Формула Владимира Зеленского «Какими бы ни были россияне», а дальше по сути дела адрес для русского военного корабля, заслуживает рассмотрения. К кому обращается глава украинской власти, только ли к соискателям туристических виз, которые позволят им наслаждаться мирной комфортной жизнью во время войны, устроенной президентом их государства и осуществляемой со всей жестокостью солдатами их страны? Не только.

В эту резиновую формулу «какими бы ни были» мгновенно попадают те интеллектуалы, которые по мере своих сил помогают и защищают Украину сегодня осмыслением, экспертизой, аналитикой, публицистикой. Тем, чем и могут заниматься интеллектуалы во время войны, устроенной их государством. То есть той гуманитарной мягкой силой, которая влияет или может влиять на все – от общественного мнения, до конкретных решений государств европейско-американской коалиции по помощи Украине.

И всем им президент Украины заявляет: не надо, не надо нам вашей мягкой силы, не надо от вас ничего, лучше бы вы умерли все, как пушечное или тюремное мясо, мгновенно арестованные по прибытию на родину, но зато от вас хоть какая-то была бы польза, испортили бы карму режиму.

Я сейчас не говорю о моральной подоплеке подобного заявления, потому что формула «какими бы ни были россияне» по своему нравственному потенциалу равно формуле Эренбурга «Убей немца». Хотя идея коллективной вины даже в применении к немцам давно признана архаической и не применимой в международном праве. Я говорю лишь об очевидной формуле подобного обращения, разрывающего таким образом невидимый контракт, который русские интеллектуалы или просто доброхоты, мечтающие о победе Украины над хищным и бесчеловечным режимом, установленным на их родине, на себя приняли.

Несут ли они ответственность за этот режим? Хотя и ответственность вполне дискуссионная вещь, ибо относится к области общественной и индивидуальной морали, я полагаю, что – да; я, по крайней мере, ощущаю всю меру ответственности за неправедную и бесчеловечную войну. Хотя я еще в самом начале путинского срока написал против Путина книгу, сам давно уже американский гражданин, моя идентичность определяется языком и культурой, по которым я – русский, и несу ту меру ответственности, которую я или моя среда для себя и определяем. Потому что участвовал в интеллектуальной жизни и, значит, был соучастником того ужасного упущения, которое состояло в неумении так сформулировать общественные ценности, чтобы российское общество выбрало не путь возврата к тоталитаризму, а что-то более европейское и конвенциональное.

И здесь нужно сказать, что никакие неудачные заявления украинского президента не изменяют моего отношения к войне, но я ничего не могу сказать о других. Формула «какими бы ни были россияне» и дальше совершенно недвусмысленное пожелание превратиться в жертв путинского режима и хоть что-то таким образом сделать для Украины, к сожалению, представляет собой возможность разрыва этого контракта. Нет, сотни и тысячи русских интеллектуалов не перейдут в лагерь Путина, не пойдут на RT клеветать на Украину, изображая ее как бы скопищем нацистов, даже если их и беспокоит нарастающий уровень этнического национализма, только отчасти оправданного войной и необходимостью мобилизовать все силы на борьбу с неравной мощью врага. Но они должны будут отрефлексировать оскорбительное для них сообщение Зеленского, что в их интеллектуальных услугах Украина не нуждается. И я считаю это огромной ошибкой, совершенной офисом президента Украины, его советниками, которые не дезавуировали, не уточнили это заявление, а бросились его оправдывать со всем возможным пропагандистским пылом.

Кое-кто уже сравнил это заявление в интервью газете The Washington Post с ранними, февральскими и мартовскими, где при всей катастрофичности той ситуации, когда российское войска наступали на Киев, или сразу после Бучи Зеленский находил возможность для процедуры различения и вызвал всеобщую симпатию этой демонстрацией человечности. Потому что человечность и есть различение, а бесчеловечность — отказ от нее.

