Отъезд за границу замечательной актрисы Хаматовой и ее заявление, что возвращаться она боится, так как не хочет ни врать, ни бороться с режимом, вызвали у одних всплеск сочувствия и восхищение ее позицией. В то время как другие некстати вспомнили, что актриса была доверенным лицом Путина на выборах, своим именем и репутацией поддержала его восхождение к власти в обмен на поддержку государством ее благотворительного фонда (о ней, если помните ходил стишок, как пятого-помятого спасла Чулпан Хаматова).

Но я это пишу не для того, чтобы поддержать фанов или, напротив, хейтеров. Тем более, что сейчас каждый день приходят сообщения об отъезде самых разных известных и мало известных либералов, которые с началом агрессии России против Украины и ужесточения режима, посчитали для себя более приемлемой эмиграцию, а не в той или иной степени сосуществование с режимом на одном поле. Хотя на протяжении этих двух с лишним десятилетий вполне ладили с режимом или, по крайней мере, сосуществовали. А окончательно порвали с ним какую-либо связь, вот, буквально в последние две-три недели. Когда режим закрыл несколько важных либеральных СМИ, с которыми многие из них сотрудничали или просто в них работали. И вообще режим, войдя в войну, в том числе с национал-предателями, по выражению главы режима, стал реально опасен даже для тех, кто с ним вполне ладил, как тот же Иван Ургант. Или другие актеры или музыканты, которые до определенного момента считали сосуществование с режимом допустимым, а фиксацию своего политического отношения к нему ненужным, а после перехода Рубикона по Днепру – все изменилось.

Но я это пишу не для того, чтобы выразить свое отношение к тем, кто сначала с режимом ладил, а теперь перешел к конфронтации, а для того, чтобы объяснить, как это, по моему мнению, связано с войной России против Украины и самой возможностью эту войну начать и длить, и подпитывать из разных источников. И здесь важна не позиция этих новых эмигрантов из числа в разной степени известных либералов, а то, что общество оценивает их как почти героев, сначала находивших в себе смелость оставаться либералом при мягком авторитаризме, и только после перехода авторитаризма к тоталитаризму или очень жестокому авторитаризму-диктатуре решивших громко хлопнуть дверью, заявив о своей невозможности это терпеть. В том числе потому, что пусть не всех, но многих из этих новых эмигрантов знал лично, других опосредованно, через знакомых друзей, среда узкая и в общем и целом понятная.

Я уже как-то рассказывал, как в 2005 написал книжку «Письмо президенту», потому что работа на радио «Свобода» меня совершенно не устраивала, там главным героем двух десятилетий был Явлинский, и вообще царил тот постсоветский либерализм, который во всем мире считается консерватизмом или в лучшем случае – правым либерализмом. И вот я в течение почти года пытался издать свою книжку, обращаясь в том числе к некоторым из этих известных либералов, и ото всех получал отказ, вежливый, потому что мы все вежливые люди, и не в том смысле, в какой вежливые люди захватили через 10 лет Крым, но и в этом смысле тоже.

Потом я еще написал несколько циклов очерков, в том числе — «Письма о русском патриотизме», в которых попытался проанализировать причины взбухания русского национализма на дрожжах великодержавия при Путине, говорил о географическом характере русского патриотизма, озабоченного территориями как тюлень слоем защитного жира, и все так же не смог это опубликовать нигде, кроме еженедельника «Дело», было такое малобюджетное издание в Петербурге начала века. И я это пишу не для того, чтобы подчеркнуть свою прозорливость, потому что, не сомневаюсь, что то же, что и я, видели почти все другие, оптика взгляда – это слой чтения и некоторая риторическая культура, тоже следствие опыта. И я думаю, что понимаю, почему эти многие утверждали, что предлагаемое мной неформат. То есть вы спешите на бал, а вам кто-то пытается насыпать в бальные туфельки песка, пропесочивая кого-то, а вы хотите радости и счастья, которых вполне заслужили. И при чем здесь какие-то непонятные тексты, имеющие отношение к каким-то преувеличенным опасениям, сегодня уже неактуальным и в общем и целом ненужным, как ненужно нам все, что не годится в пищу и как бы не нужно здесь и сейчас.

