Зачем умер Навальный

Сообщение лабораторий пяти европейских стран об убийстве Навального экзотическим ядом эквадорской лягушки реанимировало заглохшую было дискуссию — правильно ли поступил Навальный, вернувшись в России и сразу попав в тюрьму, в которой был обречен. На утверждение, что Навальный поступил как офицер, возвращающийся после ранения на фронт, следует опровержение — что никакого фронта уже не было, война кончилась, общество и оппозиция были на голову разбиты и физически и психологически мертвы. И просто отдать себя на съедение дракону было неразумно и нерационально.

Но давайте представим себе, что Навальный послушал осторожных доброхотов и остался за границей. Что бы он тут делал? Бессмысленная политическая деятельность нынешних эмигрантов показывает нам его возможные перспективы за границей. Никакой политикой эмигранты-либералы не занимаются, потому что нет поля действия. Да и авторитета среди оставшихся в России у них нет. Можно заниматься проблемами рядовых релокантов, выбивая им более-менее понятный юридический статус типа Нансенского паспорта, можно пытаться помогать семьям политзаключенных в России. Можно ездить на бессмысленные конференции, проклинать Путина и агитировать за Украину.

Более-менее осмысленная деятельность у журналистов, вкладывающих усилия в развитие собственных ютуб-каналов, и у аналитиков-экспертов, им всегда легче найти пространство для размышления.

Но Навальный был не аналитик и, несмотря на свои расследования, — не журналист. Его расследования имели совершенно другой смысл, они обладали политической целью расшатывания режима, они были политическими приемами, но работали они только, когда создавались в России и были направлены на потребление российским обществом. Тоже самое, но с эмигрантской пропиской, радикально меняло бы смысл и знак, это было бы развлекалово или психологическое успокоение для одних и бессильное зубоскальство для других.

И в этих обстоятельствах Навальный постепенно бы превращался в совершенно иную фигуру. Он бы никогда не стал Ходорковским или Каспаровым, потому что был неизмеримо честнее, масштабнее и требовательнее к себе. И несравнимо сильнее и смелее. Но его политическое чутье, позволившее ему с нуля сделать впечатляющую карьеру оппозиционного политика внутри авторитарного путинского режима, с трудом помогло бы ему найти себе применение в эмиграции.

Да, само присутствие Навального сделало бы эмигрантский суп не таким пресным. Он не был бы таким же утомительно правым, как почти все в этой эмигрантской тусовке. Он нашел бы правильный наклон для своего политического почерка, он бы продолжил линию на обозначения рифмы между ельцинским и путинским правлением, он бы стал символом осуждения ужасающего конформизма российских либералов, начиная с горбачевской поры служившим только тем, у кого были деньги, а убеждения державших про запас под подушкой.

То есть возможность пройти по краю пропасти и не впасть в соблазн бессмысленного псевдополитического поведения большей части видных сегодняшних эмигрантов, возможно, у него бы осталась. Но и вероятность того, что Навальный бы поблек, потерял свою героическую честность и прямоту, потому что для них не было бы применения, тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Теперь посмотрим на то, что Навальный приобрел, а что потерял — он, мы, российское общество — от того, что приехал и тут же оказался в узилище, обрекавшем его на неминуемую смерть. Те, кто совсем не понимают, что в основе политики всегда лежит авторитет, поведение, провоцирующее подражание, искренне не видят, какой смысл был в этом сидении в тюрьме. А тем более в смерти в камере-одиночке от яда экзотической лягушки.

Но именно тем, как Навальный себя вёл на судах и допросах, как он говорил с прокурорами и судьями, как держался с удивительной смелостью и простотой, создало тот уникальный пример, который, как звезда, будет светить и после того, как физически погасла. Путин Навального убил, но тот образ, который оставил нам Навальный, будет продолжать работать на будущее. И его эффект влияния в миллион раз сильнее бессмысленной политической возни сегодняшних эмигрантов-либералов. Им не было доверия, пока они были в России, им нет доверия, когда они перебрались в эмиграцию, потому что всегда были и остаются конформистами.

А Навальный выбрал путь свечения. Вечного, собственно говоря. И его физическая смерть не только не была напрасной, она и стала как бы усилителем невероятной мощности, превращающим огонек вроде как свечи, какой есть у любого живого человека, в прожектор млечного пути, который будет светить всегда.

И любой, кто попробует пойти путём Навального, то есть стать российским политиком, будет сверять свое звучание с камертоном, повторяющим ноту, которую уже невозможно спутать. С этим камертоном будет сверять себя российское общество, когда очнется от Путина или избавится от его железной хватки. Быть честным, прямым и совершенно бесстрашным — так много для нашей вегетарианской политической жизни, что ей уже с Навальным не разминуться. Потому что другого пути, кроме бесстрашия и самопожертвования, у кого-то, может, и есть, а для русского политика уже не будет.

И это больше сотен томов статей, докладов и бесконечных эфиров. Потому что они принадлежат злобе дня. А то, что сделал Навальный, отменило время, которое перестало иметь значение.  И когда политика вернется в Россию, а она когда-нибудь обязательно вернется, это будет политика по образу и подобию Навального. Потому что никого и ничего иного у нас больше нет.