Ecли вы когда-нибудь занимались восточными или просто силовыми единоборствами, то, возможно, помните такой прием, как уход с линии атаки. Это позволяет атаковать соперника не в лоб, а сбоку или сзади, где он нападения не ждёт. И более беззащитен.

Именно об этом стоит помнить, анализируя интервью Путина Такеру Карлсону, в котором это был основной прием полемики Путина. 

Потому что если вы попытаетесь определить, в чем порочность двухчасового рассказа Путина о том, почему он начал войну против Украины, то вас ожидает ряд подвохов. То есть если вы будете говорить, что весь путинский спич — это голимое вранье, то очень легко доказать, что не все. Есть вранье или умолчания и двусмысленности, и откровенные манипуляции, но очень много есть такого, что не вранье и вполне соответствует тем или иным источникам. Или их интерпретациям.

То есть суть не в ошибочности утверждений Путина, хоть он допускал и ошибки или передержки, а в том, что это уход с линии атаки.

Вот задает американский журналист первый вопрос об утверждении Путина перед войной, что Америка, мол, готовилась напасть на Россию, и Путин только опередил, предугадал это нападение, сделав превентивный шаг. И понятно, Карлсон подготовился к ответу Путина, и попросил бы его привести доказательства объяснения причины войны, понимая, что таких доказательств у Путина нет и быть не может.

Что делает Путин? Он уходит от вопроса, уходит с линии атаки и говорит, что ответит интервьюеру с небольшой предысторией на полминуты (ведь у нас не ток-шоу, а серьезный разговор, вы сами сказали), а потом говорит полчаса, после чего опять возвращаться к вопросу, от ответа на который Путин ушёл, как бы не вежливо. И настырно.

И так было каждый раз — то есть редко на самом деле, потому что Карлсон боялся Путина, боялся, что тот прервет интервью, для него ценное, но было, когда Путину не хотелось отвечать, так как честного ответа у него не было, и он переключал регистр, уходя на другую тему. Например, Карлсон дважды спрашивал, но почему вы, зная то, что знаете сейчас, уже в тот момент, когда стали президентом, ждали 22 года, чтобы начать войну, почему не сразу? И Путин тут же уходил в трусы, то есть с линии атаки. Так как ответа не было.

Но на самом деле и все это интервью, если взять его как цельное высказывание, — это точно такой же уход с линии атаки, ибо все два часа Путин отвечал на один главный вопрос, почему он начал войну? И Путин рассказывал о Рюрике, давней и недавней истории, Богдане Хмельницком, Ленине, Хрущеве, своих обидах на американских президентов и европейских лидеров, НАТО и ЕС. И эти рассказы были в разной степени точны, доказуемы, недоказуемы, субъективны, объективны, честны или манипулятивны, но все вместе были уходом от ответа на вопрос и уходом с линии атаки. 

Потому что не столь важно, в какой пропорции его исторические штудии были некорректны, а обиды болезненны, они не имели никакого отношения к ответу на вопрос, почему он напал на Украину. Никакие рассказы и ресентименты не являются оправданием и объяснением войны: можно копить обиды, можно считать мир и жизнь несправедливыми, можно быть наивным или, напротив, болезненно подозрительным, но никакие истории, рассказанные с волнением и эмоциональным нажимом, не оправдывают нарушения международных законов и начала войны против соседа. У любого агрессора есть всегда свои любимые истории и свои коллекции обид, их можно перебирать как четки, но к праву начать войну это не имеет никакого отношения.

И рассказывает это Путин, рассказывает многократно, шлифуя один и тот нарратив, только потому, что у него нет ответа на простой вопрос, почему он начал войну. И он это знает, но вынужден  утомительными рассказами камуфлировать факт невозможности дать ответы иначе, нежели он дает: наводя тень на плетень и уходя с линии атаки. В другую степь.