И тут я скажу, что это не первая ошибка официальных лиц Украины за последние дни. Не менее существенным промахом мне видится эмоциональная и оскорбительная реакция на пресс-релиз доклада Amnesty International. Да, в докладе, возможно, недостаточно для страдающего украинского населения подчёркнута исключительная ответственность за жертвы мирного населения российских войск, действия которых неоднократно обозначены как военные преступления.

Да, по отношению к тем или иным интервью могут быть вопросы, где взяты, в какой степени интервьюируемый был свободен в своих оценках или находился под давлением. Но попытка представить этот доклад и саму AmnestyInternational, как пророссийскую марионетку, пропагандиста русского мира – ошибочны и отвратительны. Да, у Amnesty International случаются ошибки, когда по чисто формальному поводу Навальный был лишен звания узника совести, хотя Навальный действительно допускал националистические заявления, но их актуальность поблекла на фоне ареста и других преследований со стороны российской власти, и эта ошибка была исправлена. Трудно найти организацию с более отчетливой и непреклонной позицией в плане защиты прав человека, чем Amnesty International. Это вам не Радио «Свобода», они в равной степени выводят на чистую воду и Путина, и свои американские власти, если находят для этого основания.

Да, существует ряд стран, которые защищаются от расследований Amnesty International обвинениями в антисемитизме, как Израиль, или в русофобии, как России. Но вставать на этот путь и обвинять Amnesty International в пророссийской позиции, это очень важная и стратегическая ошибка.

Да, Amnesty International — не политическая организация. Она не может позволить себе политических оценок, в том числе политического освещения войны России в Украине. У нее только одно измерение – границы личности и ее права. Она со всем возможным тщанием изучает только и исключительно этот вопрос, не нарушаются ли права личности в том или ином случае, что сделано и все ли сделано, дабы это предотвратить. И они говорят об упущениях украинской стороны, размещающей воинские подразделения в школах, не закрытых для посещения гражданских лиц. Или в жилых домах в опасной близости от военных целей противника. Или позволяют военным находиться в гражданских госпиталях, или совершают другие упущения, которые могли привести или приводили к гибели мирных людей. Но они, Amnesty International, защищали украинского человека, вернее человека, находившегося в этот момент на украинской земле. Это как раз тот случай, когда национальность не имеет значения, они защищали и защищают человека от любых покушений на его права и жизнь.

И они имеют права защищать этого человека не только от военных преступлений российской стороны, но и от неосторожных или непродуманных действий украинской власти во время этой войны.

Встречая в штыки этот пресс-релиз доклада, украинские власти встают не на ту сторону. От того, что Украина – жертва агрессии со стороны России, не означает, что каждый шаг украинской власти правильный и не требует коррекции. Да, сегодня поддержка Украины в этой войне всеобъемлюща, и Украине, помимо огромной военной и финансовой помощи, выдан огромный кредит доверия. Но воевать с самой авторитетной правозащитной организаций означает только одно: властям есть что скрывать, есть от чего защищаться и препятствовать деятельности правозащитников.

У Украины, несмотря на очевидный статус жертвы агрессии, нет права оставлять своих собственных граждан без защиты от собственной украинской власти, собственных военных даже в условиях жестокой войны. И это путь слабости – защищаться от исследований Amnesty International, как делают все диктаторские режимы, сидящие на штыках.

И еще пару слов по поводу адресатов этой неудачной формулы «какими бы ни были россияне»: да, российские интеллектуалы оказались между молотом и наковальней. Они поддерживают и будут поддерживать Украину, потому что признать право России на жестокую войну и весь тот уже почти совсем тоталитарный дух казармы, устраиваемой путинской властью внутри России, невозможно. Им просто некуда деваться, не важно, находятся ли они внутри России и вынуждены называть войну спецоперацией, или в межеумочном положении эмигрантов из той страны, что совершает военные преступления и просто лжет 24 часа в сутки.

Но офис президента Зеленского совершит огромную ошибку, если не дезавуирует свое заявление, не уточнит его, правильно расставляя акценты: плевать в лицо своим сторонникам – не большого ума дело.

