Видеоролик по мотивам текста «Политические убеждения в душе»

Нет ничего более субъективного, чем политические убеждения. Потому что очень часто они только кажутся политическими и кажутся убеждениями, а при этом психологичны более, чем что бы ни было еще. И потому люди сражаются за свои политические убеждения с такой страстью и яростью, что они очень часто занавеска, ширма, скрывающая куда более интимное и важное. А именно — чувство правоты. Это чувство собственной правоты прихотливым образом соединяется с набором политических взглядов, а защищая последние, мы защищаем куда более важное, хотя, возможно, и забыли, каким образом и когда эта конгломерация возникла.

Вот, скажем, моюсь я в кабинке с неплотно задернутой занавеской (опять занавеска, обратите внимание) в нашем бассейне и слышу, как всегда внутренне морщась, то есть с априорным неодобрением русскую речь в двух шагах от меня. Два мужских голоса, явно немолодых, один немного постарше или голос какой-то севший, усталый; говорят о чему-то, я не сразу понимаю о чем, пока не понимаю, что речь идет об Украине. Хотя она не называется, но точно об Украине и войне, и не сразу, но я с нарастающим ужасом и удивлением понимаю, что они, кажется, на стороне России в этой войне. Кажется — потому что они говорят так, будто их кто-то подслушивает или они боятся, что их слова могут им припомнить и в чем-то упрекнуть. Но я слышу слово «нацизм» и понимаю, что они употребляют его совсем не в ироническом смысле, не в том плане, что это дурацкая путинская пропаганда, а как бы вполне одобрительно. Одобряя тот смысл, который путинская пропаганда в него вкладывает как мужское в женское.

Я с трудом удерживаю себя, чтобы не выйти и не сказать этим двум старым мудакам, что я о них думаю, даже слова начинаю подбирать и представлять их дурацкие физиономии, не ожидали, гады! Но американская вежливость берет своё, тем более, что затем что-то с рыхлым, шелестящим грохотом падает, голос помоложе и более звонкий чертыхается, что-то собирается с мокрого пола, и все, ещё через полминуты они уходят.

Моя первая мысль: и до чего же я не люблю русских эмигрантов, они голосовали за Трампа, любят республиканцев и крайне правых в Израиле. Они ксенофобы и не терпят мигрантов, делая исключения только для себя. Они совки, эстетически представляющие инверсию всего, что не советская попса. Они любят все то, что я презираю, но то, что они ещё Россию поддерживают против Украины, я этого не ожидал.

Я долго раскручиваю спираль своего негодования, но у меня в программе ещё джакузи для боли в плече, это история на минут десять, и когда я выхожу в раздевалку, то в дверях вижу два седых затылка, полиэтиленовый пакет в руке, типичные дешевые китайские босоножки с носками в полоску, и характерный прононс слова «sorry», сказанное разминувшемуся с ними уборщику с шваброй, и концерт по заявкам ненависти можно считать законченным.

Но уже вечером, рассказывая об инциденте в душе жене, я, как всегда бывает, после каскада насмешек и презрения по поводу новой страницы моих эмигрантских инвектив, начинаю, дабы не представать слишком субъективным, рассуждать, пытаясь понять, почему люди из России сегодня могут ненавидеть Украину до такой степени, что и Путин со своим русским миром им милей.

Возможно, размышляю я, они сами из Украины, и чем-то на неё обижены. Почему нет. Типа, были уволены с работы или их не оценили по достоинству, у них случилась какая-то неприятная история, и они уехали в американскую эмиграцию, затаив в душе тяжёлый камень. Мне уже кажется, что в голосе, который постарше, звучало фрикативное «г», или мне это кажется сейчас. Понятно, что история с обидой на страну, которую ты покинул, которая тебя не оценила, немного похожа на то, как одна моя приятельница, ставшая монашкой в православном монастыре в Америке, смеясь рассказывала. Как ее обычно миряне осторожно расспрашивают о причинах пострига, и всегда пытаются выспросить, не было ли там неразделенной любви? Многим легче и понятнее считать, что в монастырь женщина может уйти только, если любовная лодка разбилась о быт или еще что-то остро банальное.

