Опасные военные рифмы

Многие из нас хотели бы считать себя — знаете, здесь нужно как-то так повертеть рукой туда-сюда — хорошими людьми. При всей схематичности, удобности и неточности этого определения. Я помню, Лена Шварц написала после смерти Карабчиевского, исследователя Маяковского, реквием теплогочеловека. Но мы действительно привносим в споры в том числе с политической подоплекой вот эту жажду чувства правоты, которая не зависит от наших полемических или интеллектуальных достоинств. А больше похожа на парус, который мы поднимаем над головой: типа, мы не сами стремимся вперёд, но есть сила, нас подхватывающая и нас несущая.

Но попробуем не уходить далеко от этого нашего стремления, в общем и целом, считать, что мы на светлой стороне, хотя это и не всегда так, а само понятие светлой стороны довольно неопределенное, банальное. А подчас и двусмысленное.

Вот идёт сейчас война, начатая путинским режимом для укрепления его, режима и Путина власти, даже если сам Кремль в качестве мотивации предлагает исторические и политические спекуляции, давайте предположим, что наш выбор светлой стороны не допускает начала самому войны, не означает возможности нападать на соседей, и это то, что является некоторой константой.

Понятно, что не только пропагандистский аппарат Кремля, но и те, кто вольно или вынуждено поддерживает кремлевскую интерпретацию начала войны при всех их аргументах помнят: войну начали они, хотя в их формуле это звучит — как нас вынудили. Приблизили границу НАТО и отказывались от разговора о русских территориальных претензиях, вместе с которыми решили навсегда уйти из-под российского зонтика влияния. Украина захотела уйти и унести с собой кое-что наше. Так многие даже сейчас в России считают.

Понятно, что каждый новый шаг — вызывает множество ответов от разных сторон. Но я об одной из них, которая стала намного более актуальной в последнее время, благодаря развитию украинского дроностроения и возможности ударить сегодня почти по любой (не важно, насколько удаленной) точке России.

Понятно, в ситуации, когда Россия была изначально больше и сильнее Украины, притом, что сама русская власть сегодня особенно жестокая и репрессивная, за более чем четыре года войны российская армия нанесла огромный ущерб как военной, так и гражданский инфраструктуре Украины. И когда теперь Украина в ответ бьет по российской гражданской инфраструктуре, приносит не только разрушения материальных ценностей, но и убивает мирных граждан, возникает вопрос о праве этих ударов, можно ли их считать военными преступлениями, или они полностью оправдываются логикой начала агрессивной войны Россией и необходимостью отвечать более сильному противнику, с которым иначе не справится.

Но так как мы все еще лелеем желание считать себя находящимися на светлой стороне, посмотрим исторические аналогии. Путина многократно и почти всегда мало плодотворно сравнивали с Гитлером. Да, Гитлер был агрессором, Путин все чаще на него и Сталина оглядывается, но и с этой аналогией далеко не все в порядке. Хотя есть подсказки, скажем, немецкие бомбардировки британского Ковентри и как рифма, в конце войны, бомбардировки Дрездена, в котором мало имелось военных целях, а было чистой воды наказание и месть.

И если оставаться в рамках этого сравнения, то никто никогда не привлек и не ставил вопрос об ответственности войск Атлантической коалиции во время войны на немецкой земле. И потому, что победителей просто некому судить, сами себя люди судят неохотно, тем более что наказание немцев за преступления или соучастие (и даже молчаливую поддержку) было и страшным, но все равно не тотальным. Ведь почти вся страна, за исключением тех, кто сидел в лагерях, составляли массовость поддержки немецкой оккупации Европы. И мы побеждаем, гнуться шведы.

Но вот лагеря и могут дать подсказку. Ведь если все законно по отношению к агрессору из числа его, агрессора, приемов, то ведь как подчас не ненавидели по всей Европе немецкий нацизм, никаких концентрационных лагерей союзники в ответ не создали. Да, были лагеря для военнопленных, как в Германии, так и в советской России. Но не Освенцим, да? И, получается, далеко не все, что использует агрессор, можно и должно применить к нему. Да, советские красноармейцы отличились после оккупации Германии, насилуя всех практически немок, не взирая на возраст. Но ведь так (по крайней мере, в массовом порядке) не поступали солдаты из других, менее диких стран. Значит, не все, что использует агрессор, можно вернуть ему той же монетой.

Понятно, что среди оправдывающих удары по гражданским объектах и гражданским лицам как в Крыму, так и в России, сами украинские граждане, их терпение длится уже ни один год, но ведь и им хочется быть на светлой стороне? Хотя есть и другой срез поддерживающих самые жестокие ответы ВСУ по российской территории, это эмигранты, покинувшие Россию после начала войны в знак протеста и для спасения себя от репрессивного путинского режима.