Поддержка Украины и Израиля попали в Америке в противофазу. На прошлой неделе соглашение между демократами и республиканцами, в котором администрация Байдена ради Украины, скрепя зубы, согласилась на изменения на границе с Мексикой, сорвалось в последний момент под давлением Дональда Трампа. И тогда же выяснилось несколько катастрофических не только для Украины, но и для самих США подробностей. Дональд Трамп желает поражения и капитуляции Украины до начала ноябрьских выборов, так как это поражение еще более ухудшит позиции Байдена, которые итак трещат по швам из-за его поддержки Израиля, не совпадающей с мнением большинства молодых демократов.

Более того, Трамп не желает и нормализации положения на границе с Мексикой, а хочет, чтобы это было такой кровоточащей раной, которую он также может использовать для демонстрации неспособности Байдена решать важные политические проблемы. Он ждет своего возвращения в Белый дом, когда все изменения сможет записать на свой счет. И по большинству соцопросов Трамп сегодня уверенно выигрывает у Байдена, причем, если место Трампа займет, например, Ники Хейли, то ее победа над Байденом будет еще большей.

На этом фоне Байден пытается надавить на республиканцев, лишая поддержки Израиль. То есть и раньше администрация Байдена пыталась соединить в одном пакете поддержку Украине, Израилю и Тайваню, зная, что поддержка Израиля для республиканцев более важна. На следующей неделе Конгресс начнет обсуждать предложение республиканцев выделать Израилю порядка $17 млрд., но демократы уже заявили, что не поддержат выделение денег Израилю без поддержки Украины.

Более того, администрация Байдена продолжает давление на правительство Нетаньяху, требуя от него согласиться на прекращение огня в Газе и воплощения плана «двух государств для двух народов», то есть создание Палестинского государства, от чего Нетаньяху наотрез отказывается. Для него переход к миру означает окончательную потерю политической власти, и поэтому он будет сопротивляться давлению Вашингтона до конца. Хотя для него и неприятны последние инициативы Белого дома по введению санкций против израильских поселенцев на Западном берегу реки Иордан за жестокость и зверства, о которых объявила администрация Байдена.

Для окончательной симметрии в политических раскладах важным соображением служит, например, статья Маши Гессен в  The New-Yorker с утверждением, что и Зеленский, скорее всего, не желает скорого завершения войны (разве что с сокрушительным поражением России, которое невероятно в ближайшее время). Так как мир точно так же, как для Нетаньяху, с достаточной долей вероятности лишит его политической власти в стране, которая за время противостояния агрессии России методично лишается признаков демократического общества и все более превращается в авторитарное.

Последнее замечание касается уже самих США: никогда в новейшей истории не было такого непримиримого противостояния между демократами и республиканцами, которое бы проявлялось не только во внутренней политике (такое было, и ни раз), но и во внешней, обычно обладающей двухпартийной поддержкой. Трамп, похоже, уже разрушил то политическое равновесие, которое существовало многие десятилетия, внеся такую истерическую ноту конфронтации, которой не было никогда. И которая вполне катастрофически может сказаться на положении не только Украины, попадающей в капкан межпартийной дискуссии, но и Европы, которую Трамп может лишить поддержки, выйдя, как он обещает, из НАТО. Это даже без прямой поддержки Путина, о которой Трамп молчит, но она станет реальностью, если многочисленные потенциальные реформы внешней политики Трампа состоятся.

Кажется, никогда еще мировая политика не становилась заложницей одного столь неконвенционального американского политика, способного во имя амбиций разрушить то, что еще остается на плаву. И если полагать Америку силой, в определённой мере обеспечивающей мировую стабильность, но никогда эта сила не была столь ослабленной и дезориентированной. А если принять в расчет нарастающее число все новых мировых конфликтов, увеличивающуюся агрессивность и появление все большего числа болезненно амбициозных политиков, то это более всего похоже на ситуацию перед очень большой катастрофой или войной.

Англоязычная пресса, именуемая в Кремле англосаксонской, предсказуемо негативно отреагировала на публикацию Карлсоном интервью Путина в бывшем Твиттере, а ныне «X», но и разница с русскими реакциями более, чем значительна.

