Дискуссия на русском своеобычна. Если нужно кого-то жестко упрекнуть, прижучить, вывести на чистую воду, то чаще всего звучит один и тот же аргумент: купили. С потрошками.

Ситуация вокруг Совета по правам человека оскорбительна для продвинутой части общества своей типичностью и демонстративной обнаженностью. Как и все остальные российские институции, по форме и статусу вроде бы имеющие отношение к джентельменскому набору демократии, он/они являются, по сути, инструментами манипуляции.

Довольно часто на рутинные вопросы,  отчего так низок порог допустимой в обществе лжи, следует ответ: а потому что мораль в наших палестинах не ночевала.

Пошёл как-то Путин по грибы да ягоды, да заблудился с недосыпа. Бредёт час-другой, друга сердечного кличет: одно эхо в ответ и ветер дразнится.

Жертва в политике — растиражированный прием. Скажем, во всех войнах, называемых Россией отечественными, она втискивает себя в удобную позу жертвы.

Побывали мы тут на параде в городке Waltham, в котором эти парады проводятся почти полтора века, и в очередной раз изумились расхождениям в американской и русской культурах.

Одним из давних (пусть и не всегда очевидных) пороков русской культуры является наделение искренности, естественности статусом безусловной правоты.

На первом, кажется, курсе у знакомых студентов была такая дурацкая игра — показать сидящему на входе вахтеру не студбилет, а расчёску.

Пока я жил в Нью-Йорке, я снимал homeless, в основном, на туристических пяточках типа на Union Squire и Washington Squire, но пару недель назад после десятилетнего перерыва приехал снимать в Гарлем и Бронкс, да и поселился в гостинице в Гарлеме, рядом с Центральным парком, где до любимой 125-й стрит рукой подать.

Жесткий, неумный, упрямый, упивающийся тихой несгибаемостью и непреклонностью лукавства, не умеющий дать задний ход, осмотреться и признать ошибку, Путин — есть олицетворение своего политического режима.