о Катыне, и его удивление, что я знал подробности, в отличие от других. Помню так же разговор с одним палестинцем, который изумил меня своей верой в то, что его Палестина будет когда-нибудь свободна, и что палестинцы занимают одно из первых мест по числу людей с высшим образованием, чему я подтверждения потом не нашел.
На следующий, после поездки на Кавказ год Танина группа (не полностью, кажется) отправилась по студенческому обмену на несколько недель в Чехословакию, что на Таню произвело впечатление: и то, как однозначно чехи, как студенты, так и преподаватели оценивали подавление чешской весны 1968, и как при этом по-человечески были обходительны и по европейски доброжелательны. Это была ее первая поездка за границу, в анкете она указала, что родственников в плену или в лагере у нее не было, и уже не помню, знала или подозревала ли она, что это не так, но идеологический фильтр она прошла легко, во многом потому, что он был формальным.
Так как мы были отчаянные и во многом примитивные западники и старались во всем, в том числе в моде, быть в соответствии со стандартом, я ей дал уже не помню какую сумму денег, чтобы она купила мне модные тогда туфли на платформе. А так как опасались КГБ, вряд ли серьезно занимавшегося студенческими обменами (хотя куратор по идеологии, конечно, был), разработали что-то вроде шпионского шифра. Если она купит все, что хотела, то пришлет мне открытку с фразой: волосы растут хорошо (она подстриглась перед поездкой), что и будет подтверждением.
Конечно, на нее Чехословакия, вполне себе европейская стране даже на фоне социалистического режима произвела впечатление совершенно другой жизни. Они шатались по барам, много говорили в том числе о политике. И Танька вернулась немного другой, более сдержанной, что ли, более уверенной в себе, даже какая-то чуждость на первых порах возникла, и при этом стала курильщицей.
Она и раньше порой закуривала сигаретку в пивном баре или на наших вечеринках, но курила больше для форса и соответствию стандарту, не затягиваясь, а просто набирая дым в рот и потом выпуская его. Как говорил один наш приятель, Алик Арсентьев, пуская добро на говно. А после Чехословакии она стала курить по-настоящему. Да и пить стала больше.
Уже потом, когда последнее стало проблемой, я поговорил с Зоей Павловной, и она никогда ни в чем не упрекавшая меня, сказала: все-таки пить и курить научил ее ты, и это было правдой. Мы просто не придавали этому большого значения, я сам курил очень мало, потому что продолжал много тренироваться в своей секции культуризма, кстати, занятия «атлетической гимнастики» у известного в городе тренера Элеоноры на стадионе Ленина посещала и Танька. Но то, что с меня сошло как с гуся вода, у нее со временем стало проблемой, протянувшейся буквально до вчерашнего дня, когда ослабленные курением легкие подвели в решающий момент.
Помимо ее студенческой группы главным центром оставались наши одноклассники, не весь, конечно, класс, но компания, возникшая еще в школе, Вовка Пресняков и его очередная девушка (их было немного, а точнее две: сначала Оля, потом Наташа), Юрик Ивановский, мы с Танькой, порой Тамара Берсеньева, отец которой подарил приехавшему в СССР президенту Франции Помпиду картину Рериха из своей коллекции, порой Сашка Бардин, самый лучший среди нас, самый добрый, который не давал нам забыть друг друга за десятилетия после школы, ездивший ко многим, интересовавшийся жизнью, соединявший нас спустя несколько прошедших после школы эпох.
Мы чаще всего собирались у Преснякова, вскладчину покупали вино, например, трёхлитровые бутылки болгарской Гамзы, неприхотливую закуску, у Преснякова была по советским меркам большая квартира советского чиновника средней руки, пианино, на котором Вовка азартно играл рок-н-роллы. А если приходили родители, застававшие нашу компанию, то аккомпанировал своему отцу в нескольких песнях, из которых помню американскую песенку, переделанную на российский лад: «Зашел я в чудный кабачок, вино там стоит пятачок».
