Бостонский колледж и наша юность

Я пишу этот текст уже после того, как снял и смонтировал видео про Бостонский колледж и его кампус на Честнат-Хилл. Вчера у студентов был праздничный вечер, типа, встреча с университетом и знакомство. Я поснимал на свои камеры, посмотрел, комментируя увиденное, и неожиданно начал сравнивать, оттолкнувшись от самого внешнего – атмосферы сексуальности. Вообще-то ситуация нам хорошо знакомая, конечно, в России было и есть все иначе, там другое личное пространство, которое, без сомнения, зависит от времени и временем модулируется, но все равно есть о чем подумать.

Я очень хорошо помню, как это было у нас на первых курсах, это было в ранние 70-е, вокруг начинался русский рок, то есть много что начиналось и продолжалось. Но если говорить о студенческом времени, то так получалось, что мы почти каждую неделю ездили куда-то на институтские танцы. Редко, когда пробираясь через главный вход, а в основном в окна, которые нам кто-то открывал, через пожарный выход, минуя охрану или вместе с игравшей группой. Которых уже было много, но как раз русский рок тогда делал буквально первые шаги, разве что Рекшан Володя со своим «Санкт-Петербургом» уже играл на химфаке университета. А у других в программе были только каверы. Но ходить на институтские танцы было столь же необходимо, как получать другую духовную пищу, ее через несколько лет сменит андеграундная поэзия и вторая культура, но на первых курсах это была еще музыка.

И я вчера, глядя на молодых людей и девушек, симпатичных, каких-то вымытых и очень чистеньких, если сравнивать их с хипповой модой первой половины 70-х, я вспомнил время и чуть-чуть более позднее, когда я был уже в ленинградском андеграунде, уже был уволен из всех музеев и библиотек, в которых я работал, и познакомился с кочегаркой. Где в свою очередь и имел возможность наблюдать различных западных девушек, они – в основном это были славистки – приезжали из разных городов и городков Европы, и попадали в атмосферу, от которой у них почти мгновенно сносило крышу. Дело было не только в том, что молодые мужчины вели себя совершенно иначе, нежели их сверстники в Европе. Куда более раскрепощенно, брутально, но даже не только в сексуальности, как выяснялось, куда более притягательной для европейских девчушек, а вообще в атмосфере жизни.

Да, конечно, нашей совковой жизни, но они-то попадали в веселое подполье, где царила неформальность, та самая неформальность, которая и есть главное достоинство русской жизни при любой власти. После скучных, чопорных европейских нравов они – эти девушки из провинциальной Франции или Германии — попадали просто в сплошной и увлекательный водоворот, где высмеивалось все, от советской власти и культуры, до правил поведения и способов общения между полами.

Для многих это кончалось замужеством, они влюблялись, выходили замуж, спасали своих избранников, увозили их к себе, потому что они знакомились с западниками, презиравшими советскую жизнь и мечтавшими о Европе. Я не знаю, как складывалась их дальнейшая судьба – выдерживали ли эти отношения испытания временем и совсем другим социальным пространством, не разочаровывались ли, не разводились с досадой на свою девичью наивность, или, напротив, жили легко и радостно. Важно не это, вот я посмотрел на то, как внешне выглядит сексуальность в современной юной Америке, и, естественным образом подумал о том, какая бы власть ни была на нашей родине, в ней всегда есть место уникальной русской неформальности, стихийному анархизму, высмеиванию авторитетов, тому варианту свободы, который, может быть, и не свобода вообще, но что-то что прельщало и будет прельщать еще многих.

Вот так сходил на кампус американского университета, поснимал людей и архитектуру, и задумался об архитектуре нашей внутренней жизни, которая никому не видна, ибо она там, внутри, под множеством покровов и перекрытий, но она бьется как голубая полупрозрачная жилка на руке, потому что живая и ни на кого не похожа.