Нюшин день

Наши неудачи — следствие собственных ошибок. Не случайности или невезения, а неправильные расчеты и неправильный выбор лежит в основе наших неудач. Я, например, воспитывал сына, окружая его избыточной заботой (для которой был вроде бы резон), но ему это не помогло, а помешало.

Сегодня Татьянин день, который моя жена Танька даже не любила, а свято почитала, она любила праздники, готова была на праздник в любой момент, а свои именины отмечала, как легитимную радость и почитание. И тщательно отслеживала тех, кто ее поздравил или, напротив, пропустил. Девочка, которой всегда не хватало радости и признания.

Но на чем я хотел бы сделать акцент. За лет 15 блогерства до ее смерти я вообще никогда не писал о себе, своей жизни, мне это было не надо и не интересно. Но ее уход все перевернул, и я начал писать о ней, сначала книгу, а потом просто о ней, чтобы опять побыть вместе, чтобы одиночество не казалось таким мучительным и окончательным. И в результате мне становится все хуже и хуже, меня засасывает воронка моей собственной раны, которую я тормошу, расковыриваю и иду в разнос.

На самом деле все так плохо, что нет выхода, и если я хочу попробовать выйти из этого штопора, то вариантов почти нет, и я, продолжая бесконечно и почти непрерывно думать о Таньке, должен попробовать другой прием. Делать акцент не на том, что ее нет и никто мне ее не заменит, а на том, что я оказался в одиночестве, и здесь есть поле для размышления.

Потому что мое одиночество рукотворно, я сам его соорудил, и, может быть, если я буду делать акцент на этом, то шанс выплыть у меня, возможно, будет. По крайней мере, я его еще не пробовал.

Кстати, Нюша тоже страдала от одиночества в эмиграции, возможно, больше, чем я. Потому что у меня всегда была работа, мои интеллектуальные интересы и занятия, а у неё только я, наше общение, ежевечерние просмотры фильмов (благодаря одному платному ресурсу с очень богатым ассортиментом) и, конечно, ютуб.

Но приятелей, а тем более друзей, практически не было, и это была в чистом виде моя вина. Хотя я общался с какими-то людьми из Дэвис центра в Гарварде, но опять же, в основном, со Светой Бойм, с которой был знаком и раньше. А редкие встречи на тех или иных литературных чтениях в книжном магазине Петрополь или в ресторане Санкт-Петербург, скорее, отвращали меня от более близкого общения, чем стимулировали. И это не только моя огромная ошибка, но и вообще изъян моей личности, последствие андеграундного снобизма и высокомерия.

Действительно, несколько десятилетий жизни в андеграунде избаловали многих из нас, на крошечном пяточке из московской и ленинградской второй культуры скопилось такое количество талантливых и умных людей, что с ними потом не мог сравниться никто. Но это была очень частная история, следствие жестокой цензуры советской власти, которая и способствовала уходу в подполье такого числа способных людей. Конечно, были и не очень яркие или вообще блеклые, или просто безумные, не без этого, но концентрация таланта и независимости, презрения к официальной советской культуре, превращали андеграунд в уникальное и неповторимое явление.

Был ли уже там снобизм? Безусловно, мы смотрели не только на официальную культуру, но и на всех, кто так или иначе сотрудничал с властью, как на людей с порчей. Среди них, конечно, были и умные, и талантливые (хотя как бы по критериям предыдущей эпохи), но андеграунд вырабатывал формулу обязательного соединения творческого поиска с общественной позицией, и конформизм не прощался никому.

Понятно, все это кончилось еще в перестройку, то есть личные отношения сохранились, но сама общность и ее ценность пропали. Но не пропало высокомерное презрение к конформизму, теперь уже другому, не советскому, а постсоветскому, либеральному, когда дети советских либералов практически мгновенно выбрали свою позицию и стали работать на бенефициаров перестройки, успевших сколотить свои нечистые и нечестные по большей части состояния. Это было, на самом деле, продолжением совка, только в другой общественной формации, но все равно оставалось то, что мы презирали и за что платили высокую цену пребывания на социальном дне в течение десятилетий, пока не столь принципиальные делали свои карьеры в разрешенном пространстве.

И хотя я повторю, что это не была чистая и светлая позиция, свободная от снобизма, высокомерия и порчи, но она казалась естественной. Если ваш ближайший круг Кривулин, Пригов, Рубинштейн, Сорокин, Стратановский, Алик Сидоров и Боря Гройс, то найти им замену проблематично.

Тем более в эмиграции, что и сыграло со мной злую шутку, основанную на моих ошибках и неверных расчетах.

Я почему-то был уверен, что умру первым, женщины вообще долговечнее и крепче, я же болел, но совсем не боялся смерти, тем более после неудачной операции по удалению рака простаты, превратившей меня в инвалида секса, у меня были основания думать о том, как Танька будет жить без меня.