Частенько ездили вместе на танцы в тот или иной институт, порой пробираясь какими-то закоулками, через окна или черные ходы, потому что охрана старалась пропускать только своих, но в результате все попсовые команды, с друг другом не знакомые или знакомые поверхностно, собирались вместе. Я уже рассказывал где-то смешную историю про нашего одноклассника Валерку Филатова, с которым мы пересеклись на танцах, кажется, в ЛИТМО, где вместе оказалось сразу несколько человек из нашей школы. Да, более того, это был момент, когда играла группа вместе с нашим Вовой Пресняковым и еще одним парнем из 10-четвертого (мы были из 10-шестого), довольно виртуозно игравшего на соло-гитаре. Так вот Валерка произвел впечатление: танцуя с какой-то девушкой, он спросил у нее очень вежливым и вкрадчивым голосом: «Простите, вы случайно не ебетесь?» Характерно, что девушка, не зная, как реагировать, и по морде ему не врезала, даже танцевать не перестала, разве что немного в ужасе отстранилось на расстояние, именуемой в просторечии комсомольским.
Еще на нас производила впечатление одна пара явно более взрослых молодых людей, уже не студентов, но часто попадавшихся нам на глаза на танцах: его не помню совсем, а она была крашенная под седину платиновая блондинка. Мы ее так и звали между собой «седая». Оказавшись с ней в туалете Танька заметила, что она из-за пояса, на котором держались нейлоновые чулки (колготки в то время были недостижимой экзотикой) достала сложенную многократно тряпочку или платочек, и невозмутимо промокнула себя после туалета. Ведь вы помните, никакой туалетной бумаги не было еще в анамнезе.
В Ново-Михайловке все было по-другому. Толпы молодых людей, в том числе хипующих, несколько кафетериев, огромный песчаный пляж. Юрик Ивановский с Жоркой нашли палатку, поставили ее на горе и там жили, никому не платя за ночлег; как устроился Леша Шершаков, я не помню, но у него сразу появилась статная женщина, с которой он часто ходил вместе. Мы с Танькой после многочасового обхода домов в поисках съемного жилья, сняли небольшой домик, какой там домик, будку посередине пляжа для хранения каких-то принадлежностей вроде спасательных кругов и буйков у местного матроса-спасателя. Он был странным, говорил какими-то прибаутками, сказал, что болен, но не заразен, в нашем присутствии выпил целую горсть каких-то таблеток, запив их полным стаканом водки.
Танька выстирала комплект подозрительно серого постельного белья прямо в море, попросив у матроса кусок хозяйственного мыла.
Обедали мы в прибрежном кафетерии, где посетителями была только молодая публика, с кем-то быстро подружились, и нас научили экономить, брать еду на тарелочках, делая вид, что забыл сразу взять и сейчас побежишь к приятелю, в этот момент расплачивающемуся у кассы, а вместо этого, сделав вираж, просто уходил с бесплатной едой. Мы это сделали разок, но стало настолько противно, что кроме неприятного воспоминания о мелком воровстве и родинки в памяти, ничего не осталось.
Почти весь день мы проводили либо на пляже, либо на территории студенческой базы Политеха, где я нашел даже штангу с возможностью для жима лежа. Так как важнейшим развлечением были естественно танцы вечером, была здесь и своя поп-группа «Медный всадник» (в просторечии его звали «медный тазик»), в его ансамбле оказался мой знакомый, с которым я учился еще в восьмом классе школе, кажется, по фамилии Яновский, и вообще многое строилось вокруг музыки.
Помню как-то днем на эстраде, где вечером играла группа, поставили магнитофон и через колонки пустили запись рок-оперы «Христос суперстар», которую мы – всего несколько человек — слушали первый раз, и теперь, даже если издалека доносятся отрывки той или иной арии, например, из проезжающей мимо машины, я вспоминаю испепеляющую южную жару, жесткие деревянные скамейки, на которых мы сидели, и пустую пыльную эстраду, короткие облачка пыли сопровождали любой шаг, со стоящим на стуле магнитофоном.
Танцы были не только на площадке лагеря Политеха, но и в соседних санаториях, везде играли какие-то группы, мы своей компанией посещали их, помню заводного Жорку, который в экстазе крутил свитер над головой (в палатке на горе было прохладно ночью), чуть ли не задевая танцующих рядом. У Жорки с Юриком Ивановским случилась небольшая размолвка из-за одеял, типа, у Ивановского их оказалось больше, но когда Жорка попросил поделиться, Ивановский отказался. Почему, не помню, на сама история и саркастическое удивление Дорофеюка: «ты по детству обделенный» — запомнилось.
