Рифма из пустых скорлупок

Хотя я показываю сегодня фотографии бездомных, снятых в даунтаун Бостон, я хотел бы сказать, возможно, о другом. Может быть и о том, как я снимаю их, потому что уже не первый раз одновременно беру с собой видеокамеру. Нно снимать видео и фотографировать — неудобно, одно заслоняет в буквальном смысле другое. Может, мне удастся смонтировать все без потери смысла, тогда в первом комментарии появится и видеоролик, и рассказ, а может, они поменяются местами с будущем, которое или наступит, или нет.

Поэтому на всякий случай расскажу я о том, как некоторое время назад поздно вернулся домой после довольного муторного и сложного дня, а вернувшись, обнаружил, что у меня из еды полкочана не очень свежей с синекочанной, даже фиолетовой капусты и яйца в неограниченном количестве. Потому что у меня в холодильнике две специальные трехъярусные упаковки, где яйца скатываются как санки по желобу. Но вот в их свежести я сомневался. Я вообще не ел яйца, наверное, полгода, а может, год, у меня на фоне уколов Mounjaro большие проблемы с аппетитом.

Но тут уж было не до жиру. Я бросил порезанную мелко капусту на большую сковородку, и стал по одному открывать яйца, через одно они были банально тухлые. Те, что не стухли, вряд ли были шибко свежие, но ехать на ночь глядя в магазин мне хотелось еще меньше.

Понятно, что ситуация совершенно непредставимая для жизни с моей Танькой, такого не было и не могло быть за пятьдесят лет совместной жизни, и еще восьми лет до неё. Даже если мы уезжали на несколько дней или недель, она всегда знала, чем будет кормить меня, что сможет быстро разморозить, что сварить или найти.

Но оставленный без присмотра я далеко не всегда демонстрирую такой уровень мужской беспомощности, по большей части я даже готовлю, почему это — даже, я просто все время готовлю, хотя аппетита, как я говорил большого нет. И я готовлю то, что лезет в горло. Я так иду в магазине мимо мясных или бакалейных рядов и с отвращением ворочу нос, мне все не нравится. Но иногда и довольно часто я варю себе большую кастрюлю борща, не как Лимонов, чтобы есть его, сверкая яйцами на балконе, да и балкона у меня нет.

Но борщ я варю по рецепту одного повара с кавказскими корнями, и он получается чем-то срединным между борщом и харчо, что Таньку моя несказанно бы изумило. Потому что при ней я не ел ничего перченного, соленного и так далее. А ее не стало и на меня перешли ее вкусы, по меньшей мере — явочным порядком, не ел перченное, а теперь добавляю в борщ кари, аджику и острый перец и прочее.

Но я рассказываю о том, как жарил себе капусту с яйцами не ради кулинарных экзерсисов, а потом что сразу вспомнил. Понимаете, я все время вспоминаю, даже не так, я не вспоминаю, я проживаю воспоминания, еще точнее — пытаюсь прожить. Пытаюсь, потому что это мне всегда или даже очень редко удается. То есть воспоминание есть — но оно может состоять из двух-трех видений, а по существу, пустые осколки скорлупы, в которых, кроме этой оболочки, ничего и нет.

Вот и воспоминание про то, как мы однажды ели огромную сковородку жаренной капусты, думаю, кочана два с каким-то количеством яиц и масла.

Это был первый или второй курс. Мы часто встречались, причём именно школьной компанией, компанией наших приятелей из тридцатой школы из нашего класса, сначала 9-шестого, а потом 10-шестого. Мы были очень дружны, и осваивали взрослую жизнь, когда первые годы стали встречаться без родителей, сами режиссируя состав и композицию. Естественно выпивали, тратили те небольшие карманные деньги, которые получали от родителей. И вот, как в этом раз – на дешевую, но обильную выпивку красного сухого у нас (а может, и Ркатицели, кислое, вырви глаз, не помню) — хватило, на закуску нет.

