Жизнь за жену
Я давно заметил, что живу в какой-то мере за свою Таньку. Не то, что я ее копирую или стараюсь на неё походить, но перенес из ее спальни ряд вещей, в том числе фотографию ее мамы, Зои Павловны. Точнее, это такая прозрачная стеклянная рамка-подставка, с одной стороны которой фотка Зои Павловны, а с другой — папы, Александра Михайловича. С ним у меня не было никаких особых отношений, а к Зое Павловне относился с нежностью и почти восхищением. И все анекдоты про тещу в моем случае были нонсенсом. Ее аристократическая простота, полное отсутствие амбициозности и удивительная уместность, правильность во всем, вместе с безотказностью, — привлекали.
Танька держала эти две фотки с левой стороны своего стола, я, когда научился входить в ее комнату и что-то там делать, подумал, зачем фотография стоит там, где ее никто не видит, и перенес ее на свой стол. Тоже с левой стороны, а с правой — Танькин потрет в 16-летнем возрасте, летом 1968 в Крыму. У меня не так-то много ее портретов, в коридоре висит один из самых любимых — портрет 2017, ей было 66, но она была очень хороша. Я снимал ее и дальше, но таких удач больше не было. Хотя и по поводу этой фотографии она скептически говорила: и зачем снимать и тиражировать бабушку?
Она была очень критична, она не считала себя красавицей, она помнила сколько женских усилий ей всегда требовалось, чтобы выглядеть так, как она выглядела. И уже приводил ее слова, сказанные в студенческие время: будешь выбирать себе следующую женщину, смотри на неё по утру, до макияжа. То есть это была досада на себя, что она со сна выглядела так, что себе не нравилась.
В своем дневнике она несколько раз касается женских тем, например, уже в первом блокноте пишет, реагируя, очевидно, на какую-то обиду: если умру, М. быстро утешится, сразу набежит куча баб, ничего, один не останется. Она ошиблась, я не утешился, хотя без недели прошел год с ее смерти, да и бабы не набежали, возраст уже не тот, да и страна.
Да, был период в моей жизни, когда я был, наверное, привлекателен для женского внимания. Еще в одном из блокнотов дневника Танька пишет после какой-то ссоры прямо противоположное утверждению «бабы набегут», она, напротив, фиксирует внимание на моем возрасте и говорит, что мне былые успехи не помогут и перечисляет с презрительной скороговоркой несколько женских имен. Но больше половины я просто не знаю, она просто говорит, типа, Машки и Дашки, чтобы продемонстрировать ряд.
Танька ни разу за всю жизнь не устроила мне ни одной сцены ревности, но, как теперь стало понятно, ревновала, скрывая это, как почти все — из-за подспудной скромности и неуверенности, возможно, страха меня потерять. Хотя это было почти невозможно, потому что бросить ее для меня была равноценно банкротству и яме депрессии, раз уже приключившейся во время перерыва в наших отношениях. Но ее счастье, которое я ей все равно не дал, было вшито в программу моего «я», а почему и как — это совсем другой разговор.
Я продолжаю смотреть на себя и свою жизнь ее глазами: не непрерывно, но постоянно к этому возвращаюсь. Она очень сурово меня критиковала и сдерживала от каких-либо покупок, хотя я покупал или какую-то фототехнику и фото-причиндалы, или какие вещи в дом. У меня, из-за невозможности растратить всю переполнявшую меня энергию, было множество чудачеств, которые не встречали у Таньки понимания.
То есть я могу пойти в ванную и начать доводить до блеска краны или специальной мастикой смазывать кафельный пол, драить унитаз или что-то такое мыть или подкрашивать. То есть буквально вставал от компьютера и делал что-то в качестве перерыва, и чтобы облагораживать обстановку в доме. Таньку это страшно раздражало. Завтра же прийдет Наташа, зачем ты делаешь ее работу? Но я это делал всегда. Пока мы в ранней молодости жили на Искровском в Веселом поселке (районе Ленинграда), потом на Бабушкина, возле Елизаровской я делал то же самое, и она упрекала меня, что я хочу пустить пыль в глаза нашим гостям, обычно собиравшимся у нас по субботам. Но и тогда это было не так или не совсем так: мне всегда надо было растрачивать энергию, чтобы она меня не мучила, и у меня всегда была страсть к обустройству пространства вокруг себя.
Но Танька это еще воспринимала, как посягательство на ее прерогативы хозяйки и как завуалированный упрек: мол, я делаю что-то, чтобы подчеркнуть несделанное ею. И делаю все плохо, неправильно, за мной потом дольше надо убирать, чем восхищаться трудолюбием. Это было не так, я просто был невротик, которому невозможно оставаться на месте, чтобы не взорваться как скороварке с завинченной крышкой.
Тоже самое с моими покупками по интернету, это было еще одним видом деятельности, как например, вождение машины, я предпочитал ехать на машине на длинные расстояния даже там, где за ту же цену можно было прилететь, например, во Флориду. Но моей нервной системе нужна была постоянная нагрузка, и сидение за рулем вполне оказалось функциональным.
Но Танька меня продолжала критиковать за обычные покупки, даже тогда, когда я ее вроде как убедил, что нам денег с лихвой хватит, мы физически не успеем всего потратить. Она это отчасти приняла, стала соглашаться на более дорогие отели, почти перестала экономить в путешествиях, но за любую мелочь, купленную в дом или для моих фото-занятий продолжала меня сверлить. Она была просто из очень бедной семьи, в которой все экономили, где без экономии просто не выжить, и перестроиться уже не могла.
Но если вы читаете это, как скрытый и запоздалый упрек моей умершей жене, то это не так. Я просто говорю, что продолжаю смотреть на себя ее глазами, представляю, за что она была стала меня корить. А я без ее сурового контроля действительно стал покупать больше, чем раньше, потому что избыток энергии никуда не делся, неврастеник — это навсегда. Хотя все мои близкие друзья, такие как Пригов или Кривулин, или Левка Рубинштейн и Алик Сидоров, были такими же. Сжигающая изнутри жажда деятельности, которую сделанным не усмирить и не успокоить, только новый раундом, новым циклом, новым занятием или редактированием старого.
Но я бы, понятное дело, отдал всю сегодняшнюю свободу за ее критический и въедливый взгляд. За то, чтобы она просто смотрела на меня и сурово критиковала, чтобы зудела, пилила, была ко мне несправедлива (или справедлива); но чтобы она была, жила, вот здесь, в соседней комнате, мимо которой я прохожу и всегда, всегда, хоть сто раз на дню — оглядываюсь на ее постель и ищу, где она, не вернулись ли еще, не сидит ли тихой мышкой за своим столом и своим компьютером. Все на месте, все так же, всё тебя ждет, только возвращайся, избавь меня от этого непереносимого чувства заброшенности, бессмысленности и одиночества. Я не устану ждать.