Видеоролик по мотивам текста «Политические убеждения в душе»

Нет ничего более субъективного, чем политические убеждения. Потому что очень часто они только кажутся политическими и кажутся убеждениями, а при этом психологичны более, чем что бы ни было еще. И потому люди сражаются за свои политические убеждения с такой страстью и яростью, что они очень часто занавеска, ширма, скрывающая куда более интимное и важное. А именно — чувство правоты. Это чувство собственной правоты прихотливым образом соединяется с набором политических взглядов, а защищая последние, мы защищаем куда более важное, хотя, возможно, и забыли, каким образом и когда эта конгломерация возникла.

Вот, скажем, моюсь я в кабинке с неплотно задернутой занавеской (опять занавеска, обратите внимание) в нашем бассейне и слышу, как всегда внутренне морщась, то есть с априорным неодобрением русскую речь в двух шагах от меня. Два мужских голоса, явно немолодых, один немного постарше или голос какой-то севший, усталый; говорят о чему-то, я не сразу понимаю о чем, пока не понимаю, что речь идет об Украине. Хотя она не называется, но точно об Украине и войне, и не сразу, но я с нарастающим ужасом и удивлением понимаю, что они, кажется, на стороне России в этой войне. Кажется — потому что они говорят так, будто их кто-то подслушивает или они боятся, что их слова могут им припомнить и в чем-то упрекнуть. Но я слышу слово «нацизм» и понимаю, что они употребляют его совсем не в ироническом смысле, не в том плане, что это дурацкая путинская пропаганда, а как бы вполне одобрительно. Одобряя тот смысл, который путинская пропаганда в него вкладывает как мужское в женское.

Я с трудом удерживаю себя, чтобы не выйти и не сказать этим двум старым мудакам, что я о них думаю, даже слова начинаю подбирать и представлять их дурацкие физиономии, не ожидали, гады! Но американская вежливость берет своё, тем более, что затем что-то с рыхлым, шелестящим грохотом падает, голос помоложе и более звонкий чертыхается, что-то собирается с мокрого пола, и все, ещё через полминуты они уходят.

Моя первая мысль: и до чего же я не люблю русских эмигрантов, они голосовали за Трампа, любят республиканцев и крайне правых в Израиле. Они ксенофобы и не терпят мигрантов, делая исключения только для себя. Они совки, эстетически представляющие инверсию всего, что не советская попса. Они любят все то, что я презираю, но то, что они ещё Россию поддерживают против Украины, я этого не ожидал.

Я долго раскручиваю спираль своего негодования, но у меня в программе ещё джакузи для боли в плече, это история на минут десять, и когда я выхожу в раздевалку, то в дверях вижу два седых затылка, полиэтиленовый пакет в руке, типичные дешевые китайские босоножки с носками в полоску, и характерный прононс слова «sorry», сказанное разминувшемуся с ними уборщику с шваброй, и концерт по заявкам ненависти можно считать законченным.

Но уже вечером, рассказывая об инциденте в душе жене, я, как всегда бывает, после каскада насмешек и презрения по поводу новой страницы моих эмигрантских инвектив, начинаю, дабы не представать слишком субъективным, рассуждать, пытаясь понять, почему люди из России сегодня могут ненавидеть Украину до такой степени, что и Путин со своим русским миром им милей.

Возможно, размышляю я, они сами из Украины, и чем-то на неё обижены. Почему нет. Типа, были уволены с работы или их не оценили по достоинству, у них случилась какая-то неприятная история, и они уехали в американскую эмиграцию, затаив в душе тяжёлый камень. Мне уже кажется, что в голосе, который постарше, звучало фрикативное «г», или мне это кажется сейчас. Понятно, что история с обидой на страну, которую ты покинул, которая тебя не оценила, немного похожа на то, как одна моя приятельница, ставшая монашкой в православном монастыре в Америке, смеясь рассказывала. Как ее обычно миряне осторожно расспрашивают о причинах пострига, и всегда пытаются выспросить, не было ли там неразделенной любви? Многим легче и понятнее считать, что в монастырь женщина может уйти только, если любовная лодка разбилась о быт или еще что-то остро банальное.