Что это означало? Я должен был подготовить ей подушку безопасности. Я годами ее понукал получить права, учил ее, хотя она всему всегда сопротивлялась, более-менее натренировал, но все равно надо было идти в автошколу, а Танька упиралась всеми четырьмя лапами. С огромным трудом я добился, чтобы она получила кредитную карту. Так получилось, что из-за какой-то ошибки, какой именно, мы так и не поняли, у меня быстро сформировался высокий финансовый рейтинг, а у неё такой плохой, что в кредитной карте ей отказывали все банки, в которые мы обращались. Пытались понять причину через рейтинговые агентства, но не смогли. Тогда я просто ее вписал в свою кредитную карту, хотя она, по существу, присутствовала здесь только номинально, но рейтинг начал расти, и в какой-то момент на неё посыпались предложения банков. Кредитная карта у неё появилась. На что мне эта карта, я не собираюсь покупать новую машину или дом, но карта – это возможность растянуть деньги, как меха аккордеона, хоть немного.

Естественно, я боялся, что ей будет трудно без меня финансово, потому что так или иначе почти все деньги приходили через меня. Я же покупал много дорогой фототехники, прекрасно понимая, что без меня она Таньке будет не нужна, поэтому тщательно сохранял все коробки-упаковки со всеми аксессуарами. Нюшка умела покупать на Амазоне и eBay, я полагал, что всегда успею ее научить и продавать.

Но у всего этого была и оборотная сторона, так как мне никто особенно был не нужен, мне хватало Таньки и работы, то я ничего не делал, чтобы подстелить соломку под место падения, в которое просто не верил.

Что сказать про публику, посещавшую относительно интеллектуальные посиделки в Бостоне? Ничего плохого, но это были советские люди. С советским культурным бэкграундом, для которых Пригов или Лена Шварц были ноуменами, их горизонтом был Бродский, да и то не всегда.

Что еще? Провинциальность. Это очень сомнительный упрек, потому что человек не выбирает, где родиться. Тот же Пригов мне неоднократно говорил, что его главная удача — оказаться в детстве и молодости в Москве, без чего он бы ничего не узнал о концептуализме и способах его адаптации к советской действительности. Но это действительно удача, стечение обстоятельств, а никакое не личное достоинство.

Понятно, это был такой столичный снобизм, но не только. В андеграунде было немало людей из Харькова или Ейска, из Екатеринбурга или Львова, Аксинин, Ры Никонова и Сергей Сегей, тот же Лимонов (в его советский период) или Башлачев, встреченный, однако, в Ленинграде без особого восторга, были все равно совершенно своими, хотя жили в условной провинции, а не в Москве или Питере. Упрек в провинциальности был перелицованным упреком в незнании той культуры, которая была в нашем бэкграунде и без которой все повисало в воздухе. Но я за два десятилетия эмиграции встретил всего несколько людей с похожим культурным опытом и в анамнезе всегда была связь с московской или ленинградской неофициальной культурой.

Но ведь культура – фундамент, однако не единственный. Люди не исчерпываются своими эстетическими пристрастиями, когда тебе в больнице делает укол медсестра, а врач назначает лечение, тебе до лампочки, что он читал, читает и почему. Или в том же сексе, который часто начинается с внешности, манер и желания, плюс идея, что воспитать девушку всегда возможно позднее.

То есть жизнь многосторонняя и вполне можно было бы не зацикливаться на эстетической родственности, тем более что противоречия были и внутри второй культуры. Скажем, я знал, почитателей Кривулина, которые ни во что не ставили Лену Шварц, и наоборот. А сложные и во многом завистливое отношение ленинградского андеграунда с его более классическими пристрастиям к московскому — просто притча во языцех.

Но для этого должна открываться какая-то другая страница жизни, как она у меня открылась после смерти Таньки, и я понял, что просто тотально одинок как тать в ночи. Что у меня нет никого, кому позвонить и пригласить попить кофе или на ужин, что я не догадался, что уход моей жены унесет вместе с ней множество мелких и незаменимых жизненных проявлений, которые на самом деле в минимальной степени зависят от культурного уровня. Зависят, конечно, но ими можно пренебречь, если, конечно, есть, чем пренебрегать.

Так что моя боль от ушедшей Нюшки, это боль от наказания одиночеством, которое я заслужил своей категоричностью, снобизмом и неумением представить себе все простоту и ужас жизни, в котором общение возможно только по телефону или в соцсетях. Это осознание не на йоту не приближает меня к выходу из одиночества в дружеский круг, в какой-нибудь зимний морозный день по пути от метро Владимирская к музею Достоевского или в дворике на Петра Лаврова, в квартире на Петроградке Кривулина или на Юго-Западе у Пригова, но это та обидная и лично моя оплошность, за которую я сейчас плачу. И буду платить дальше.

Но все равно это легче, чем мой, когда слышимый, когда беззвучной вой по навсегда ушедшей жене. Нюше. Нюшеньке. С Татьяниным днем, милая.