Еще раз, если у вас возникает ощущение, что я хочу пропиарить неуступчивость и радикализм на фоне как бы всеобщего конформизма тех, кто вот в ту историческую эпоху 15-17 лет назад спокойно делал себе карьеру и вежливо морщился при появлении предлагаемого мной неформата, то вы будете правы только отчасти. Потому что я не сомневаюсь, что это же видели и это же пытались анализировать другие, менее обременённые знакомством среди видных постсоветских либералов и, значит, имевших еще меньше шансов быть услышанными обществом.

И вот здесь я попробую перейти по очень узкому мостку на другой берег. Вот Путин начал войну с Украиной, вот он сейчас бомбит Мариуполь, сравнивает с землей другие города, вот его в три горла продолжают поддерживать записные пропагандисты, а бОльшая часть общества полагает, что все эти разбомбленные роддома, театры и прочие здания, служившие убежищем во время бомбардировок, — это фейки украинской стороны или ее же бомбы и ракеты, то есть инсценировка.

Но на время оставим общество и его выгодное для себя заблуждение, сфокусируемся на той группе лиц, которая принимала решение перейти Рубикон, которая готовилась и разрабатывала планы войны против Украины, сегодня выполняющей особую роль, о которой я еще скажу. Даже не зная, кто входит в эту группу, помимо Путина, можно не сомневаться, что она есть. Мой вопрос простой: что было необходимо, чтобы в мозгу этих людей, далеко, как мы видим, не стратегов, людей с более чем скромными интеллектуальными данными возникло ощущение всесильности. Ощущение, что они великие полководцы, что они видят то, что не видят обыкновенные люди, отягощенные чуть большим образовательным опытом. И хотя в последнее время очень удобной стала версия невменяемости первого лица и, возможно, его ближайшего окружения, хотя я в этом сомневаюсь, все равно, дабы идея, сверхценная идея завладела мозгом, необходимо, чтобы она созрела и не встречала серьезного сопротивления, а, напротив, росла как на дрожжах.

Назовем это энергией заблуждения, потому что сегодня на фоне невозможности справиться с армией самой бедной страны Европы, многие уже понимают, что сверхценная идея Путина и КО (не знаю, как в ворде сделать «о» надстрочной) о том, что украинцев не существует, что они те же русские, которых только Вашингтон и Лондон, англосаксы то есть, науськивает стать анти-Россией, и вообще это все англичанка гадит, если уж совсем соглашаться на тривиальность формы. И это все —  ни что иное, как энергия заблуждения.

И вот пошли по мосткам. Дабы энергия заблуждения накапливалась необходимо, чтобы ее ничто не тревожило, не смущало, не служило громоотводом, чтобы в небольшом интеллектуальном аппарате одного или нескольких плохо учившихся в школе и вузе стратегов-самоучек возникало ощущение всесильности и мессианской роли. Помните, как Илье Муромцу виделись порой эти галлюциногенные серебряные кольца, за которые он, если возьмется, то перевернет мир, без него на это неспособный: неспособный измениться.

Потому и напирают на невменяемость, что она удобна. Она как бы обнуляет вину и ответственность тех, кто в те же годы созревания энергии заблуждения не просто тихо и спокойно делал свою гуманитарную карьеру, а не давал хода мыслям, способным стать чем-то вроде названного выше громоотвода. Не одного громоотвода, а множества, множества громоотводов в виде анализа или даже попыток анализа происходящего, которые не неформат, а именно то, что сегодня эти самые либералы открывают как новость. Вдруг как бы проснувшиеся после обморока из-за того, как кормящие их СМИ оказались под запретом, а их позиция ловких, милых и неглупых конформистов, которые как бы смелели вместе со всем обществом, эта позиция вдруг стала исчезать и вот-вот почти исчезнет. И поэтому общество, защищая себя, героизирует их, эту уходящую натуру эпохи. Мол, так и надо, сначала два десятилетия быть конформистами, а когда режим, посуровев донельзя, отменяет легитимность конформизма за ненадобностью, превращаются на глазах в, страшно сказать, революционеров и борцов с режимом, еще вчера кормильцем, пусть грубоватым, но и щедрым, что скрывать.