И тут начинает выясняться, что хотя я на всю жизнь запомнил этот вечер, когда мы на огромной кухне с чугунной сковородкой готовили капусту с яйцами, ничего в памяти не осталось. Кажется, это была квартира на Петроградке, съемная, снимали ее вроде бы — это вроде бы вообще является контрапунктом — приятельницы подружки нашего одноклассника Вовки Преснякова. Я, наверное, могу вспомнить, как ее звали, но сейчас, пока я пишу, ее имя не всплывает. Но я точно помню, что она была с Северного Кавказа и ее родители или родственники периодически присылали ей посылки с кавказскими деликатесами, что и было очередным поводом для встречи.

Но в этом раз явно никакой посылки не было. Не было вообще никакой жратвы, и мы жарили капусту. Вот, собственно, и все. То есть я знаю, что там была моя Танька, был Юрка Ивановский, Сашка Бардин, возможно, с будущей женой Олькой, Вовка Пресняков. Но все — возможно. Сюжета нет, события нет. Только темная просторная кухня, почти точная дата весны или осени 1970 года, еще Битлс не распался, мы об этом будем говорить на следующем же Новом году на даче Томки Берсеньевой, отец которой — коллекционер картин, прежде всего, Рериха, который был у него в огромном количестве, кажется, в этом же году подарит картину из своей коллекции Жоржу Помпиду.  Как, почему, кто разрешил, как все было устроено — не помню. Но тогда знал.

Томка Берсенева жила на даче в Лисьем носу: у неё был сначала обычный большой финский дом, а потом ее папа построил дом в виде вигвама. Таких никогда не видел, крыша с одной стороны до земли, со второй до уровня огромных окон, очень стильно. Хороший дом, хорошие родители, которых я почти совершенно не помню, разве что мама, кажется, занималась геронтологией.

Но помню, что Томка Берсеньева, в конце концов, так раз подружилась с картинами, что — уже после ухода родителей сняла их со стен в квартире и поставил лицом внутрь, чтобы не смотреть на них. Она мне что-то такое объясняла. Что картины обладают способностью высасывать энергию. Возможно, почему нет.

Это у неё случилось, когда она, однажды путешествуя всей большой семьей по одной из сибирских рек, заблудилась и отстала от парохода на острове. А пароход был огромный, но плыл только по течению. Против тоже мог, но это было проблемно и недолго. Короче, ее хватились часа через три-четыре, дочка думала она с дедушкой, дедушка, Томкин папа, что подарил картину Рериха Жоржу Помпиду, считал, что она еще с кем-то. А бедная Томка, отстала буквально на пяти минут — она видела отходивший пароход, бежала к пристани. Кричала: ее никто не слышал.

Она пробыла одна на этом острове несколько дней, точно – больше двух, но не больше четырех. Она блуждала по острову и не встретила ни души, такие острова есть в Сибири, и посещают их раз в сезон туристические пароходы. Короче то, что она пережила, любого подвигнет еще лет через десять снять все картины с их законных мест и поставить лицом к стене.

Почему я об этом вспомнил? Потому что я ничего не могу вспомнить о том вечере, когда мы жарили капусту. Все были или могли быть: о чем-то говорили, чему-то смеялись. Но это все исчезало, растворилось. И остались какие контуры – кухня, сковородка, запах жареной на постном месте капусты.

И главное, ради чего все затеяно, моя девочка. Она где-то здесь, но я ее не вижу и не слышу. То есть пытаюсь. Пытаюсь представить — и не могу. Ни лицо, ни платье. Она точно была, я уже тогда никогда и никуда не ходил один. Танька потом надо мной смеялась, а иногда не смеялась, в просто упрекала. Мол, ты — близнец, ты не можешь один. Я что-то отвечал, не соглашаясь. То есть я соглашался, что мне нужна компания и, в частности, ее, прежде всего. Чтобы я пошёл куда-то без неё, просто не могу представить, но причём здесь знаки Зодиака?  Близнецами является туча разнокалиберных людей, совершенно на меня не похожих, да и вообще я не знал никакого, кто был бы вот так похож на другого.