Эта история с танцами и свитером, который Жорка крутил над головой, имела продолжение. На следующий день или через день, вечером после танцев, на выходе из студенческой турбазы Политеха, это была такая утоптанная и плохо освещенная площадь, нас ждали. Огромная толпа местных, одного из которых Жорка якобы задел свитером. На нас набросились, причем так, что мы были разрознены, каждый за себя, и отбивались буквально от толпы нападавших. Единственный, кто не попал под раздачу, был Шершаков, он улизнул вместе со своей дамой, нам же досталось крепко. Мне, возможно кастетом, заехали в зубы, и передний зуб сломался, не полностью, отлетела нижняя часть с косым надломом. Спустя вечность мне восстановили эту часть уже в Америке. Ивановский и Жорка в разорванной одежде и с кровоподтеками на физиономии выглядели как актер Урбанский в заключительной сцене фильма «Коммунист». Все могло кончится хуже, но обошлось малым.
Помню на следующее утро мы, понурые и лишь немного хорохорящиеся, сидели за столиком нашего кафе, я пытался пить горячий кофе уголком рта, так как горячее, попадая на сломанный зуб, било током. Толпа была обыкновенной, узнать в ней кого-либо из нападавших вчера ночью было затруднительно.
Вряд ли будет еще повод, поэтому скажу пару слов о нашей компании. Жорка Дорофеюк с Юриком Ивановским помирились, хотя словечко «обделенный» по отношению к Ивановскому запомнилось. Встречались вместе мы не часто, защитили дипломы, пошли на работу, через некоторое время я узнал, что Жорка почему-то устроился в ОБХСС (это после физико-механического отделения Политеха). Я как-то встретил его в метро, хмурого, напряженного, в костюме с галстуком, для меня была эпоха андеграунда, мы кивнули друг другу, и я не удержался и сказал ему, что у него чиновный вид. «Чиновный?» — неодобрительно и даже неприязненно отозвался Жорка и не стал развивать ответ. Потому началась перестройка, все завертелось, и спустя какое-то время я узнал, что Жорку застрелили в парадной, якобы он курировал какие-то поставки водки, не договорился, стал жертвой первоначального накопления капитала. «Жорик», — сказала Танька, когда я ей рассказал об этом, она предпочитала уменьшительно-ласкательные. Мы с ней порой вспоминали эту поездку в Очамчиру-Ново-Михайловку, вино псоу, ракету на подводных крыльях, ранее утро, легкий ночной холодок, мы немного растерянные сидим за столиком кафе, поставленном прямо на песок у края пляжа, и я пытаюсь тянуть горячий кофе уголком рта, чтобы не задеть сломанный зуб.
Но в 1972 Шершаков был еще другой, хотя и тогда не слишком приятный. Мы поехали в Грузию, тогда Очамчира была Грузией, на поезде, где играли в карты, преферанс и покер (покер по маленькой), мы часто играли вместе с Шершаковым, и он был вне себя, так как постоянно проигрывал. Мы буквально играли на копейки, типа, одна копейка ставка, не больше 5 копеек, если поднимать, но Шершаков никак не мог меня обыграть и постоянно злился. Мы играли, что называется, по маленькой, а он сердился, как будто проигрывал корову.
В Очамчире мы пошли по адресу, где нашли хмурую, неразговорчивую хозяйку-грузинку, которая согласилась нас приютить, выделив две комнаты в своем большом доме: одна комнату для брата с сестрой, сестрой была Танька, а братом не я, а куда больше походивший на нее белобрысый Юрик Ивановский, уступавший мне место на Танькиной кровати. А три наши попутчика в большой комнате.
У нас с Танькой впервые была своя комната и своя постель. Все здесь принадлежало нам, большая дверь закрывалась, в комнате стоял огромный потрепанный временем зеркальный шкаф, можно было подойти к нему и проверить свой загар или свои мускулы в отражении. Мы как бы репетировали будущую совместную жизнь, нам было двадцать, будущее казалось не то, чтобы безоблачным, но умопостигаемым.