Еще раз. Дело не в том, что быть конформистом (или в той или иной степени конформистом, или отчасти конформистом, а отчасти вполне даже пристойным ученым или журналистом)  – зазорно. Не зазорно. Конформисты всегда были и будут большинством, спорить с этим глупо. Я обращаю внимание на другое. На то, как общество, не тот глубинный народ, о котором сейчас речь не идет, а именно что образованные и вполне либеральные люди, героизируют Чулпан Хаматову, как тип позиционирования, а так милую и талантливую актрису, с очень какой-то мягкой и уместной грацией теплого, отзывчивого человека, если понимаете, о чем я. Ее, других, которые радикализируются  вместе с режимом, только в обратную сторону, но и это понятно и закономерно. И вот именно эта героизация, это ощущение, что они, эти милые конформисты, герои этой части общества, и есть одно из факультативных свидетельств, что у этого общества и этого либерализма не так уже и много шансов на выживание, они, этим шансы есть, они есть всегда, но их немного.

И, напротив, дабы не кончать на миноре, хотя конец всегда – минор и прощание. Есть у некоторых аспектов современного мира удивительное свойство быть лакмусовой бумажкой или выводить кого-то или что-то мутное на чистую воду, делать зримым то, что иначе тонет в фарисействе. Этих примеров не так и много, но они есть. Я возьму одного человека и одну общественную субстанцию. Навальный, какой бы ни был у него бэкграунд, стал такой лакмусовой бумажкой, которая в виде волшебства вывела на чистую воду ложь режима и его первого лица, как людей и режима не заслуживающих какого-либо доверия и вообще недостойных. То есть они естественно камуфлировали свою сущность, но Навальный сделал очень простую вещь. Он согласился быть жертвой, жертвой их тайного преступления, но не потерял мужество сопротивляться до конца и сопротивлялся, и делает это до сих пор. То есть стал не быстрой жертвой, не жертвой, которую прихлопнули как муху, и забыли. Нет, он согласился, даже предложил себя в качестве жертвы, и в этом процессе ложь, жесткость, нечеловеческая такая (хотя вполне она человеческая), преступный склад ум, готовность к убийству без суда и вообще криминальный склад натуры стали достоянием всех. Если бы Навальный сломался, а его ломают каждый день, то вся эта история как бы сошла на нет. А он своей твердостью, твёрдостью как перманентное качество жертвы, превращает фотографию в кино, в сериал, а разоблачение в непрекращающийся позор. Потому что он – лакмусовая бумажка преступлений Путина и его режима, которые были понятны, но не видны, о он сделал их понятными и видимыми, и с этим уже ничего не поделать.

Ну, а общественная субстанция – это, конечно Украина. Она не делала свою жизнь с Навального, она сама по себе Навальный, сама предъявляет и проявляет преступления режима так, как может жертва, не собирающаяся сдаваться, и кожа которой горит от следов прикосновения, как в одном рассказе одного австрийского писателя. Если бы Украина сдалась, многие бы поняли, силы несоизмеримы, и я бы понял, и другие, у которых всегда наготове какая-нибудь присказка, вроде: против лома нет приема.

Но тогда бы это была не гибель России, а ее подмоченный триумф. А Украина, став лакмусовой бумажкой цивилизационного качества, предъявила преступность страны, преступность нации, не только режима, потому что энергия заблуждения в головах путинской элиты, в головах той весомой части общества, которое поддерживает эту войну, несмотря на ее очевидную преступность, или то, что называется преступностью, это как бы финиш. Я не знаю, какой, я не знаю, как именно это кончится, но то, что такой России больше не будет, а будет что-то сохраняющее смысл где-то там, на периферии головного мозга или его рефлексов, это потому что Украина, даже став жертвой, сохранила мужество и твердость, почему и может стать могильщиком своего врага.

И дабы не произносить неудобопроизносимое слово герои, можно сказать, мы знаем их имена. И не забудем, как сделавших то, что другие, возможно, хотели, но не смогли. А они захотели, смогли и сделали. Ну, как бы спасибо, если это слово здесь уместно.