Но самом деле Борхес не случайно уверял, что банальные метафоры самые употребительные, потому что они верные. И в монастырь прекрасных дам очень часто приводит за ручку несчастная любовь, и обиды, в том числе по службе или где-то рядом являются очень часто тем коконом, вокруг которого жизнь потом накрутит развесистые политические убеждения.

Скажем, был у меня приятель, еще по нонконформистскому подполью, который до такой степени обиделся на то, что его философские статьи не захотели печатать в перестроечной печати, что постепенно стал консерватором, если не сказать —  мракобесом. А вот если бы его философские опусы пришлись бы по душе какому-нибудь либеральному журналу, может быть, и остался бы либералом, которым он был (или казался) в антисоветским андеграунде.

То есть версия того, что пропутинский взгляд на Украину и войну вполне может быть как-то связан с неудачной карьерой или жизнью в Украине, не полностью лишен оснований. И теперь имярек, упрекая Украину в нацизме, оправдывает себя и свои какие-то далекие жизненные неудачи.

Более того: кто такие эти русские эмигранты с седыми затылками — это ведь почти наверняка советские евреи, приехавшие сюда, возможно, до всякой перестройки или сразу после ее начала. А у евреев свои счёты с Украиной, они помнят еврейские погромы, кто-то ещё одесские, кто-то львовские после начала войны, и вряд ли готовы легко их забыть или умилится тому факту, что президент сегодняшний Украины — еврей. Потому и Израиль очень холодно относится к просьбам Украины о помощи и не спешит раздружиться с Путиным, разве что закрытие Сохнута их немного отрезвит.

Так что вполне человек из душа и его собеседник, мало говоривший, более слушавший, но как бы сочувственно, вполне может быть евреем-эмигрантом из Украины, и его обиды никак не могут перевесить никакие другие политические соображения, тем более, что политические взгляды и есть очень часто способ самооправдания и сведения счетов с прошлым. И сегодня Украина сражается на фронте не только с имперским вожделением Путина и его сограждан и жестоким российским воинством, готовым пытать и убивать за зарплату в 100 тысяч в месяц плюс премиальные. Против Украины ещё сражается ее история, те ее темные страницы, которые до сих пор — источник обид, если только обид, а не большого.

Конечно, мы все, наверное, так устроены, что нам хочется представлять наши политические взгляды чем-то вроде магнита добра и света, притягивающего к нам таких же добрых, светлых и умных единомышленников. В то время как наши идейные или политические противники представляются нам какими-то негодяями, продажными дураками, но все, конечно, сложнее. Потому что поиск единомышленников — это ещё и поиск людей, подтверждающих нашу правоту, потому что политические убеждения — это очень часто симбиоз определённых фактов в прошлом, которые столь болезненны, что требуют оправдания или поддержки спустя целую жизнь. И наши единомышленники только думают, что вместе с нами на стороне света, и сами не знают, что воюют на нашей стороне в нашем дворовом детстве или тревожной юности, хотя и взрослая жизнь полна обид и разочарований, требующих впоследствии сочувствия.

Так что нам только кажется, что день сегодняшний — это то, что мы видим. То, что мы не видим или не хотим видеть, все равно с нами, и мы боремся против прошлого и его теней, ненавидящих и прозревающих его в настоящем.

Видеоролик по мотивам текста «Проветривая будущее в чумном бараке»

Попытаюсь объяснить, почему я не считаю напрасным риски тех российских политиков, которые остались во время войны с Украиной в России и продолжали/продолжают говорить то, что они думают без оглядки на цензуру и грозящий им арест. Как это сделали уже арестованные Владимир Кара-Мурза и Илья Яшин, и не они одни. И не согласен с уважаемым (не по службе, а по душе) Гасаном Гусейновым, который сомневался в тексте «Ошибка Гозмана», нужна ли еще «одна сломанная жизнь ради доказательства бесчеловечности текущего российского государства? По-моему, нет, не нужна».