Леша Шершаков лежал днем на раскладушке посередине большой комнаты в слишком растянутых спальных трусах, из которых виднелись его сморщенные багровые яйца, что так смущало Таньку, что она даже в какой-то момент спросила: ты же не позволишь им прикоснуться ко мне? У нее, наблюдавшую намеренную распущенность Леши Шершакова, наверное, в голове вертелись картинки, когда коварный возлюбленный пускает свою пассию по кругу приятелей. Она меня еще не очень хорошо знала, мы делали только первые шаги вместе. Вопрос был излишний, я бы убил, не раздумывая, защищая ее, и не по причине великой любви, а из-за чувства долга: она была моя, и отвечал за все, что не случится. Но ее что-то беспокоило в нашем компаньоне. Женщины вообще прозорливы на пустом месте.
Очамчира была совсем не курортным местом. Мы приходили купаться, и были единственной компанией на пляже, буквально на горизонте слева была ещё пара каких-то купальщиков, такая же и справа, лиц было не разглядеть, только пол, а так пустой галечный пляж. Как только мы приходили, на сером пыльном парапете, отделяющий пляж от города, собиралась компания местных парней, все до одного одетые в белые нейлоновые рубашки и черные брюки. Это при жаре под 40 градусов. Они посматривали на Таньку в купальнике, о чем-то переговариваясь, чему-то гортанно и нагло смеялись, но ни разу не подошли. Однако с момента их первого появления Таньку уже не отпускали одну, только с сопровождением. Да и ходить было некуда, на весь городок — один так называемый бар, в котором из еды была сметана, мы попробовали, получили понос на пару дней.
Главное своеобразие Очамчиры в 1972 было почти полное отсутствие еды в магазинах и обилие очень хорошего вина. Вино продавалось на каждом шагу, в очередной винной лавке, мы покупали в одном подвальчике, где у продавца на полке стоял портрет Сталина, что не портило вкус ни псоу, ни саперави. Хотя мы чаще всего покупали изабеллу, потому что она была самой дешевой.
На рынке можно было купить помидоры бычье сердце, такие я ел только у бабушки в Ростове-на-Дону, и еще консервы — бычки в томатном соусе и хлеб. Хлеб был замечателен, не хуже помидор, но от однообразия и непривычности пищи у Юрика Ивановского выскочил чирей на заднице, и когда он созрел, Юрик попросил его выдавить. Чирий был просто огромный, и выползал из норки как змея, но Юрик привык утром есть кашу на молоке, и без этого его организм начал бунтовать. Потом заболело горло у меня, затем что-то случилось с Жоркой, и мы пошли в местную поликлинику, которая была комната на втором этаже частного дома.
К этому времени мы подружились с двумя местными, которые оказались сибиряками, приехавшими в Очамчиру по распределению как учителя, и тут оставшиеся. Каждый вечер они приходили к нам с канистрой или банкой вина, и мы пили изабеллу, закусывая ее хлебом с бычками в томате. А в самый последний вечер так перебрали, что нас потом тошнило этим вином целый день, и больше изабеллу в этой жизни мы не брали в рот.
Кстати, наша хозяйка, очень хмурая, недоверчивая и нелюбезная, получив в последний день деньги за простой, изменилась на глазах, притащила посуду, в которой нас ограничивала, опасаясь, что мы ее обманем и уедем, не заплатив. Мы просто не подозревали, что отношения лучше всего начинаются с аванса.
Обратно мы ехали на автобусе, только иногда делясь с теплым заоконным пространством содержимым желудка. В Сухуми в ожидании ракеты на подводных крыльях до Сочи мы даже успели выпить кофе по-турецки. А потом заняли свои места и пустились в наше плавание. Это было, кажется, одно из самых мучительных впечатлений моей жизни, был небольшой шторм, катер поднимался на очередную волну, а потом рушился вниз, и вместе с этими движением вино с бычками понималось в противофазе и выливалось из глотки наружу. Я помню, сижу в кресле и смотрю на часы, высчитывая, когда эта пытка кончится, но из-за шторма катер вместо трех часов плыл три с половиной (если, конечно, не путаю), и это осталось в памяти навсегда.