Большинство СМИ делают акцент на том, что бывший журналист Fox News дал возможность кремлевскому автократу напрямую обратиться к американкой аудитории без попыток оспаривать не выдерживающий критики пропагандистский месседж длиной в два часа. Об этом, например пишет Гардиан, чья статья так и называется «Интервью Путина Такеру Карлсону не было журналистикой. Это было подхалимство». TheIndependent — «Путин высмеивает Такера Карлсона в откровенном интервью об Украине и о заключенном в тюрьму журналисте». Аль-Джазира делает акцент на способе манипулирования фактами со стороны Путина: «Расшифровка «навязчивых идей» Путина в интервью Такеру Карлсону. В двухчасовой беседе пара обсудила историю, политику и войну. Украинцы и наблюдатели из России говорят, что это была просто пропаганда». Но многие делают вывод о том, что Такер Карлсон, скорее, добился своих целей, чем нет. CNNконстатирует, что «Путин уходит с пропагандистской победой после интервью Такеру Карлсону по софтболу».  Нью-Йорк Таймс полагает, что Карлсон в общем и целом добился того, что хотел: «Интервью президента России Владимира Путина г-ну Карлсону вернуло Карлсона в центр внимания впервые после его шоу на канале Fox News».

И почти все СМИ обращают внимания на фрагмент интервью, посвящённый судьбе арестованного американского журналиста Эвана Гершковича, в основном хваля Такера Карлсона за его единственную, собственно говоря, попытку спорить с Путиным по поводу того, что арестованный журналист – не шпион и был арестован за обыкновенный для журналиста сбор информации. Так The Washington Post в статье «Путин в бессвязном интервью едва позволяет Такеру Карлсону вставить слово» хвалит бывшего пропагандиста Fox News за попытку вызволить из путинской тюрьмы американского журналиста.

А вот консервативные СМИ, как, например, Fox News вполне лояльны и не видят в интервью Путина ничего из того, что видят российские либералы: то есть никакого сеанса саморазоблачения, а лишь кое-какие недочеты: «Кое-что из того, что Путин сказал Такеру Карлсону, упускало из виду более широкую картину».

Пожалуй, наиболее резкую реакцию, похожую акцентами на реакцию российских либералов, предложил TheNew Yorker, да и то, скорее всего, потому, что статья принадлежит перу нашей бывшей соотечественницы Маши Гессен. Здесь сделаны акценты на оправдании нацизма и Гитлера, нападках на Польшу в попытке сделать ее виноватой в начале Второй мировой войны. А также на тот обман американского пропагандиста, когда синхронный кремлевский переводчик предлагал Карлсону урезанные и отредактированные версии ответов Путина, который порой откровенно хамил Карлсону или говорил намного резче, нежели это слышал Карлсон в далеком от точности переводе. То есть приемы манипуляции в прямом эфире, что говорит о подготовленности кремлевской команды, обслуживавшей интервью.

Но ничего из того, на что надеялись или даже были уверены российские наблюдатели, как тот же Константин Сонин, не сомневавшийся, что даже американские консерваторы содрогнутся от апологии Гитлера Путиным. Не содрогнулись. Вообще не заметили. А если заметят впоследствии, то все равно не с ужасом отвращения, а с любопытством. И дело не только в том, что Первая поправка в Америке позволяет говорить в общем-то все, что угодно, в том числе прославлять и оправдывать Гитлера — это не более, чем риторический прием.

В любом случае, уже через 12 часов после опубликования интервью Путина просмотры на «X» Илона Маска превысили 125 миллионов, притом, что счетчик, невидимый публично, фиксирует только тех, кто читал интервью более 30 секунд. Сомнительно, что большое число реднеков смогли пробраться свозь дебри квазиисторического самооправдания Путина, но не более того. Никакого «позора хуже некуда», никто, кроме наших русских, не зафиксировал. Да, пропаганда, да пропаганда в двойной упаковке, кремлевской, путинской, и консервативной со стороны сторонника Трампа, которому обещан уже пост в трамповском правительстве, от – по максимуму — поста вице-президента, до – по минимуму, главы пресс-службы.

