Новая папка фоток

Некоторое время назад я на своем компьютере нашел большую папку с Танькиными фотографиями. И ужаснулся: как я мог о ней забыть? Она так и называлась «Наши портреты» и там я многие годы собирал ее и свои (когда она снимала меня) фотографии. За более, чем год публикаций о моей Нюше после ее смерти, я использовал почти все более-менее удачные фотки. Более-менее, потому что она не считала себя красавицей, она знала, сколько усилий ей требовалось, чтобы выглядеть так, чтобы нравиться себе; я это тоже видел и знал. Тем более с возрастом, который она ощущала, скорее всего, с болью, но никогда не сетовала, так, подсмеивалась. Мол, бабушка, а ты лезешь со своей камерой.

У нее вообще в обиходе было выражение: комплекс красавицы, это когда женщина – причем, не всегда корреспондируя с реальностью – считает, что она умопомрачительно красива, потому что папа, муж, друг ей говорил: красотулечка моя. У Таньки этого не было вообще, она была сама скромность и к себе относилась очень критически. И выбирая фотки, я старался, чтобы они воспроизводили то, что я помнил или даже то, чтобы я хотел вспоминать, и понятно, запас ее изображений был не бесконечным. Потому что я снимал почти исключительно бездомных, а Таньку или еще что-то только по случаю.

И тут нахожу папку, которую собирал многие годы и где вполне кондиционные изображения моей Нюши, да, в основном, в последний период, но все равно. Я-то, в отличие от нее, любил старые лица, лица с биографией, отраженной в морщинах; она же морщилась и говорила, что у меня ужасная камера, она все выводит на чистую воду, а так женщин, особенно, в возрасте, снимать нельзя. Понятное дело, то была не столько проблема камеры, сколько объектива, но это уже подробности.

Но одновременно с радостью, что я нашел новую папку с Нюшиными фотографиями, я сильно опечалился. Как я мог о ней напрочь забыть, даже при условии, что у меня уйма внешних дисков, но все равно.

И здесь нужно сказать о еще одной нашей с Танькой разнице. У меня с детства была – не знаю, как сказать, чтобы не походило на похвальбу – ну, скажем, порой почти фотографическая память. Помню в тридцатой школе, мы с моим другом детства Юриком Ивановским попытались вместе готовиться к каким-то зачетам, и мгновенно поняли, что это невозможно. Я запоминал все практически сразу, и мог, и хотел двигаться дальше, а Юрке, чтобы запомнить, надо было сначала понять. Это была не только его проблема, но и моя. Я запоминал все так быстро, что уже не мог отличить, что я просто запомнил, а что понял и затем запомнил. Я потом буду заниматься математикой и информатикой, и я все повторялось, я страницами запоминал текст, все ли при том понимая, в этом я не уверен.

Но у хорошей памяти, которая у меня от отца, неслучайно прожившего 97 лет, а в 95 он еще искал в интернете виагру подешевле, есть сначала неосознаваемая, а потом все более отчетливая оборотная сторона. Если вы все помните, вам все равно, что куда положить. Вы просто помните. У Таньки память была плохой, вернее, она таковой ее считала, памяти не доверяла, поэтому была аккуратисткой, все старалась записывать, у нее все случаи жизни были записные книжки. И когда иду в ее комнату, то первое, что вижу: одна записная книжка, другая, и все заполнено ее круглым девичьим почерком отличницы. А помимо этого, у нее каждая вещь имела свое место, ей не надо было перерывать весь дом, чтобы найти паспорта или что-то еще. И она страшно на меня негодовала, что я все бросаю, где придется, уверенный, что найду мгновенно.

Но вот моя Танька ушла, оставила меня одного, и я, возможно, от стресса, возможно от возраста, стал забывать, что и куда положил. Также было с моим папой в последние годы, память ухудшалась на глазах, и он не помнил, что и куда спрятал. А при нараставшей подозрительности, столь свойственной пожилым людям, это превращалось в постоянную борьбу с потенциальными ворами, он непрерывно перепрятывал свои деньги, которые были отложены на похороны, тут же забывая, куда положил. Еще что-то из так называемого столового серебра, которое здесь никому и с приплатой на надо.

И вот я сталкиваюсь с этой же самой проблемой. По инерции мне кажется, что я прекрасно помню, куда что положил. Но вдруг открываю ящик в комоде с футболками, переворачиваю что-то и вижу деньги, стопочку купюр, двадцаток, но все равно. И я понимаю, что произошло, я, чтобы не брать с собой в бумажнике слишком много наличных, отсоединил какую-то часть и положил их в первый попавшийся ящик с одеждой или лекарствами, и не сомневаюсь, что буду это помнить вечно. Но – нет. Уже не помню. Моя Танька была права: нельзя полностью полагаться на память, особенно, когда пошла пора измены ею прошлых авансов.

Вот с таким смешанным чувством радости и смущения я нашел папку Танькиных фотографий, которую собирал много лет, мне они нужны, я буду их использовать, если буду продолжать писать о ней. Хотя бы так, без того психологического проникновения, которое мне, одновременно, и сладко, и больно, и ноет потом несколько дней. Но ведь я могу просто писать о ней и не надрывать душу. Не говорить, что для меня все эти фотографии – заглавные страницы фильмов, я же помню, где, при каких обстоятельствах я их снимал, что она мне говорила, как от меня отмахивалась. Как я требовал у нее улыбку, потому что она была неулыбчивая, исповедовала натуральность, и быть натурой не хотела. Мол, хочешь снимать и совершать надо мной насилие, я тебе подчиняюсь, как подчинялась всегда, но требовать от меня фальшивого счастья – уволь, не буду.

И как я плясал вокруг нее, выцыганивая вымученную улыбку, потому что помнил, что на лучших ее изображениях всегда присутствовала это робкая полуулыбка, проба мимики лица, невольное согласие на то, на что она согласия не давала. Улыбалась из-под палки. Но и за это спасибо. Просто спасибо, что ты есть хотя бы на фотографиях, и я могу смотреть на них и вспомнить, что ты мне тогда говорила, как на меня по привычке сердилась, и ты опять со мной, и я опять не один, на несколько неверных мгновений, коротких и обманных, как память.