В Сочи у Таньки была знакомая еще тети Мани, которая ездила к ней с дядей Витей, но все места в ее комнате с балконом были заняты, и она из жалости нашла нам несколько раскладушек, и постелила в саду, граничившем с городским парком. Но как только мы успели заснуть, измученные путешествием по морю, как нагрянула местная милиция с рейдом по поиску жадных хозяев вожделенного курортного жилья и дошедшие до того, что стали продавать места на раскладушках в городском парке. Мы тщетно пытались убедить милиционеров и общественников с повязками дружинников, что мы ничего не платили, что нас просто пожалели и постелили на раскладушках, чтобы мы не спали на вокзале, но родная милиция нам, кажется, не поверила. Танька, понятное дело, переживала больше всех, она подвела хорошую знакомую ее семьи, мы собрали какие-то деньги и отдали их Таниной знакомой, это было самое малое, чем мы могли компенсировать ее проблемы.
Потом собрались и еще в темноте побрели на вокзал, откуда отправились в Новомихайловку, где рассчитывали проводить время чуть более весело, чем в голодной Очамчире.
Каракулевую шубку, служившую нам ложем, Таня купила у жены Фимы Фейгина (Ефима Самуиловича Фейгина), моего тренера по культуризму. Танька от страха поехала не сама, а взяла собой Зою Павловну, вместе обсмотрели шубку, ощупали, одобрили и купили. В какой-то степени это забавно, в какой-то симптоматично, но о Бродском и его отъезде, я узнал от отказника Фимы Фейгина в спортивном зале, делившим двор вместе с музеем Римского-Корсакова, около Пяти углов. В то время для отъезда требовалось решение коллектива, я не точно помню, где Фима числился, кажется в Институте физкультуры. Так вот на собрании, перед которым Фима должен был обосновать причину своего отъезда, он сказал, что очень любит кино и хочет перебраться на Запад, чтобы смотреть фильмы без помех и ограничений. Фима, так получилось, был наиболее антисоветски настроенным человеком, которого я встретил до собственного двадцатилетия. Он ценил меня не только за физические кондиции, но и, наверное, за пытливость, по крайней мере, я бывал у него дома, много о чем разговаривал, компенсируя отсутствие гуманитарного образования и соответствующих знакомств.
Чисто инстинктивно мы тянулись ко всему, что не вписывалось в совок. Начиная от моды и продолжая интенцию в музыке. Так получилось, что наша студенческая юность, начавшаяся в 1969, совпала с рождением русского рока. Мы ездили чуть ли не по всем танцам, устраиваемых, в основном, в университете и различных институтах. И на наших глаз этот русский рок начал переход от воспроизведения каверов на западные поп-шлягеры. Нас по началу вполне устраивали эти каверы, помню фразу: сделали один в один, что означало, что сыграли очень похоже на оригинал. Но потом буквально на глазах стали появляться группы, создававшие первые шаги русского рока.
Понятно, ничего официального, начиная от каких-нибудь Песняров и Поющих гитар (на них я ходил еще школьником ради двух-трех западных мелодий) до Машины времени или Пугачевой мы не воспринимали. Ярлык разрешенное было закрывающимся шлагбаумом.
Зато помню танцевальный зал химфака Университета, где играл «Санкт-Петербург» Рекшана с замечательным Колей Корзининым на барабанах. «Кто имеет медный лоб, тот играет в спортлото, кто играет в спортлото, тот имеет медный лоб», с издевательским припевом «Мы за мир, за Бангладеш». С Гребенщиковым и «Аквариумом» мы познакомились позднее, уже в пору Курехина и становления его «Поп-механики», но все, что выходило из студии Тропилло (нет, все таки — почти все), доходило и до нас. И воспринималось не столько как музыка, потому что в музыкальном плане русский рок всегда был вторичен, а именно словами, которые воспринимались идеологически, как нечто, противостоящее совку и советской культуре.
Мы с Танькой ездили по всем танцам, причем не только институтским вечерам, но и концертам, например, в Парголово или Павловске, кажется, даже в Гатчину. Это смешно сказать, но мы даже ездили на Асадуллина с его «Невским временем», который еще не думал о советской социализации и был вполне кондиционен. Все эти поездки были сопряжены с немалой толикой опасности, потому что местные всегда любили устраивать драки с городскими, но меня это никогда не останавливало.