Это ролик по мотивам текста «На глиняных ногах понта»:

https://youtu.be/bA7zIWLXLLw.

Путин, как игрок русской политики, стреляет всегда под яблочко. То есть истинная цель не та, что официально вывешена как мишень. Мишень — для пропаганды, там в качестве цели войны в Украине декларируются какие-то смехотворные денацификация и демилитаризация, ответ на геноцид Донбасса и так далее. Но истинная цель, что понимают сердца русских патриотов (бьется, бьется ретивое), другая.

И если сформулировать ее кратко, ты это стать вровень с великими. Агрессия в Украине в некотором смысле к Украине имеет опосредованное отношение. Украина лишь оселок, возможность продемонстрировать своим и чужим, что нам, великой России, можно то же, что и Америке. Путин как бы пытается повторить то, что сделал Клинтон в Югославии, принуждая Милошевича к миру. То же самое Путин уже проделывал в Грузии, то же самое он надеялся получить от российской армии в Украине – точечные, без жертв мирного населения, бомбардировки военных объектов, хирургическая, ослепительная точность. Как в мультфильме о полете ракеты из Рязани во Флориду.

И дело не только в том, что это не получилось (и не могло получиться), важно, что Путин собирался сказать своей агрессией: мы, Россия, настолько встали с колен и оказались вровень (если не выше США), что можем позволить себе внешнеполитическое поведение по образу и подобию американцев. Это проговаривается под сурдинку, скажем, после того, как Байден назвал Путина военным преступником и головорезом, Песков тут же припомнил Америке войну в Ираке с выдуманной причиной — борьба с оружием массового поражения, которое американцы в Ираке так и не нашли, к глубокому огорчению Буша-младшего.

Отсюда же растут ноги фальшака с украинскими лабораториями по якобы производству биологического орудия, что, конечно, не так, и это все понимают, но сами поиски его позволяют тут же соорудить рифму с поисками орудия массового поражения за пазухой у Саддама Хуссейна.

Именно поэтому такое количество русских патриотов поддерживают вторжение в Украину: это не только выражение разочарования в младшем брате, решившем уйти из семьи старшего. В Украине Путин должен был показать, что он может ставить себя выше закона, как это делали, по его мнению, американцы и израильтяне (с Израилем у Путина не случайно очень близкие отношения, и Израиль, называющий себя единственной демократией на Ближнем Востоке — одна из немногих стран в западной орбите, которая не поддержала санкции против России и не осуждает Путина за агрессию).

То есть Путин вроде как воюет в Украине, делает вроде как чудовищные вещи, противоречащие его предыдущим заявлениям, но при этом использует Украину как школьную доску, на которой доказывает, что он ничем не хуже американских или израильских стратегов, позволивших себе первыми начинать войны и не считаться с мировым общественным мнением.

В некотором смысле это примерно то же самое, что представлял собой арест Ходорковского на заре путинской эры: завалив важняка, Путин просто продемонстрировал, что он выше и сильнее. И это понравилось его электорату. То же самое с Украиной. Путин, возможно, специально не заморачивался с поводом для вторжения (что на самом деле всегда делали и американцы, и израильтяне). Именно вот эта неспровоцированность и даже нерациональность вторжения в Украину и должна была повысить ценность этого решения. Путин как бы вырастал в своих глазах и глазах своих сторонников, точно так же опечаленных развалом советской империи, он превращался в гиганта, великана, который настолько велик, что ему сам черт не брат. И он витает над законом маленьких людей, как грозовой фронт в высоких слоях атмосферы.

Да, ничего не получилось. Русская армия оказалась бумажной. Это в папочках Шойгу она представала грозной могучей силой, равной которой сегодня нет ни у кого, даже у США. В реальности это почти та же армия, что через несколько часов стала вязнуть и разваливаться на части в Грузии в 2008. Да, количество бронетехники вроде огромно, стозевно и лаяй, но никакого суворовского блеска в ней не было, бедная Украина, буквально одна из самых бедных стран Европы, испытывает на себе, конечно, жестокость и беспощадность русских бомб и ракет, но такую демонстрацию недееспособности армии, которую продемонстрировали три недели войны, Путин, конечно, не ожидал. Как не ожидали этого и те ура-патриоты имперского пошиба, что с ликованием в душе и деланной миной сочувствия к братскому народу под игом нациков, ждали, когда же смогут смотреть на америкосов сверху вниз как на братьев меньших.