И я это говорю, чтобы вы поняли: я не просто так вспомнил то, как на коммунальной кухне в квартире на Петроградской мы большой компанией жарили капусту. И там была моя Танька, моя Нюша, я не могу ни вызвать ее, ни попросить оглянуться, она есть и ее нет. Я точно знаю, что она была, но ничего не могу об этом вспомнить.

Но даже это для меня дорого. То есть такой пустой футляр. С именем, с названием. Жарили капусту с яйцами на чугунной сковородке. Что-то говорили, подшучивали друг над другом, о чем-то рассказывали. Как со всеми вместе взрослели, превращались из детей в мужчин и женщин, обрастали опытом. Но в этом воспоминании нет ничего. Только контуры. Только осколки. Скорлупа.

Но где-то там моя девочка, а для меня важно об этом помнить и об этом писать. Я уже прожил сезон, когда я не мог о ней не писать. Ведь где она? Ее нет. У меня висит в коридоре ее портрет, мне очень нравящийся. Кажется, 2017 года. Бабушка, что ты снимаешь бабушку — дура, ничего не смыслишь в фотографии. Если не молодая, нет промысловой ценности (по Мише Шейнкеру), так все, ставить крест? Но в этой фотографии она не вся, конечно, но что-то я вижу от девочки, которую встретил в 15 лет в 9-шестом в 1967 году. У меня на столе стоит ее портрет как раз 67-го. Или нет – 68-го года, лета, когда они поехали в Крым, с Вовкой-Пресняковкой, Аликом Арсентьевым, еще кем-то, те еще бойцы. И я не знаю, кто ее снимал. Девочке шестнадцать лет, а смотрит с затаенной чисто женской еле уловимой и от того действенной насмешкой-призывом. И к кому-то эта гримаса бабьего кокетства обращена? Точно не мне, меня тогда не было, я уехал сначала в кожный подростковый санаторий в Хосту, где как бы это сказать – было весело, а потом с родителями в Друскининкай.

Но я о том, что ее это девичье кокетство мне совершенно не ближе, чем фотография моей шестидесяти шестилетней девочки, в которой я вижу и ценю почти всю ее жизнь, ее существование со мной, и даже мимоходом трогаю его рукой. За рамку из дерева, за стекло. И вижу эту улыбку.

И я не то, что не могу о ней не писать, я не хочу о ней не писать. Я это могу, даже вот так. Припоминая какой-то безымянный вечер в темной квартире на Петроградке, с компанией друзей, из которых тоже никто не желает проявиться. Я могу, конечно, позвонить, есть еще те, кто были и, может быть, что-то помнят. Хотя вряд ли — что тут помнить, там ничего не было.

Но там была моя девочка, она теперь не обернется на меня, она где-то там в закромах квартиры, с кем-то говорит, возможно, со мной-дураком, а я ничего, ничего не помню, но знаю — была, и не могу это забыть.

Вот так вот: сходил к зубному на поздний визит, здесь так принято, помню, в Нью-Йорке один гастроэнтеролог по фамилии Бродский просто принимал пациентов по ночам, ну, типа, в 12.30 ночи. Бывает.

А тут приехал. Открыл нашу квартиру, никого нет. Я это знаю. Я к этому привык. Открыл, разделся, подошел к холодильнику. Покачал головой. Обветренная фиолетовая капуста и яйца, через одно тухлые. Надо что-то с этим делать. Танька бы такого не допустила. Чтобы вернуться одному и есть капусту с яйцами поздно вечером. Но ведь я зато смог вспомнить эту рифму, эпизод. Какой эпизод, скажете вы? Ничего-то ты не вспомнил. Нет, вспомнил. Она там была, я это знаю точно, была, и мне это греет душу.