А по большому счету манера самооправдания, предложенная Путиным, мало чем отличается от довольно распространенных конспирологических теорий, очень часто озвучиваемых как самим Трампом, так и его многочисленными последователями: там, правда, не далекая история, пропадающая в тумане веков, с восхождением на русский Олимп Рюрика и варягов, а не менее бредовые идеи о мусульманстве Барака Обамы или купленном украинцами Джо Байдене. Но бред – вполне себе легальная форма самооправдания и атаки на политических противников: конечно, будь Путин поумней, он бы не перегружал свой пропагандистский месседж утомительными квазиисторическими подробностями, но и так проканает. Увы.

Путин разыгрывал перед  Карлсоном Такером две роли: сначала изображал чтеца «Письма ученому соседу» Чехова, а когда Карлсон откровенно охуел и стал пристально и не моргая смотреть на своего визави, явно опасаясь, что все закончится санитарами или грязным мордобоем, кремлевский старец перешел ко второй роли Поприщина, ищущего поприще где угодно, только не под фонарем, где можно проверить его миролюбие, не разочаровавшись по пути в человечестве. Упрекать Такера, что он как журналист — говно сраное, и задавал Путину вопросы не более острые, чем какой-нибудь петрушка Владимир Соловьев или оловянный солдатик Дмитрий Киселев на его лобном месте, не вполне справедливо. Первую половину интервью мне казалось, что он страшно боится рассмеяться, вторую — что расплакаться, и поэтому прячется за выражением натужного внимания, сквозь которого ничего не просвечивало. Но ведь и просвечивать там особо нечему, кроме здравого соображения, что журналистам Fox News, даже бывшим, дабы превратиться в кремлевских лизоблюдов даже испытательного срока не надо. Как пионеры прекрасных прерий всегда готовы.

У многих из нас есть короткий (или длинный) список интеллектуалов, которым мы склонны доверять и иногда считать эталонными. Они лучше и точнее других формулируют мысли, близкие тому, что мы хотели бы выразить сами на том или ином жизненном этапе. Или как бы позицию нашего тела в общественном пространстве.

С изменением эпохи или этапа (а сегодня это происходит быстрее, чем раньше) список может корректироваться или видоизменяться вплоть до полной ревизии и смены персоналий. Иногда это просто легитимация собственных сомнений, цитат, подтверждающая нашу неуверенность или поиск равновесия. Но я хочу кратко рассказать о тех, кто мне наиболее близок сегодня по причине их в разной степени точной рифмы моим собственным ожиданиям и поискам интеллектуальной устойчивости.

Понятно, список тех, за кем я более-менее внимательно слежу, длиннее: мы собираем себя из сложной и дробной системы отражений, но расскажу я о пяти, разнокалиберных и в разное время ставших для меня важных публичных интеллектуалов. Это Борис Гройс, Андрей Зорин, Юрий Слезкин, Нина Хрущева, Григорий Юдин. И попытаюсь объяснить, что и почему магнитом сходства притягивает ту или иную подробность в процессе позиционирования.

С Борей Гройсом, моим наиболее давним внутренним, подчас реальным, порой невидимым или воображаемым собеседником (для тех, кто помнит, это контаминация из названий романа О. Савича и интеллектуальной биографии Мориса Бланшо пера Мориса Билана ), мы были знакомы еще до его эмиграции в 1981, а перед этим тоже эмиграции в Москву из Ленинграда, где он был одним за самых важных членов редколлегии самиздатского журнала «37» и в том числе теоретиком «московского концептуализма». Те, кто в курсе, обычно упоминают, что Гройс сделал самую впечатляющую академическую карьеру среди русских эмигрантов всех поколений, он не только стал ректором Венской академии художеств, профессором многих прославленных университетов, но и одним из ведущих западных философов нашей эпохи.

Но к моей системе поиска совпадений или внутренней легитимации это не имеет прямого отношения, что подтвердят последующие фигуры из моего списка, совсем не такие известные, так что речь просто об одной из персоналий облака моих конфидентов. Понятно, что Гройс, о котором я неоднократно писал и цитировал, это такой аккордеон с безразмерными мехами, каждый раздвигает и растягивает их именно в том месте, которое сейчас наиболее потребно. Я же сделаю акцент на двух его интервью, датированных эпохой российской войны против Украины, ибо это один из наиболее сложных для поиска адекватного отношения процессов истории. Оба интервью не вполне свежие, одно конца 2022 года, второе середины прошлого 2023. Я не буду их пересказывать или даже анализировать, просто зафиксирую важные моменты, хотя и отмечу то, как Гройс принципиально уходит из объятий злободневности. То есть избегает языка публицистики, как бы ни старались интервьюеры затолкать его в эту волчью яму. Но именно этот постоянный уход от спазм банальности, с которым ему идут навстречу, и есть, возможно, самый главный урок.