Но провал путинских военных планов и демонстрация очень низкой боеготовности русской армии не отменяет то, с чего мы начали. Путин хотел потрафить чувству агрессивного великодержавного  превосходства, что самое распространённое чувство на средне-русской низменности. Возможно, кто-то скажет, что дешевый понт. И возникает он как попытка компенсации чувства неполноценности из-за неумения построить вокруг себя вменяемое социальное пространство. Да, мы не умеем делать айфоны, Кеноны и Теслы, мы вообще не умеем делать ничего, что конкурировало бы с другими в отдаленной перспективе, но зато мы сильнее и выше всех в этом мире.

Но реальность доказала, что кидать понты совсем не то, что стрелять под яблочко. Путин метился в величие, он, как часто в России, глядел в Наполеоны, а оказался Смердяковым. Погубил себя, свой режим и страну, которую обрушил в пропасть, в которую ей падать и падать. И именно его разочарованные сторонники, певцы великодержавия в душе поднимут его рано или поздно на вилы. Потому что не обещай — делай.

А Путин доказал, что русская амбициозность — это колосс на глиняных ногах. На глиняных ногах дешевого понта.

Для Вити март был (и оказался) особым месяцем, и не только потому что в марте он умер, а за год до этого в марте же погиб его сын Левка. Перелом от зимы к весне, в мартовском Петербурге — нерешительный и слабый, неустойчивое равновесие между умирающим прошлым и невнятным будущим — позволял использовать особую оптику.

Оптику, в которой времена года и вообще обстоятельства, которые нельзя отменить, как погода или политика, становились как бы фундаментом или той осью координат, на которой и над которой нависало и строилось облако личного и вроде как прихотливого.

Хотя в многообразии мартовских стихов можно вычленить много историй и сюжетов из них, возможно, имеет смысл сделать акцент на том, что неожиданно для нас (и неизвестно в какой степени ожидаемо для дальнозоркого автора), приобретает повторную, индуцированную злободневность. Повторную, потому что Кривулин всегда писал нечто, похожее на записки на манжетах, для него существовали поводы, которые он иногда фиксировал и обнажал, иногда нет, но они все равно имели место.

Вот в тексте «Плачьте дети, умирает мартовский снег» Кривулин создает мемориальный комплекс из снега над убитыми, погибшими, казалось бы, в другой войне, нежели та, что идет сегодня в Украине, но и о ней, конечно, тоже:

в марте — хриплое зренье, такое богатство тонов

серого, что начинаешь к солдатам

относиться иначе, теплей, пофамильно, помордно:

вот лежит усредненный сугроб Иванов

вот свисает с карниза козлом бородатым

желтый пласт Леверкус, Мамашвили у края платформы

черной грудой растет, Ататуев Казбек

переживший сгребание с крыши, трепещет

лоскутами белья в несводимых казарменных клеймах…

Каждый снег дотянувший до марта — уже человек

и его окружают ненужные мертвые вещи

а родители пишут ему о каких-то проблемах

да и письма их вряд ли доходят.

Почему дети должны плакать об умирающем снеге? Не только потому, что снег в детстве — материал для праздника, он позволяет лепить то, что вроде как временно и быстротечно и при этом прочно как иллюзия. И при этом снег – покрывало самообмана, скрывающее характерную русскую неприбранность, неумение жить, и, одновременно, анестезию, заморозку раны, наносимую социальной невменяемостью и всем, что имеет из нее истоки.

Март – время прощаться с иллюзиями и строить новые, на других обстоятельствах, других столбах или ногах:

Не без лукавства — не бойся — не без лекарства
каждая боль — но подарок небесных долин
<…>

Не без улыбки — подумай — не без укора:
всякая скорбь не умеет замкнуться собой,
всякое дерево крика становится рощицей хора.
Овцы теснятся к подножью горы голубой.