Зоя Павловна всегда одевала дочку по последней моде. Не знаю, где она брала выкройки, в Бурде или еще где, но она постоянно шила ей платья, юбки, даже купила машину для вязания, чтобы вязать ей кофточки. Помню Танькино платье, короткое, что при наклоне виднелись трусы, из синего в цветочек ситца, в нем она была хороша. И впервые надела его, когда мы – не помню, на каком курсе – вместе с нашим приятелем и одноклассником Юркой Ивановским поехали на двух или трехдневную экскурсию в Изборск, Печоры, в том числе Псковско-Печерский монастырь.
Православие было модой, религия подвергалась репрессиям и вытеснению, как и свободная культура, мы получили первый опыт соприкосновения с христианским и монастырским бытом, и райская, красочная расцветка домов показалась похожей на конвейеры Форда, который также красил каждую деталь в своей цвет, чтобы облегчить рабочим различение.
Летом мы проводили по-разному, мои родители снимали дачи, в частности в Павловске, который очень любила моя мама, ушибленная Пушкиным. Таньке приходилось работать, чтобы получить деньги на отдых: она то работала в регистратуре районной поликлиники, то на почте, однажды устроилась проводником, весь их дополнительный состав, катавшийся от юга до Владивостока состоял из строительного отряда студентов Политеха.
А в 1972 годы поехали одной компанией на юг: сначала в Очамчиру, у моей мамы там была знакомая знакомой, а потом и в Новомихайловку, где размещался лагерь Политеха. Компания у нас была сборная: кроме нас с Танькой, был Леша Шершаков, мой одногруппник, Юра Ивановский и уже его одногруппник, огромный стокилограммовый Жорка Дорофеюк. То есть мы все были знакомы, пересекались в разных компаниях, на танцах, пьянках. Помню, одну, кажется у Жоры, где все сильно перепились и стали стрелять из пневматической винтовки хозяина от окнам соседнего дома, откуда буквально сразу раздался вопль: «Жорка, хватит стрелять по окнам, все родителям расскажем».
Леша Шершаков был еще тот тип, его отец был генералом, давил из сыновей масло, Леша был хотя бы фехтовальщик, учился с нами в одной 30-й школе, потом был одним из лучших студентов факультета информации в ЛИАПе, а вот младший брат из-под отеческого давления не выполз. Был наркоманом, помню у него на стене, где мы однажды выпивали, висел неряшливый карандашный портрет какой-то рожи с подписью «Суровый Трифон». Этот «суровый Трифон» стал потом у нас «мемом», как сказали бы сейчас, а тогда просто часто это вспоминали по тому или иному поводу.
Леша кончил плохо, он вообще был как бы не очень психологически координированным человеком, однажды, когда на него напала какая-то компания гопников, он не нашел ничего лучше, чем спросить их: а вы, идиоты, Фейхтвангера хотя бы читали? После чего сразу получил в табло.
Чтобы не возвращаться, расскажу, чем все кончилась, уже после окончания института, он женился, увлекся горными лыжами, а так как на нормальное снаряжение не хватало денег, решил ограбить отца своего знакомого, антиквара. Сколотил компанию, в милицейском просторечии «банду», продумал все до мелочей, и ограбил антиквара, предварительно его связав. Не помню, как его поймали, помню фразу из газетной статьи об этом, когда на допросе, дабы произвести впечатление, милиционеры показали ему синюю вазу, полную копию той, что Шершаков с компанией унес, и это все решило. «Когда успели?» — взревел Шершаков, самолично прятавший вазу и уверенный, что его потайное место раскрыто. Ему дали более 10 лет, где Шершаков неожиданно стал колдуном и предсказателем будущего, какой-то темный дар у него, возможно, был, его уже после выхода из тюрьмы посетил наш общий одногруппник и был так потрясен увиденным, что выйдя от него и сев в машину, просто поехал по прямой до ближайшей аварии.
***
(Я поставил эти две фотографии вместе в том числе потому, что они были сняты в одно время, летом 1968, между 9 и 10 классом, я был с родителями в Друскининкае, а Таня поехала со школой в Крым, где они работали сначала, а потом пару недель жили в Карадаге).