Но самом деле Борхес не случайно уверял, что банальные метафоры самые употребительные, потому что они верные. И в монастырь прекрасных дам очень часто приводит за ручку несчастная любовь, и обиды, в том числе по службе или где-то рядом являются очень часто тем коконом, вокруг которого жизнь потом накрутит развесистые политические убеждения.

Скажем, был у меня приятель, еще по нонконформистскому подполью, который до такой степени обиделся на то, что его философские статьи не захотели печатать в перестроечной печати, что постепенно стал консерватором, если не сказать —  мракобесом. А вот если бы его философские опусы пришлись бы по душе какому-нибудь либеральному журналу, может быть, и остался бы либералом, которым он был (или казался) в антисоветским андеграунде.

То есть версия того, что пропутинский взгляд на Украину и войну вполне может быть как-то связан с неудачной карьерой или жизнью в Украине, не полностью лишен оснований. И теперь имярек, упрекая Украину в нацизме, оправдывает себя и свои какие-то далекие жизненные неудачи.

Более того: кто такие эти русские эмигранты с седыми затылками — это ведь почти наверняка советские евреи, приехавшие сюда, возможно, до всякой перестройки или сразу после ее начала. А у евреев свои счёты с Украиной, они помнят еврейские погромы, кто-то ещё одесские, кто-то львовские после начала войны, и вряд ли готовы легко их забыть или умилится тому факту, что президент сегодняшний Украины — еврей. Потому и Израиль очень холодно относится к просьбам Украины о помощи и не спешит раздружиться с Путиным, разве что закрытие Сохнута их немного отрезвит.

Так что вполне человек из душа и его собеседник, мало говоривший, более слушавший, но как бы сочувственно, вполне может быть евреем-эмигрантом из Украины, и его обиды никак не могут перевесить никакие другие политические соображения, тем более, что политические взгляды и есть очень часто способ самооправдания и сведения счетов с прошлым. И сегодня Украина сражается на фронте не только с имперским вожделением Путина и его сограждан и жестоким российским воинством, готовым пытать и убивать за зарплату в 100 тысяч в месяц плюс премиальные. Против Украины ещё сражается ее история, те ее темные страницы, которые до сих пор — источник обид, если только обид, а не большого.

Конечно, мы все, наверное, так устроены, что нам хочется представлять наши политические взгляды чем-то вроде магнита добра и света, притягивающего к нам таких же добрых, светлых и умных единомышленников. В то время как наши идейные или политические противники представляются нам какими-то негодяями, продажными дураками, но все, конечно, сложнее. Потому что поиск единомышленников — это ещё и поиск людей, подтверждающих нашу правоту, потому что политические убеждения — это очень часто симбиоз определённых фактов в прошлом, которые столь болезненны, что требуют оправдания или поддержки спустя целую жизнь. И наши единомышленники только думают, что вместе с нами на стороне света, и сами не знают, что воюют на нашей стороне в нашем дворовом детстве или тревожной юности, хотя и взрослая жизнь полна обид и разочарований, требующих впоследствии сочувствия.

Так что нам только кажется, что день сегодняшний — это то, что мы видим. То, что мы не видим или не хотим видеть, все равно с нами, и мы боремся против прошлого и его теней, ненавидящих и прозревающих его в настоящем.

Видеоролик по мотивам текста «Проветривая будущее в чумном бараке»

Попытаюсь объяснить, почему я не считаю напрасным риски тех российских политиков, которые остались во время войны с Украиной в России и продолжали/продолжают говорить то, что они думают без оглядки на цензуру и грозящий им арест. Как это сделали уже арестованные Владимир Кара-Мурза и Илья Яшин, и не они одни. И не согласен с уважаемым (не по службе, а по душе) Гасаном Гусейновым, который сомневался в тексте «Ошибка Гозмана», нужна ли еще «одна сломанная жизнь ради доказательства бесчеловечности текущего российского государства? По-моему, нет, не нужна».