У марта для Кривулина свои подсказки, свои способы инициировать в себе зоркость и внимание к исчезающим деталям, свои уздечка, стремена и шпоры для коня под седлом слова, и свой акцент для этой связи между не столько временным и постоянным, сколько между тем, что уже случилось и еще нет.

Бумага в руках напряглась.
Что пишут? Окажется, нечто.
Я словно бы умер — и всякая связь
как белая нить бесконечна.

Кто пишет? Окажется — кто-то другой,
ныряя вослед за иголкой,
по тонкому воздуху чертит рукой
посланье разлуки недолгой.

Мы встретимся на перекрёстке письма,
но как проницаема встреча!
Сквозь буквы сквозят голубые дома.
Гримасой ремонта асфальт изувечен.

<…>

Заштопает время чугунной иглой
зиявшие между словами
провалы — но словно бы дом нежилой
над нами трясёт рукавами

пустыми. Балкон, накренившись, повис.

Март 1973 оказался особенно изощренным на символическое сопоставление природного и искусственного, того, что вроде как не зависит от нас, но воспринимается точно так же как зависимость, как взаимосвязь между изменением погоды и обрушением эпохи надежд, греющих по-разному ввиду разной природы огня.

Пролетает комета
и свистит, как пустынный снаряд…
Только ужасом жизнь атеиста согрета,
ровно лунные сучья горят.

Происходят случайно
и рожденье, и смерть — но костёр
вырывает из мрака надеждою тайной
осветившийся взор.

Смотришь, исполосован:
лунных палок и шпал частокол
проницает тебя, словно ржавым засовом
ночь не заперта. Словно не камнем пудовым,
не кометой душа пролетает, но словом

Понятно, я привел лишь долю стихотворных уточнений и уподоблений, на которые пускался Кривулин в поисках той прибавочной стоимости, что появляется при переселении душ предметов и вообще материала в речь или нечто, вроде рисунка слов. Этих обстоятельств, которые Кривулин, как живые кубики, использовал для конструкций, обладавших своей природой и своими координатами, так много, что они порой кажутся случайными. Но, конечно, такими не были, потому что он вплавлял их в новую ткань, в которой они становились ниткой узора или полотна.

Иногда он писал, обращаясь к себе, смотрящему за ним из другого ракурса, следил за его жизнью, за жизнями тех, кто еще живет, и при этом представляющих только повод, только трамплин для мысли. Как это произошло, например, в стихотворении на память Л. Аронзона, родившегося как раз в марте, хотя при этом Кривулин все равно фиксирует то, что думал о себе, о своей смерти, смерти в марте, на которую он смотрит уже из наполовину воскресшего мая, создающего перспективу между тем, что кончается, и тем что продолжает длиться:

Я бы хотел умереть за чтеньем Писанья,
не отрывая глаз от возлюбленных братьев,
не обращая сознанье к тому, что казалось любимым,
от чего не могу отказаться.

Я бы хотел умереть, зная, что я умираю
смертью свободной, ничем не навязанной смертью.
Да не коснется дыханья металл, ни рука человека,
ни чревоточивая сила болезни.

Лучше всего, если утром (начало шестого)
поздней весною (сегодня двенадцатое мая) –
две несказанные вести сегодня со мною.
Одна из них –- самоубийство.

Ветер, какого не знали давно в Ленинграде.
Ветер, когтящий портреты, и крыши, и стекла.
Я бы хотел умереть за чтеньем Писанья
утром, когда не погашена лампа.

Ролик по мотивам предыдущего поста  о том, как выражением Путина «мы с народом» стало кодом для всего произошедшего.

На фоне продолжающейся агрессии России против Украины, сеющей смерть и разрушения по образу и подобию немецкого нацизма во второй Мировой, уничтожающей все живое (несмотря на мужество украинского сопротивления) и сравнявшего города с землей, как это было уже в Сирии, продолжаются попытки осмысления случившегося.