Вот интервьюер пытается затолкать его в рукав банального утверждения о потери российским обществом после начала войны с Украиной последних остатков свободы, на что Гройс возражает, что потеря свободы состоялась на самом деле уже в начале 1990-х вместе с заменой самого советского строя на подобие капиталистического. Потому что идея увеличения свободы при капитализме – ложная, ибо «с ростом капитализма люди начинают бояться за свои деньги. И если ты не следуешь общему фарватеру, ты деньги безусловно потеряешь, без вариантов». И в современной России «связь между благосостоянием и движением в фарватере является центральным приводным ремнем для функционирования общества».  И способом управления им.

Столь же отчетлив он в попытках найти рифму между путинской войной: реальной — против Украины и символической — против Запада, и процедурой последовательной изоляции России от Европы и Америки. Вспоминая о тех 1990-х, Гройс утверждает, что потребность в изоляции была частью комплекса неполноценности, характерного даже для наиболее рафинированных российских интеллектуалов из российской прогрессивной тусовки, многие из которых, уязвленные тем, что их успех в России не конвертируется в западное признание часто говорили: «Что нам это западное искусство? У нас свой контекст». То есть уже тогда весьма важным приемом была оборонительная позиция в отношении Запада. Запад был для них, как впоследствии сформулировал тот же Путин,  «колониальной силой, которая навязывает свои критерии и систему оценок». И отчетливый защитный механизм возник сразу, и Путин здесь как бы попутчик или парус, подставивший себя под ветер в попутном направлении. А это значит, что изоляционистские настроения будут только усиливаться, и к политике они имеют опосредованное отношение: культурное и социокультурное важнее.

Говоря о так называемом «особом пути» России, Гройс отмечает, что этот особый путь тоже не выбор последнего времени, в политическом смысле Россия свой особый выбор сделала, выбрав в свое время коммунизм, в то время как многие европейские страны так или иначе выбрали фашизм. Поэтому и особый путь России в том, что если на Западе происходит преодоление фашизма, то в России сейчас, в том числе при Путине, — преодоление коммунизма. «Это два абсолютно разных процесса. В Европе национализм для либерального сообщества маркирован негативно: он связан с фашизмом. Во всей Восточной Европе национализм маркирован позитивно, потому что он представляет собой сопротивление коммунизму. Эти две разные маркировки национализма являются источником многих неясностей и путаницы в современной политике. Здесь, на Западе, когда говорят о национализме, вспоминают Гитлера. На Востоке, когда говорят «национализм», вспоминают героическое сопротивление органам КГБ». 

Столь же отчетлив Гройс в попытках увидеть негативное отношение к русским, как навязанной украинской пропагандой вины «всех русских за войну Путина», по его воспоминаниям, уже в начале 1980-х, когда он впервые приехал в Европу, отношение к русским было негативным, что ненадолго скорректировалась на фоне краха Советского Союза, но ненадолго и неустойчиво, и сегодняшнее негативное отношение это один их общих и многовековых трендов.

Не менее пессимистичен Гройс и в отношении возможных позитивных перемен в иллюзорной ситуации «после Путина», по его мнению, ни одно освободительное движение в России, начиная с декабристов и народовольцев, никогда ничего не добивалось. «Если в России и происходили какие-то изменения, то в результате военных поражений или катастроф. Крымская война, Цусима, Первая мировая». И все потому, что Россия – милитаристская страна, в ее словаре почти нет места никакой другой позиции. Любой, как свой, так и чужой, устойчив и понятен, если он встает по стойке смирно, а если не встает – его нужно заставить это сделать.

