Танцы без звука

Танька, конечно, очень переживала от того, что стареет. Не помню, когда, но вскоре после переезда в Америку она стала носить темные очки, чтобы скрыть морщины под глазами. Предпочитала чуть матовые, но все равно даже диоптрии с затемнением. В ее спальне целая коллекция темных очков, она везде их покупала, в том числе в Гарлеме, на 125-й стрит, где я снимал бездомных и где стояли коробейники, чего вообще в Америке я больше не видел.

Я, конечно, не трогаю эти очки. Я вообще ничего не трогаю, сразу после ее смерти я попытался отдать ее вещи своим знакомым дамам, но стало так тошно, что я решил все сохранять, как при ней. Даже сигареты лежат в нескольких ящиках и прибор для набивки сигарет, она в последнее время покупала табак в знакомой нам табачной лавке возле Гарвардской площади, и все это лежит. У меня знакомая попросила: типа, есть бедные, но курящие люди, можно было бы их порадовать. Но я отказался. Ведь я ее все равно жду, и представляю, как она сразу полезет за сигаретами и увидев, что их нет, скажет с досадой: мог бы и подождать. Я и жду. То есть я знаю, что она не вернется, я сам развеивал ее прах. Но не могу согласиться.

Относительно старения, извечной женской беды, я, так получилось, относился к ней – хотел написать: скорее, с нарастающей нежностью и ее возраст мне не мешал, — но я уже боюсь, что смотрю назад с искаженной обратной перспективой и наделяю прошлое сегодняшними чертами. Конечно, мы продолжали ссориться из-за ее выпивки, с чем я смириться не мог, но я постоянно видел сквозь неё не только ту, которой она стала, но и ее же — девочку, молодую женщину, со всеми метаморфозами, что мы и она прошла. И я точно не мучался от ее морщин под глазами. Кстати, они от выпивки и появились. Наташка, жена Бори Гройса, с которой мы тесно общались, пока жили в Нью-Йорке, на попытку оправдания со стороны Таньки: мол, красное вино полезно — не знаю про пользу, сказала Наташка, но морщин вино добавляет немерено.

Есть еще одна тема, которую я вскользь касался — любовь Таньки к танцам. Она уже в начальной школе начала заниматься танцами у сестры Мравинского (она мне много раз называла ее имя-отчество, но я, конечно, забыл). Это были, типа, танцы народов мира. В балетную школу ее не взяли с беспощадным приговором: ноги недостаточно длинные. Но народные танцы в юбочках и театральных платьицах на длину ног смотрели снисходительно, и она очень долго была этим увлечена. А потому и сама любила танцевать, и по ютубу постоянно смотрела танцы. Прежде всего, рок-н-рол.

Я просто слышал через стену, если она забывала включить наушники, как она слушает и смотрит. Более всего ей нравилась одна пара: как он ее швыряет, говорила она с восхищением и завистью. В этом «ее» и «он» была отчетливая эротичность. Я тоже иногда смотрел с нею, в том числе и BandOdessa, но без фанатизма.

Но тут — не знаю, зачем, пару недель назад решил разузнать больше о паре, которая ей нравилась, долго искал с помощью ChatGPT и в конце концов нашел. Это Stephen & Chanzie (Stephen Sayer и Chandrae Roettig). Можете найти на ютубе. Какой-то чел из патриотических, возможно, соображений, перезаписал их танец с русским музоном, потому что ритм один и то же, но это известная американская пара, хотя Stephen танцевал не только с ней. Причём, я не помню, чтобы Танька обращала на это внимание, но меня более впечатлила танцорша, Чензи, и не самим танцем, хотя он хорош, а ее гримасами, она строит такие рощицы, будто сердится и хмурится, но это получается очень забавно и куда лучших резиновых улыбок.

Я ничего не могу поделать, ночью, пока засыпаю, а на самом деле не могу заснуть, в меня постоянно просачиваются воспоминание из ее болезни, и меня, как глупую рыбку, бьет острога боли. Мне так ее жаль, я не сумел помочь, не спас, а она наверняка, на меня рассчитывала. Не знаю, как быть. Как с этим справиться — не могу забыть, не могу отстроиться. Все время она существует со мной параллельно, висит как апостроф, и я ощущаю ее уход, как вину, хотя кто только мне не объяснял, что я не прав.

Я уже говорил, что она в середине болезни, но, когда надежд было больше, чем отчаянья, жаловалась на меня нашему психиатру: мол, я-то — нормально, Миша совсем не держит удар. Это она обо мне, о непреклонности которого она не только знала, но и считала огромным недостатком. И говорила — я это уже упоминал где-то — ты же не изменился со школы. Я-то думала, что это такая поза мальчишеская, а потом поняла — не поза, натура, и знай я это, я бы сто раз подумала, выходить ли за тебя замуж. Но это, что называется, попытка перемотки в обратную сторону: не было у нее никаких шансов, она была без памяти в меня влюблена, пока споры о выпивке не снизили уровень накала.

Я все помню, и хорошее, и плохое, но ничто из самых мрачных эпизодов нашей совместной жизни уже не исправит и не изменит ничего. Она унесла практически всю мою жизнь, и получается, если следовать математической логике, а мы все-таки встретились пятнадцатилетними детьми в физматшколе, всем, собственно, и была. Да, у меня остался писательский инстинкт, но и на это я могу припомнить ее слова. Она за мной внимательно следила и подчас говорила, что я сдаю, я возражал — но на письме это вроде как не отражается. На что с усмешкой она уточняла: профессиональные навыки исчезают в последнюю очередь.

Вот и у меня профессиональное писательское еще трепещет, инстинкт требует почти ежедневной жатвы, но в каком-то смысле меня уже нет. Верил бы хоть во что-то, сказал бы с пафосом: я хочу к тебе. Но нет никакого «к тебе», для кого-то есть, для меня нет. И меня это совершенно не пугает: если надо присоединиться к ней — значит утонуть в черном океане пустоты, я готов в любой момент. Только подготовлю к публикации все, что я о ней написал за без малого два года, и ее дневники. Я не решусь их публиковать, но мне есть на кого взвалить это решение. Но та нежность (и боль, конечно, но нежность в приоритете), с которой я ее сегодня воспринимаю, не спасает совсем, вообще ничто не спасет. Разве что мысль, что она живет только во мне, я – такая камера хранения, временная, конечно, но какая есть, не греет, но присутствует. И я только постоянно шепчу, вспоминая то или это: маленькая моя, моя девочка.