И хотя уже понятно, что это не просто приступ умопомешательства со стороны Путина, даже если его расчеты оказались некомпетентными и глубоко ошибочными и выбор войны с Украиной, как утверждение своей власти, в будущем похоронит его. Происходящее — катастрофа и зона ответственность всего российского общества, допустившего это постепенное движение в сторону глобальной войны против всего мира, позволившего правящему в России слою возбухать на великодержавной пропаганде и укреплять свою власть именно за счет агрессии против своих соседей. И муссирование утверждений о смертельной болезни Путина, о его разрыве связей с реальностью, о его единоличном выборе, поставившем перед фактом даже ближайшее окружение, на самом деле ни что иное, как стратегии ухода и увода от ответственности ряда принципиальных игроков-соучастников.

Потому что даже поверхностный анализ периода путинского нахождения у власти легко воспроизводит тенденцию, начавшуюся практически сразу, с первых указов о советском гимне,красном знамени для армии и других, предъявлявших принципиальную установку Путина на восстановление советской империи. А точнее — империи русской, потому что и советское великодержавие все равно оставалось в рамках русской колониальной политики.

Кодом, объясняющим направление политического дрейфа в сторону войны с Западом могут служить слова Путина, отозвавшегося на критику со стороны системных либералов после возвращения советского гимна: допускаю, что мы с народом ошибаемся, но. Это но дань вежливости и пока еще неуверенности в собственной власти, однако это мы с народом является формулой, объясняющей все дальнейшее. Потому что какие бы дальше Путин не выбирал развилки, он лишь дважды столкнулся с реальным массовым неодобрением тех, кого он именует народом, с решением о монетизации льгот в 2005 и увеличением пенсионного возраста в 2019, а так — и война с Грузией, и практически аннексия Абхазии и Южной Осетии, и удерживание Приднестровья вкупе с поддержкой пророссийских сил в Молдове, и, конечно, весь спектр присвоения украинских земель от Крыма и Донбасса до сегодняшней войны против Украины с целью лишения ее независимости, на всем этот мандат мы с народом.

Понятно, почему так удобна версия слетевшего с катушек тирана, мечтающего о восстановлении и расширении русской империи, потому что это вроде как обнуляет ответственность и вину других. Более того, обнуляет начало исторического срока, его нужно вести не с прихода Путина к власти и его войны на уничтожение в Чечне, что и стало, собственно говоря, тем зеркалом, в котором Путин и увидел это мы с народом. Потому что даже либералы, поддерживая эту войну (в отличие от предыдущей, при Ельцине), заговорили о либеральной империи, угадывая направление политического движения. И это Путина в президенты, Кириенко в думу было лозунгом не имперского глубинного народа, как эвфемизма российского простонародья, падкого на великодержавную спесь, а вполне отчетливый выбор либералов, российской интеллигенции. Да, процент тех, кто не поддерживал отчетливый агрессивный имперский тренд мы с народом, существовал и вроде как рос по мере приближения к настоящей катастрофе. Но эти же либералы вполне уютно ощущали себя в рамках путинского режима с их практически безболезненной и во многом ритуальной критикой и ростом благосостояния.

Именно поэтому так кстати пришлась идея о сумасшедшем тиране: слетел с катушек, потерял связь с реальностью (уже и Меркель заметила), а против лома нет приема, нет пока возможности посадить в психушку автократа, решившего поставить на кон мировой войны собственно говоря всех. Пока он окончательно не проиграл войну.

Да, если судить по самым последним вздохам либерального сообщества, которое вступило в контры с погружающейся во мрак российской имперской властью, то – да, эти контры отчетливы. Но они в массовом исходе случились только сейчас, когда воюющая и воссоздаваемая русская империя отказалась от строительных лесов и обманных ширм, за которыми ей было удобно скрываться все эти без малого четверть века. Но сегодня вполне отчетлива тенденция политического выбора, от законодательства путинской Думы и борьбы с либеральными или просто неконтролируемыми СМИ, от усмирения русских олигархов и семибанкирщины, до агонии в виде отравления Навального, борьбы с фиктивными иностранными агентами и нынешнего запрета всего и вся кроме одобрямса и мы с народом.