Нужна. Если кратко, то рано или поздно путинский режим рухнет, и будет небезразлично, чьи имена написаны на обломках самовластья. Потому что у этих людей будут дополнительные прерогативы для влияния на эту жизнь после смерти, и это важно. Важно, потому что, как и во время перестройки, тянуть на себя одеяло будут те многочисленные конформисты, которые станут демонстрировать всем желающим свои воображаемые стигматы, тем самым обосновывая свое право на власть. И, как вышло в конце 1980-1990-х, это лучше всего получалось у быстро перестроившейся номенклатуры второго плана (якобы не столь замаранной) и советских шестидесятников, вставших в позу наследников и хранителей свободы, хотя были на самом деле ловкими и не лишенными способностей приспособленцами.

В то время как бОльшая часть нонконформистов оказалась задвинута на третью полку в духоту и пыль полузабвения. И в любом случае их критической массы не хватило на склонение весов истории в сторону бОльшей отчетливости и непримиримости к советскому и постсоветскому соглашательству.

Поэтому тем из сегодняшних политиков, которые выбрали реальность тюрьмы отъезду в эмиграцию, возможно, удастся бросить на эту всегда существующую чашу весов свои невесомые гирьки судьбы и сыграть позитивную роль.

Совсем в другую эпоху, размышляя над смыслом, казалось бы, столь же бесполезной деятельности советских диссидентов, которые шли в лагеря за попытку отстоять собственное (или групповое) достоинство, я предположил, что таким образом они приобретали статус свидетелей. Свидетелей преступлений того режима, против которого они осмеливались выступать, и, если бы не они, перестройка, возможно, еще быстрее бы скурвилась и превратилась в новую инкарнацию совка.

То есть, продолжая возражать Гасану Гусейнову, тюремные сроки, которые по всей вероятности получат Кара-Мурза и Яшин (и другие, менее заметные, но не менее храбрые люди), это не человеческое жертвоприношение, естественно, обладающее статусом эстафеты для других молодых людей, «которые якобы должны принести и свои жизни на алтарь отечества». Гусейнов сомневается в осмысленности такого поведения и предлагает «слезть с котурнов» и увидеть, что нынешнее общество не достойно этих и других жертв. И это, на самом деле, хороший вопрос, как говорят публичные персоны, желая похвалить бойкого интервьюера и взять себе дополнительное время на раздумье. Потому что в версии Гусейнова, нынешняя Россия – я, конечно, экстраполирую, этого нет в тексте, только наметки – это что-то внешнее по отношению к нам и не заслуживающее жертвы, тупое и бессмысленное в своей необузданной жестокости. И да, со многими – повторю, предполагаемыми – характеристиками путинского государства и путинского общества, вполне проявившего свою сущность в той избыточной жестокости, легко переходящей в садизм, что демонстрируют российские солдаты на украинском фронте и оккупированных ими территориях, трудно не согласиться.

Со многим можно, кроме одного, что это государство и общество – внешнее по отношению к нам. Типа, мы-то сеяли доброе, разумное, вечное, но у нас ничего не получилось, русская натура взяла свое и быстро, за несколько лет, пустила российский поезд, слепо искавший в перестроечном тумане неверный путь свободы, на знакомые рельсы самодержавия, всегда кончающегося фейерверком великодержавного упоения. Казалось бы, это дистанцирование от путинского общества выглядит естественным, ведь то, что получилось, явно противоречит нашим – понимается, что светлым и либеральным – устремлениям, и значит, это получилось вне или против нашей воли.

