Еще о чувстве вины и ошибки

Так как я работаю с редактором, очень тщательным, въедливым и умным, над моей книжкой о Таньке, мне приходиться перечитывать практически все. Я это делаю какими-то спазматическими глотательными движениями, откладываю необходимость погружаться в столь травматический для меня текст, а потом бросаюсь как в ледяную воду и делаю то, что должен.

В одной из главок я описываю начало последнего Нюшиного года, он начался демаршем нашего сына, который создал ужасный фон для нашего и, прежде всего, Танькиного состояния, это был страшный год, в том числе и поэтому. Я не буду это описывать еще раз, скажу только, что не ставил перед собой задачу воспитать в сыне мужчину и не воспитал, он остался слабым и от этого жестоким.

Но, помимо этого сильнейшего стресса, несомненно, повлиявшего на Таньку и ее болезнь, я обратил внимание на то, как поздно мы (а на самом деле я, потому что Танька продолжала быть скрытной и ничего мне о своем состоянии не рассказывала) поняли, насколько все плохо.

Мы с ней давно собирались в большое путешествие по Европе и обсуждая варианты, в том числе посильные для нее физически из-за ее болей в спине, сковывающих подвижность, решили, что наиболее удобным будет круиз, когда от места до места нас везет корабль, а уже на берегу мы как-нибудь разберемся. Я нашел круиз по Средиземному морю с отправлением из Барселоны, и мы на нем остановились. Но когда я говорил, давай я закажу билеты, Танька все время говорила, нет, пока рано, надо чтобы здоровье улучшилось.

И я долгое время принимал это на свой счет, у меня появились метастазы в бедренных костях, мне на февраль назначили операцию по удалению метастаз с помощью радиационного ножа сверх высокой концентрации. В феврале мне провели несколько сеансов, а когда еще спустя некоторое время измерили PSA, он впервые за три года показал те цифры, которые и должны быть у пациента с удаленной простатой.

Ну что – заказываем? Нет, еще рано, надо, чтобы со здоровьем наладилось. И тут я только понял, что, говоря о здоровье, она имеет ввиду не меня, а себя. Но она же ничего никогда не говорила и не жаловалась. У этого было несколько причин, одна из важных – ее принципиальное дистанцирование от моей мамы и ее поведения. Мама с молодости постоянно жаловалась на свое самочувствие, используя болезнь, как инструмент активирования сочувствия, это, конечно, все или многие видели, но все равно естественно сочувствовали. Таньку мамино поведение сильно раздражало, она была выдержанной, холодной, никогда не жаловалась, сочувствие не выцыганивала, и вообще активировала в себе стоицизм и минимализм, сковывающий откровенность.

Еще одним близком по смыслу, но все равно отдельным ответвлением была вообще не эмоциональность ее поведения и критическое отношение к эмоциональности как таковой. Все это подвигнуло ее на тотальную скрытность, почти полное отсутствие инструмента обсуждения своих проблем с другими, в том числе с самыми близкими, в том числе со мной. Она критически оценивала мою перманентную заботу о родителях, полагая, что мной манипулируют, но для меня это не имело значения, мной управляет чувство долга, которое находится в том месте, в котором у других находится любовь, и я была раб этой лампы.

И когда я после улучшения своего состояния опять спросил ее, что ее так беспокоит, она снова сослалась на боли в спине, которые, конечно, могут быть неприятными, но если это не опухоль на позвоночнике, то все это не так страшно и легко лечится упражнениями. Но Танька была принципиальным врагом упражнений, возможно, из-за недостатка энергии, ей присущим, возможно, по другой причине. Но ничего, кроме как о боли в спине, она не говорила. И я сейчас понимаю, что у нее не могло не быть симптомов, которые буквально через четыре месяца проявятся в невозможности проглотить пищу, что для меня проявилось уже во время круиза.

И когда мы по возвращению домой начали попытки сделать эндоскопию, это растянулось более чем на четыре месяца, и в результате это оказалось слишком поздно. Но, повторю, она почти наверняка что-то чувствовала и раньше, но скрывала это от меня, потому что называла меня паникером; я действительно почти равнодушно относился к своим болезням, но боялся болезней близких. В результате столь драгоценное время было упущено, если бы мы начали обследования не в сентябре, а в феврале, у нее были бы дополнительные полгода, и они могли бы ее спасти.

Меня многие справедливо упрекают, что я испытываю уничтожающие меня и бесплодные чувства вины и ответственности, мне говорят, что я не бог и не могу воскрешать, вылечивать прокаженных и ходить по воде. Да, я этого не умею. Но это особенность моей натуры, я всегда принимаю ответственность за все происходящее на себя. Я не воспитал из сына мужчину – моя вина, я не смог спасти свою Нюшу – это моя вина и мое личное поражение, и я с этим ничего не могу поделать.

У меня это было всегда, когда умирали мои собаки, я полагал себя ответственным за их смерть, хотя вроде бы все делал для их спасения. Мой несчастный ризеншнауцер Нильс, ангел в черной шерсти, перенес три онкологические операции в том числе по удалению части нижней челюсти, но я живу с чувством вины, что не спас его.

Мне даже не важно, это психологический или психический сдвиг, мне все равно, какие у этого чувства объективные или субъективные причины. Все, кто попадают в сферу моей ответственности, делегируют мне обязанность их спасти, и, если я терплю поражение, то это поражение мое и только мое.

Мою Таньку можно было спасти, если бы она была более откровенной, не скрывала бы все до последнего момента; я раздражал ее своей заботой, она до последнего не хотела делиться со мной своими проблемами, и это моя вина – я не создал такого пространства доверия между нами, которое побуждало бы ее к большей откровенности.

Идет второй год после ее смерти, и для меня почти ничего не изменилось, я прохожу мимо открытой двери в ее комнату и каждый раз ощущаю болезненный укол вины, я не спас тебе, моя девочка, я бесконечно перед тобой виноват. Я не справляюсь с жизнью без тебе и не вижу никакого будущего. У меня есть несколько патронов, я должен довести до конца подготовку к печати книги о моей Нюше, книгу «Заветные сказки», вот, пожалуй, и все.

Мне настоятельно советуют завести собаку, которая может меня спасти, так как станет объект моей заботы и моей ответственности, а, как я понимаю, ощущение вины за невыполненное обязательство спасти мою дорогую девочку, я могу, возможно, хотя бы отчасти компенсировать только другой ответственностью за другое зависящее от меня существо. Но я ведь тотально один, что будет, если я попаду в больницу или мое состояние еще ухудшится, потому что уровень PSA опять неуклонно растет, куда деть собаку, если мне надо будет ездить на сеансы радиации или на визиты к врачам?

Нет ответа, подобное лечится подобным, но есть ли у меня на это время и силы?