Жена. Главка тридцать первая: Петербург – Нью-Йорк

Мы выехали из Петербурга дневным поездом в тридцать первую годовщину нашей свадьбы, Миша Шейнкер встретил нас на вокзале с носильщиком, ибо у нас было много вещей. И отмечали все вместе – годовщину и отъезд — у него с Ирой в Ириной квартире, которая была в пяти минутах от вокзала. На следующий день поехали к Алику Сидорову, все было как всегда, Лида накрывала на стол, Алик был как обычно хлебосолен. Нам было немного грустно, а если бы мы знали, что больше никогда не будем у Алика, хотя еще я увижусь с ним, но уже не здесь, грустили бы еще больше.

Но никакого настроения, что покидаем родину насовсем и больше ее не увидим, как полагали диссиденты или эмигранты в Израиль в 70-х, не было. Летели мы американской авиакомпанией и нам она показалась более убогой, чем тот же самолет от Finnair, которым я летал на свою лекцию всего-то три года назад, бесплатного алкоголя не было, кормили скудно, стюардессы не отличались предупредительностью. Но это была не только большая жадность американской авиакомпании, американцы давно экономили на всем, но и три года, за которые кризис авиаперелетов углубился.

Мы летели не в Бостон, где жили мои родители и учился в докторантуре Гарварда Алеша, а в Нью-Йорк, где жил мой дядя Юра, мамин брат, и моя тетя Инна, сестра отца, и моя подружка детства, ее дочь Марина, которую я с детства звал Манюней. Дядя жил с новой женой, здесь же его сын Сережка с семьей, а дочка Вика в Провидансе, столице штата Род Айленд, недалеко от Бостона. Дядя Юра имел свою субсидальную квартиру в Квинсе, где некогда жил Юра Дышленко, скончавшийся лет десять назад. За квартиру в Квинсе дяде приходилось немного (по американским меркам) платить, кажется, 400 долларов, и он за эту же сумму квартиру сдавал человеку, который просто оплачивал рент. Но дядя Юра с ним договорился, что он в течение месяца съедет, и квартира перейдет к нам. Но пока две недели надо было перекантоваться, и нас из аэропорта повезли на квартиру Манюни в Брайтоне.

Я еще раньше успел сказать Таньке, бывавшей в Европе, что Америка куда более убогая и похожая на Россию страна, чем более старая и архитектурно более изысканная Европа. Но мы стали жить в Нью-Йорке, в котором есть Манхеттен, вполне уникальный, потом опыт подскажет, что свой маленький Манхеттен, то есть вот такое вкрапление современной архитектуры в более древнюю, есть теперь в любом вестернизированном городе, но для этого надо было накопить материал для сравнения.

На следующее утро Манюня повела нас получать первый американский документ с номером, который по-русски неверно переводят как номер социального страхования, а это была не страховка, а главный корневой документ, от которого все остальные уже отпочковываются. И для мой Нюшки наступила первая причина разочарования: получив свой Social security number, она с ужасом увидела, что ее фамилия транскрибирована точно также как в зарубежном российском паспорте. Она же не меняла фамилию при регистрации нашего брака, оставалась Юшковой. А в паспорте, где почему-то применялась французская транскрипция, ее обозначили как Iochkova вместо Ushkova, как она ожидала. Она заплакала сразу около окошка офиса Social Security, Манюне даже пришлось еще раз переспросить, нельзя ли иначе транскрибировать фамилию, но клерк, еще раз посмотрев на неудобочитаемую фамилию, сказала, что следующий раз возможность изменить фамилию представится только при получении гражданства, а на это обычно уходит 5-7 лет.

Проблема была и чисто технической, во множестве случаев в Америке нужно называться свою фамилию, и если бы Таня произносила Юшкова, то мгновенно возникала бы (и возникала) путаница, поэтому она стала сразу называть свою фамилию по буквам (spelling): I-o-c-h-k-o-v-a, а Таней Берг стала при получении гражданства.

Вообще первые месяцы были непростые, мы, как и все, допускали множество ошибок. Ведь никаких словарей и распространенных программ перевода еще не было, на календаре 2006, смартфонов еще не было, первый айфон появится через год. Короче, ошибки следовали одна за другой. Мы приехали с ноутбуком, подаренным Алешей, но свою многочисленную информацию, тексты и фотографии, я привез на жестком диске. И мне, чтобы добраться до этой информации, нужен был либо стационарным комп, либо специальное устройство, для подключения жесткого диска к ноутбуку. Помню, я зашел в какую-то китайскую компьютерную фирму и спросил устройство для подключения винчестера. Я никогда не видел, чтобы так пугались. «Винчестер» – с ужасом переспросил молодой китаец, понявший меня так, что я ищу нелегальное огнестрельное оружие. «Да, винчестер», — гордо повторил я, после чего китаец позвал старшего, которого здесь называют супервайзером, а русские, плохо дружащие с языком аборигенов, называют его почему-то супервизер. С грехом пополам я объяснился с супервайзером, который сумел успокоить молодого китайца, что я ищу средства подключения жесткого диска к ноутбуку, а не автоматическую винтовку для совершения преступлений.