То есть Путин, как исторический выбор российского общества, больного имперскими иллюзиями и имперским ресантиментом, это изначальная подготовка к войне, что можно было видеть и без зоркости Арестовича. И даже если идея глобальной войны с Западом пришла в головы путинской элиты в 2007, а не в 1999, все действия путинской администрации укладываются именно что в подготовку условий для войны. То есть война, конечно, могла не состояться, но только в том случае, если бы Путин не успел, не успел подготовиться. Не успел усмирить микроскопическое сопротивление либералов, которым он просто не оставил выбора, предлагая развилку тюрьма или эмиграция только за последние две недели. Не успел бы воссоздать агрессивно настроенные силовые структуры и армию, на которые тратил деньги, получаемые в том числе и от Меркель, которая обнаружила разрыв с реальностью у Путина, когда было уже поздно. А до этого и она, и почти все западные страны, как и глобальные торговые и промышленные корпорации, сегодня демонстративно уходящие из России, вели business as usual. Им тоже удобна сегодня версия провалившегося в невменяемость автократа, потому что она вроде как обнуляет их участие в становлении имперского копья России.

Конечно, объясняющим мотивом служит  извечное – не лишайте людей права на изменения, очень удобная позиция, позволяющая объяснять годы и десятилетия сотрудничества с путинским режимом, потому что, видите ли, они не знали, что Путин слетит с катушек и пойдет без всякого повода войной на Украину. Но Путин на самом деле все это проговаривал, просто делал это так, чтобы оставить возможность для компромисса с совестью тем, в ком он еще нуждался, потому что не выстроил до конца вооруженный вызов Западу. Он проговорил и свою версию мировой ядерной катастрофы мы попадем в рай, а они сдохнут. Где мы – это все то же мы с народом, которое есть яйцо первенства.

Да, можно, конечно, в рамках стратегии самообмана видеть случайности, которые есть всегда, но не менее отчетлива тенденция, стратегия, от которой Путин не отступал, а лишь замедлял порой ход, а потом опять пришпоривал обстоятельства. И среди главных причин настоящей войны с Украиной и угрозой всему Западу от очередной версии кремлевских мечтателей с руками по локоть в крови – это именно что мы с народом. То есть выбор таких действий, при которых бОльшая часть российского общества, именуемая Путиным народом, ждет от него именно этого. Именно — восстановления империи, утоления великодержавных печалей, наступивших после перестройки и развала СССР; и предоставления возможности опять гордиться, что мы – самые сильные, нас все бояться и нам никто не скажет нет, — именно это причина войны.

Не было бы имперского зуда в обществе, не нуждайся оно в наркотике великодержавия, не появился и не был бы узнан Путин. Не смог бы вернуть советский гимн, как обещание будущего отмщения за горбачевско-ельцинский позор ухода из восточной Европы. Не начал бы почти сразу, с мюнхенской речи грозить Западу. Если бы не поддержка и энтузиазм миллионов.

Все эти попытки объяснить, как путинская пропаганда обманывает людей, типа, спрашивает не про войну, одобряете или нет, а про специальную операцию — это попытки спихнуть ответственность на Путина. А ответственность на мы с народом, они и выбрали вектор реанимации великодержавных иллюзией. Они спокойно смотрели на уничтожение кривых, как зубы первоклассника, общественных институтов и свободы, которая как мертвому припарки, если она не работает на восстановление русской колониальной системы. Этого Китежа русской культуры.

Понятно, что даже в этой ситуации невозможно использование теологических инструментов типа разделения всего на полюса добра и зла. Оно все равно находится внутри каждого конкретного человека, да и там перемешено, как в салате Оливье. Но христианский вопль: кровь на нас и детях наших, с параллельным переводом на социальный язык, применима для понимания происходящего.

Не Путин, не его окружение и олигархат, а мы с народом является истинным виновником происходящего, и в этом мы – все мы, даже те, кто критиковал или даже боролся с реставрацией империи. Кто – кто раньше, кто позже – начал строить жизненную стратегию на дистанцирование от путинской версии великодержавия. Кто уехали или остался, кто еще уедет или останется. Потому что случившееся – национальная катастрофа, которую очень трудно будет пережить этому мы с народом. Мы – в жопе вместе с великой русской культурой с ее не выкорчеванными сорняками великодержавия.

Мы и есть – банкрот.