И никакая перестройка и так называемые ельцинские реформы ничего в этом смысле не изменили, в том числе потому, что после распада СССР все культурные и социальные институции остались в прежних руках. «Парадоксальность русской ситуации заключается в том, что единственный пункт, в котором произошли кардинальные перемены, – это экономика. Госэкономика распалась, новая экономика капиталистического типа привела к власти новых людей. Но посмотрите на российские университеты, на Министерство культуры или Академию наук. На систему образования в целом. Вся культурная сфера находится в руках людей старой формации. Из культурной оппозиции никто не вышел в начальники. Представители советского андеграунда либо остались в прежней ситуации исключенности – просто после 1991-го они могли жить и творить свободно, не опасаясь репрессий, – либо эмигрировали. Не надо забывать, что массовая эмиграция началась сразу после распада СССР. Почему? Потому что интеграция в институты власти не произошла». Но эта интеграция не происходит в России никогда. И, следовательно, никаких иллюзий по поводу другого и демократического пути питать не стоит. В том числе потому, что с начала тех 1990-х русские либералы, интерпретирующие себя и интерпретируемые часто со стороны как демократические, революционные и прогрессивные движения, были скомпрометированы самими же реформаторами, которые сразу же стали «внушать друг другу, что революция – это страшная гадость, что либеральные и социалистические движения погубили историческую Россию, что правда на стороне консерваторов и охранителей типа Столыпина. Или, в глобальном контексте, на стороне генералов типа Пиночета, которые сбрасывали левых интеллектуалов с самолетов в море. В интеллигентских кругах 1990-х годов, а впрочем и после них, господствовала идея, что «надо подавлять революции», поэтому они и подавляются сегодня, просто без экивоков и стеснительного умолчания.

Но сравнение путинских репрессий со сталинскими является ошибочным. Сталинская эпоха была эпохой социализма. Все было государственным. И любой человек был собственностью государства. Сталин мобилизовал население для того, чтобы ускоренными темпами пройти этап индустриализации. Сейчас же ситуация модулируется тем, что людям дали частную собственность и вместе с ней предмет индивидуальной заботы. «Когда я читаю современную русскую прессу, я поражаюсь обычно вот этому тезису, особенно часто там звучащему: частная собственность делает человека политическим субъектом. В реальности все ровно наоборот. Буржуазия всегда консервативна и всегда служит режиму. Буржуазия заинтересована в стабильности, в том, чтобы ничего не менялось. Пролетариат ведь почему революционная сила? Потому что ему нечего терять. Кроме цепей». И таким был Советский Союз до финального конца его существования: людям терять было нечего. Поэтому у них не было заинтересованности в сохранении режима. Режим не гарантировал им ничего, потому что у них ничего не было. И эти люди дали возможность пасть режиму в течение двух дней, как раньше российской империи в течение трех. Нынешний режим выглядит иначе. Потому что многим людям есть что терять. Им есть о чем заботиться и что беречь. И они солидаризируются внутренне с теми условиями, которые гарантируют им сохранение статус-кво.

При этом Россия остается на самом деле в русле западной и европейской цивилизации. Гройс обращает внимание, что «даже путинская военная авантюра обозначается в пропаганде латинской буквой Z. Мало того: эта латинская «зэт» теперь показатель лояльности – ею заменяют обычно русскую букву «3». И эта продолжающаяся латинизация русской письменности есть еще один знак того, что Россия продолжает быть, даже помимо своей воли, зависимой от Запада и ориентированной на него. И это показывает, что все идёт к тупику. И быстро. Это не может продолжаться слишком долго».

Здесь Гройс делает вывод, который мне не кажется убедительным, когда он говорит, что в некотором смысле войну Россия уже проиграла, но я списываю это утверждение (верное только в глобальной исторической перспективе) на время, когда он давал интервью, в конце 2022 года на фоне впечатлений от наступления Украины на ряде важных участков фронта. Этот редкий случай, когда Гройс продемонстрировал зависимость от короткого исторического метра, но нам всем сложно уворачиваться от банальных интерпретаций, навязываемых нам, постоянно. Иногда оказывается необходимым перевести дыхание и не идти против движения эскалатора, что не отменяет тенденции в интерпретации общего мнения, как ложного par excellence.