Понятно, почему они святее папы Римского, они на птичьих правах, в основном, в Европе, бессмысленные очень часто и бесполезные санкции сделали их пребывание в эмиграции еще более сложным. И они при поиске политической позиции совершают этот самый выбор или из ура-украинских убеждений, или из пан-европейских — а это позиция со стороны тех, до войны вполне ладил с Путиным, торговал и делал политику на его дешевых энергоресурсах, сегодня сделали ставку на полный разгром России и удаления из ее арсенала наиболее агрессивных способов ведения войны, дабы обезопасить себя, что, в общем и целом, понятно.

Менее понятно, что делать с гуманитарной составляющей — ведь Женевские конвенции, принятые и дополненные после войны, в том числе в 70-е годы, довольно однозначно определяют нападение на гражданские объекты и некомбатантов — как военное преступление. Да, эти преступления совершала и совершает Россия, когда бьет по электростанциям или офисам «Новой почты». Но совершенное одним лицом преступление не делает его законным при совершении другим?

Конечно, если вы не заморачиваетесь выяснением того, всегда ли вы находитесь на светлой стороне в такой войне, как ту, что начал Путин, то этот вопрос можно посчитать факультативным. Но ведь не все такие, как большая часть либеральной российской эмиграции, которая, подчас с бурной и нескрываемой радостью фиксируют удары по простым гражданским и их интересам, по торговым точкам и складам (мол, пора на пятом году войны на своей шкуре почувствовать, что такое война). Или, когда немного для приличий сдерживаясь, радуясь, но не так открыто, как первые, но все равно радуясь, что расплата за вину должна была и ложится теперь на все те плечи и головы, что против войны все эти годы не сопротивлялись. Как это практически сразу стала формулировать украинская власть после первых же месяцев войны, которую в пропагандистских целях стала интерпретировать как войну между варварами-русскими и цивилизованными украинцами. В просторечии между русскими и украинцами. Прискорбное упрощение.

Я вообще-то не могу сказать, что что часто слушаю интервью разных экспертов на эмигрантских ютуб-каналах, но давно заметил, что военные эксперты чаще тяготеют к сухой и неэмоциональной точности, чем экономические или политические, легко переходящие на эмоциональную клавиатуру. Руслана Левиева я слушаю давно, и он мне нравится не только теми соображениями, которые скоро перескажу. В нем есть то, с чем он борется, это видно, что изначально у него была довольно простонародная речь, не было привычки к интеллектуальной дискуссии, ему не всегда легко подбирать слова. Но он их со всем возможным до него тщанием выбирает. И мне приятно наблюдать за этим процессом. Это реальный процесс создания себя и честного к себе отношения. Это качество присуще не только ему, но ему в полной мере, плюс вообще то, что военному эксперту может быть и не нужно, но в наших обстоятельствах — точно не мешает.

Я, в частности, о том интервью, которое он пару дней назад дал двум корреспондента Живого гвоздя, и внутри интервью позволил себе удивиться доминирующей в эмигрантской оппозиционной среде безжалостности по отношению к бывшим соотечественникам. На которых сейчас валятся украинские дроны и бомбы, которые теряют свои невеликие состояния или небольшие и большие бизнесы, а порой и жизнь. И вот эти хорошо образованные, хорошо и легко (в отличие от Левиева) говорящие, оказавшись в эмиграции вышли из той гуманитарной конвенции, которая вообще-то описывает самые базовые человеческие чувства, вроде понимания очертаний чужого горя. И для спикеров из числа говорящих голов российской эмиграции те, кто остались в России, они как бы прокляты и забыты. Ведь они не заявляют публично о протесте против войны, как например, пытаются это делать сторонники «Яблока» — все они как бы приговорены, нет для них оправдания и любая кара на их голову — как бы законна.

Мне же понравилось, что Левиев, военный эксперт, человек не столичный, совсем другой складки, остался человеком, не чуждым сочувствия. В том числе к тем, кто совершал или не совершал политические ошибки, поддерживал войну или оккупацию Крыма, — даже они, вы удивитесь, имеют право на сочувствие и жалость, когда их дома, их жизни подпадают под уничтожение. Как так получилось, что хорошо образованные либералы в эмиграции стали настолько жестокосердными, что своих бывших соотечественников уже и за людей не считают, и их человеческие страдания вызывают только бурную и небрежно заретушированную радость?

Наверное, и им пришлось немало потерять и перетереть, чтобы распрощаться — возможно, на время — с сочувствием к другому и на тебя непохожему. Помните, кто из эмиграции почти сразу начал повторять: все люди, что-то собой представлявшие, уже из этой страны давно уехали, остались нелюди, отбросы, или вполне легитимные жертвы войны. Которая, наконец-то, пришла и в их дом. Жертвы войны, которых в моем послевоенном детстве с неменьшим иезуитством называли жертвами аборта. Потеряна человечность обоюдоострая, самому порезаться в результате не исключено.

Но Левиев, кажется, один, из тех, кого я смотрю, называет удары по Wildberries военнымипреступлениями. Какое-то время Пастухов называл это террором, получил по первое число и стал благоразумным. Велика российская эмиграция, многоумна, но смелых и принципиальных кот наплакал.