Еще одной забавной ошибкой была просьба в магазине, которые здесь называют Convenient Store (то есть самый близкий к месту жительства и обычно по этой причине более дорогой и с очень небольшим ассортиментом)продать мне скотч. У продавца на витрине лежали ленты со скотчем, я и спросил скотч, который здесь известен как tape, и продавец насмешливо посоветовал искать скотч, то есть шотландский виски в лика-стор. Что тоже надо было привыкнуть, что лика (liquor) – это не только ликер, но и просто спиртное.

Еще раз был вполне себе объяснимый прокол на почте, где мы отправляли письмо в Россию и долго понимали, сколько надо заплатить за марку, конверт, отправку, и когда все это сделали, то поблагодарили и попытались уйти. На что клерк на почте с удивлением спросил: а платить вы собираетесь? После чего кто-то в очереди ехидно и не без злорадства заметил: это у вас в России все бесплатно, в Америке за все надо платить. Было немного неловко, но что делать: проблемы с языком оставались, хотя я, читая по-английски, знал много слов, но разговорный язык совсем другое.

Первым, куда мы отправились буквально на второй день по прибытии, были курсы языка, сначала бесплатные, потом все более и более лучшие, пока не оказались в университете Бруклина на специальности английский как второй язык, где проучились почти год.

Таньке что-то давалось легче, чем мне, она куда совершеннее понимала английскую грамматику, строила фразы намного более правильно, но словарный запас был меньше. Наш первый преподаватель Том, регулярно сталкивающийся с эмигрантами, подметил и еще одну разницу: Танька, что-то объясняя, всегда говорила «мы», я же говорил «я». И именно Том, разглядев особенности моего характера, сказал: вам в этой стране будет очень непросто, здесь намного больше церемоний, чем вам это нравится.

Еще одной разницей в восприятии было отношение к деньгам. Понятно, что у нас было с собой чуть больше 6 тысяч баксов, и пока я не получил приглашения от Гарварда, а на это ушло около года, нам приходилось жить на то, что мы привезли с собой. У меня вообще куда более легкое и даже легкомысленное отношение к деньгам, к тому же я куда больше, чем она, бывал за границей и давно привык к ценам. Она же ездила со мной в Германию к нашим друзьям в Гамбурге, ездила в Будапешт к Джорджу и Ларе, своим одногруппникам, но везде платили за нее. И если она видела, что за чашку кофе надо платить 4 доллара (она тут же переводила это в рубли) – для нее был шок. И мне приходилось ее уговаривать, что это не так и много, в любом случае дешевле не будет. Но моя девочка всего поначалу боялась. В том числе потому, что у нас ничего не было, прежде всего, документов.

То есть поначалу был российский заграничный паспорт и свидетельство от SSN, номер социального страхования, а вот даже открыть счет в банке или сдать на водительские права, было проблемой. Там существовала система очков, типа, свидетельство SSN – одно очко, свидетельство о ренте квартиры – еще одно, банковская карта – очко, квитанция об оплате электричества или телефона – очко. Но чтобы открыть счет в банке, надо было иметь, кажется, 5 очков, но как одно превратить в пять, мы не знали.

В конце концов, когда мы уже переехали от дяди Юры на квартиру, которую сами стали снимать, мы открыли счет в непопулярном банке, где хватило всех двух очков, нам кто-то подсказал зайти в небогатый Sovereign Bank с тем, что у нас было, и нам открыли счет. Кстати, мы до сих пор имеем checking account именно в этом банке. Его, правда, впоследствии купил и переименовал SantanderBank, но мы, а теперь и я один, продолжаем пользоваться его услугами, что здесь очень ценится, постоянно высчитывается и называется лояльностью.

Но мы отказались от квартиры дяди Юры не по своей воле. Понятно, что дядя договорился с супервайзером по имени Хуго, что у него пару месяцев поживет племянник с женой. Хуго согласился, но американская жизнь не просто существует по правилам, эти правила поддерживаются наблюдением за их исполнением, что в России презирается и именуется доносительством. Мы были предупреждены, что если будут вопросы, кто мы и откуда, мы должны отвечать с улыбкой: «Hugo knows», но это нам не помогло. Месяца мы не прожили, как на нас кто-то стуканул, Хуго, увы, с проблемой не справился, и нам пришлось переезжать.

Мне всегда казалось, что я более тревожный, чем Танька, потому что я считал, что отвечаю за все и чтобы не случилось – моя оплошность. Нюшка внешне была совершенно невозмутимой, мне это страшно помогало, она никогда не впадала в панику при наших неудачах, а в незнакомой стране с незнакомой культурой     и языком неудачи следовали одна за другой. И только потом я понял, что она переживала все еще сильнее, но просто никогда этого не показывала. Что для того, что именуется здоровьем, не очень полезно. Но что делать, моя девочка была такой, внешней холодной и невозмутимой, а что она носила в себе, порой не знал и я.