Но я с удивлением, которое только увеличивается по мере погружения в тот вечный тупик, которым всегда оборачиваются реформы на Руси, не могу понять, что позволяет той среде, которой я вроде как принадлежу, среде российских интеллектуалов (ранее именуемых интеллигенцией), не видеть в происходящем и свою весомую часть вины? Разве переломная эпоха, названная перестройкой, требовала от людей интеллектуальных и тем более гуманитарных устремлений всего лишь преподавать в тех же или новых вузах или писать статьи о кино, театре и литературе в тех же или новых изданиях? И не считать, что это как бы награда от общества с репутацией, снимать сливки и делать то, что делают интеллектуалы в других странах с устоявшейся общественной системой? А непосредственная задача совсем другая – формулировать убедительные версии символических общественных ценностей, то есть те самые пунктирные или возможные рельсы, мятно отсвечивающие в темноте, на которые и должно было встать не всегда трезвое и очень часто темное и ленивое общество, выбирающее и выбравшее, конечно, традицию, в том числе замшелую, потому что это самое привычное. А именно это и произошло, в том числе и потому, что эти символические развилки между опасным повторением прошлого, на которое и вступило в результате путинское общество, и тем так и не воплощенным, не проложенным в интеллектуальных сумерках символическим путем в другое будущее, не были осмыслены, а старое оказалось более привлекательным. Но разве это не прежде всего вина и ответственность интеллигенции, которая не должна – как мне кажется – делать вид, что все уже произошло, и она имеет право почивать на лаврах той традиционной деятельности, которая рутина для европейских и американских интеллектуалов? Но рутина только потому, что эти общества существуют в сильном символическом поле ценностей, способных сопротивляться тоталитарным тенденциям, которые все равно возникают, как это случилось с Трампом в Америке, Берлускони в Италии, Орбаном в Венгрии, не говоря уже об Эрдогане и других.

Именно создание убедительной системы ценностей, в которой путь к тому, что именуется свободой или демократией, является очевидным и привычным, а не обманным и лицемерным. Как это – в смысле: обманным и лицемерным — получилось уже в ельцинской России, в которой российские же интеллектуалы превратились в адвокатов власти новых олигархов, соглашаясь работать в олигархических СМИ и университетах, защищать позиции нуворишей и не видеть ответственности за происходящее.

Я не знаю, в какой степени я убедителен в доказательстве невозможности отношения к путинскому обществу как к внешнему, чужому и чуждому, в то время как оно появилось с согласия и даже участия тех интеллектуалов, которые сегодня брезгливо от него дистанцируются как от какого наваждения незрелого и испорченного ума и натуры. Нет, это не так. Дискредитация той либеральной прописи, которая была предложена в качестве якобы альтернативы советскому мороку, происходила при живейшем участии либеральной интеллигенции. И в том числе поэтому то, что Гасан Гусейнов именует жертвоприношением(предполагая его бессмысленность), на самом деле вполне осмысленное – если не искупление грехов, то уж точно концептуальных ошибок. Ошибок стратегий общественного поведения, стоившего России еще одной бессмысленной и неизвестно вообще исправимой ли катастрофы.

Я не буду здесь обсуждать, в какой степени я считал правильным и безошибочным общественное и политическое поведение тех сидельцев путинской поры, которые освящены именами Навального, Кара-Мурзы, Яшина, они не были безошибочными и доля ответственности за происходящее на них лежит тоже. Но мужество, особо ценное в ситуации общественно доминирующей трусости и конформизма, представляет собой особую ценностью. Особую, потому что в русском обществе не существует устойчивой и авторитетной колеи для поведения, противопоставляющего мнение меньшинства или одиночки большинству.

И именно поэтому ценность этого жертвоприношения, если воспользоваться определением Гусейнова, велика, а поведение тех, кто как бы приносит себя в жертву, далеко не бессмысленно. В ней есть зерна того будущего, которое иначе просто не появится, что не означает, что я призываю кого-то, особенно молодые и нетерпеливые умы, повторять это. Хотя это не умаляет ту степень уважения, которое я испытываю к тем, кто способен демонстрировать мужество в гнетущей тишине и темноте. В любом случае эмиграция – не доблесть и не функция большого ума, а скорее, семейной осторожности. Тем ярче контраст.