Нужна. Если кратко, то рано или поздно путинский режим рухнет, и будет небезразлично, чьи имена написаны на обломках самовластья. Потому что у этих людей будут дополнительные прерогативы для влияния на эту жизнь после смерти, и это важно. Важно, потому что, как и во время перестройки, тянуть на себя одеяло будут те многочисленные конформисты, которые станут демонстрировать всем желающим свои воображаемые стигматы, тем самым обосновывая свое право на власть. И, как вышло в конце 1980-1990-х, это лучше всего получалось у быстро перестроившейся номенклатуры второго плана (якобы не столь замаранной) и советских шестидесятников, вставших в позу наследников и хранителей свободы, хотя были на самом деле ловкими и не лишенными способностей приспособленцами.

В то время как бОльшая часть нонконформистов оказалась задвинута на третью полку в духоту и пыль полузабвения. И в любом случае их критической массы не хватило на склонение весов истории в сторону бОльшей отчетливости и непримиримости к советскому и постсоветскому соглашательству.

Поэтому тем из сегодняшних политиков, которые выбрали реальность тюрьмы отъезду в эмиграцию, возможно, удастся бросить на эту всегда существующую чашу весов свои невесомые гирьки судьбы и сыграть позитивную роль.

Совсем в другую эпоху, размышляя над смыслом, казалось бы, столь же бесполезной деятельности советских диссидентов, которые шли в лагеря за попытку отстоять собственное (или групповое) достоинство, я предположил, что таким образом они приобретали статус свидетелей. Свидетелей преступлений того режима, против которого они осмеливались выступать, и, если бы не они, перестройка, возможно, еще быстрее бы скурвилась и превратилась в новую инкарнацию совка.

То есть, продолжая возражать Гасану Гусейнову, тюремные сроки, которые по всей вероятности получат Кара-Мурза и Яшин (и другие, менее заметные, но не менее храбрые люди), это не человеческое жертвоприношение, естественно, обладающее статусом эстафеты для других молодых людей, «которые якобы должны принести и свои жизни на алтарь отечества». Гусейнов сомневается в осмысленности такого поведения и предлагает «слезть с котурнов» и увидеть, что нынешнее общество не достойно этих и других жертв. И это, на самом деле, хороший вопрос, как говорят публичные персоны, желая похвалить бойкого интервьюера и взять себе дополнительное время на раздумье. Потому что в версии Гусейнова, нынешняя Россия – я, конечно, экстраполирую, этого нет в тексте, только наметки – это что-то внешнее по отношению к нам и не заслуживающее жертвы, тупое и бессмысленное в своей необузданной жестокости. И да, со многими – повторю, предполагаемыми – характеристиками путинского государства и путинского общества, вполне проявившего свою сущность в той избыточной жестокости, легко переходящей в садизм, что демонстрируют российские солдаты на украинском фронте и оккупированных ими территориях, трудно не согласиться.

Со многим можно, кроме одного, что это государство и общество – внешнее по отношению к нам. Типа, мы-то сеяли доброе, разумное, вечное, но у нас ничего не получилось, русская натура взяла свое и быстро, за несколько лет, пустила российский поезд, слепо искавший в перестроечном тумане неверный путь свободы, на знакомые рельсы самодержавия, всегда кончающегося фейерверком великодержавного упоения. Казалось бы, это дистанцирование от путинского общества выглядит естественным, ведь то, что получилось, явно противоречит нашим – понимается, что светлым и либеральным – устремлениям, и значит, это получилось вне или против нашей воли.

Но я с удивлением, которое только увеличивается по мере погружения в тот вечный тупик, которым всегда оборачиваются реформы на Руси, не могу понять, что позволяет той среде, которой я вроде как принадлежу, среде российских интеллектуалов (ранее именуемых интеллигенцией), не видеть в происходящем и свою весомую часть вины? Разве переломная эпоха, названная перестройкой, требовала от людей интеллектуальных и тем более гуманитарных устремлений всего лишь преподавать в тех же или новых вузах или писать статьи о кино, театре и литературе в тех же или новых изданиях? И не считать, что это как бы награда от общества с репутацией, снимать сливки и делать то, что делают интеллектуалы в других странах с устоявшейся общественной системой? А непосредственная задача совсем другая – формулировать убедительные версии символических общественных ценностей, то есть те самые пунктирные или возможные рельсы, мятно отсвечивающие в темноте, на которые и должно было встать не всегда трезвое и очень часто темное и ленивое общество, выбирающее и выбравшее, конечно, традицию, в том числе замшелую, потому что это самое привычное. А именно это и произошло, в том числе и потому, что эти символические развилки между опасным повторением прошлого, на которое и вступило в результате путинское общество, и тем так и не воплощенным, не проложенным в интеллектуальных сумерках символическим путем в другое будущее, не были осмыслены, а старое оказалось более привлекательным. Но разве это не прежде всего вина и ответственность интеллигенции, которая не должна – как мне кажется – делать вид, что все уже произошло, и она имеет право почивать на лаврах той традиционной деятельности, которая рутина для европейских и американских интеллектуалов? Но рутина только потому, что эти общества существуют в сильном символическом поле ценностей, способных сопротивляться тоталитарным тенденциям, которые все равно возникают, как это случилось с Трампом в Америке, Берлускони в Италии, Орбаном в Венгрии, не говоря уже об Эрдогане и других.

Именно создание убедительной системы ценностей, в которой путь к тому, что именуется свободой или демократией, является очевидным и привычным, а не обманным и лицемерным. Как это – в смысле: обманным и лицемерным — получилось уже в ельцинской России, в которой российские же интеллектуалы превратились в адвокатов власти новых олигархов, соглашаясь работать в олигархических СМИ и университетах, защищать позиции нуворишей и не видеть ответственности за происходящее.

Я не знаю, в какой степени я убедителен в доказательстве невозможности отношения к путинскому обществу как к внешнему, чужому и чуждому, в то время как оно появилось с согласия и даже участия тех интеллектуалов, которые сегодня брезгливо от него дистанцируются как от какого наваждения незрелого и испорченного ума и натуры. Нет, это не так. Дискредитация той либеральной прописи, которая была предложена в качестве якобы альтернативы советскому мороку, происходила при живейшем участии либеральной интеллигенции. И в том числе поэтому то, что Гасан Гусейнов именует жертвоприношением(предполагая его бессмысленность), на самом деле вполне осмысленное – если не искупление грехов, то уж точно концептуальных ошибок. Ошибок стратегий общественного поведения, стоившего России еще одной бессмысленной и неизвестно вообще исправимой ли катастрофы.

Я не буду здесь обсуждать, в какой степени я считал правильным и безошибочным общественное и политическое поведение тех сидельцев путинской поры, которые освящены именами Навального, Кара-Мурзы, Яшина, они не были безошибочными и доля ответственности за происходящее на них лежит тоже. Но мужество, особо ценное в ситуации общественно доминирующей трусости и конформизма, представляет собой особую ценностью. Особую, потому что в русском обществе не существует устойчивой и авторитетной колеи для поведения, противопоставляющего мнение меньшинства или одиночки большинству.

И именно поэтому ценность этого жертвоприношения, если воспользоваться определением Гусейнова, велика, а поведение тех, кто как бы приносит себя в жертву, далеко не бессмысленно. В ней есть зерна того будущего, которое иначе просто не появится, что не означает, что я призываю кого-то, особенно молодые и нетерпеливые умы, повторять это. Хотя это не умаляет ту степень уважения, которое я испытываю к тем, кто способен демонстрировать мужество в гнетущей тишине и темноте. В любом случае эмиграция – не доблесть и не функция большого ума, а скорее, семейной осторожности. Тем ярче контраст.