Вы здесь

Как вы по жизни ходите

Этот текст я начинал как статью ко дню рождению Вити Кривулина, но потом влево напахал, ушёл за боковой мыслью (от Вити остались только эпизоды) и вышло какое-то эссе об андеграунде, без любви и радости. Сам не знаю, почему. Потому что чаще и чаще встречаю бывших соратников по подполью крымнашистами, путинистами, православнутыми патриотами? Потому что многим недоволен среди своих? Да, подполье ни от чего не спасает, хотя это были, возможно, сокровенные годы жизни, но я об этом не сказал. Потому что говорил ранее? Или так как просто устал и сердит именно на то, что вселяло надежду, как получается, напрасную. Помню, прихожу к Вите в начале 80-х (но до Клуба-81) и в дверях сталкиваюсь с одной известной поэтессой, которая как раз уходит, топчется на месте, а потом говорит с вызовом: «А все-таки мы победили». Смотрит в глаза, ища поддержку, и уходит. А Витька говорит, как мне показалось, потрясённо, вслед с грохотом закрывшейся двери и эху мелких шагов в глубину колодца: колготки заштопаны, под мышками круги от пота - победители.

Один из мифов поколения дворников и сторожей - это само название. Дворников в андеграунде почти не было (кому охота лопатой тротуар скрести), а кочегаров - на несколько порядков больше, чем сторожей. Миф и про оазис свободы, и про трамплин для славы. Это только со стороны все кажется лучезарным: живешь вроде в совке и не скрываешь, что видишь его мелко, как тазик по кличке шайка. Потому что прозреваешь будущее в героических тонах.

Не помню никаких разговоров про будущее, никакого после не было и в мыслях, один тысячелетний рейх советской власти. Да и начиналось подполье почти у всех невольно, под давлением обстоятельств.

Мои наступили, когда питерское КГБ наведалось в Летний дворец Петра, где я работал экскурсоводом, и в библиотеку, в которой подрабатывал библиотекарем. Меня не уволили, а попросили уволиться. Без вариантов. И вот тогда, спустя пару месяцев сомнений, я пошёл на курсы кочегаров, потому что у меня уже был сын, жена, которых прозой не прокормишь.

А спустя ещё полгода (если не путаю) я, засунув диплом о высшем образовании куда подальше, устроился в первую котельную. Денег немного, а времени писать и читать достаточно.

Но котельная котельной - рознь. В одной работаешь сутки через двое, в другой - сутки через трое, но были котельные, где аристократы духа трудились раз в неделю. В основном, это были котельные при банях. И вот мне посоветовали одну, на Свечном, практически напротив дома, где жил Гран-Борис (Боря Кудряков, неоцененный сумрачный гений, он потом будет ко мне частенько заходить).

Но дабы взяли в котельную, надо было пройти отдел кадров. А так как у меня первые записи (почти половина трудовой книжки) - работы с высшим образованием, то изумленный до невозможности отдел кадров посылает меня к директору.

Так была ещё одна пугающая деталь: я лет пять работал в Музее истории города (на самом деле в Петропавловской крепости, Летнем дворце Петра и Домике Пётра 1 на Петроградке). Так вот хитрые кадровики придумали брать тебя на два месяца, а потом увольнять. Через неделю опять брать, и все для того, чтобы ты не мог претендовать на постоянную работу. Поэтому в моей трудовой книжке стояло (не помню) записей 15-20: принят на работу в Музей города - уволен, принят - уволен. Для начальника отдела кадров это был бином Ньютона, для директора тоже.

Фамилию директора помню - Портной. И сама фирма было уникальной: там в одном пакете были бани и все похоронные службы города, бани и кладбище. То есть люди жили ужа при диком капитализме в самый что ни есть застой.

Короче, вертит директор Портной (он тогда был, конечно, беднее Дерипаски, но если в пропорциях совка, все равно такая же дерипаска) мою трудовую книжку и недовольно говорит: "Как это вы ходите по жизни, молодой человек? По наклонной плоскости вниз". То есть миллионер от похоронного бизнеса смотрит на идиота, который пришёл устраиваться к нему кочегаром на три копейки и не может взять в толк, чего это я лезу на самое социальное дно?

Уже не помню, что я ему ответил. Помню, что со мной на приёме был теплотехник бани, в которую я устраивался, и Портной сказал ему: смотри у меня, Серебров, под твою ответственность.

Не помню (третье "не помню", кокетство как всегда), сколько лет я прослужил в этой бане. Плюс службы был в том, что в котельной не надо было ночевать, можно было приехать типа к 6 утра и уехать домой после закрытия бани. Но это летом, зимой порой надо было топить круглосуточно.

Однако через несколько лет я устроился в другую баню (конечно, по блату, андеграунд в этом смысле был так же построен на связях). Это были Суворовские бани на Крюковом канале.

Здесь была отдельная комната, в которой можно было спать, хотя шум котлов на первом этаже нервную систему не успокаивал. Тут же, на втором этаже стоял огромный бильярдный стол. И внутренняя дверь в саму баню. То есть два шага - и ты в парилке, три шага - в бассейне. Кто только из андеграунда и диссидентуры у меня не побывал. Некоторые, как Лева Тимофеев, приезжали почти сразу после отсидки. Оттуда меня самого вызывали в КГБ грозить статьёй за антисоветчину. Да и посадили бы, кабы не перестройка.

Но я все-таки о другом. Была ли свобода? Была, потому что ниже падать было некуда, только в тюрьму. И это все понимали. То есть свобода была, но свобода пресная, был кайф, но была и безнадега. Книги были все, какие нужны. Денег хватало, просто чтобы не умереть с голода. И это были качели: свобода на одном конце, на другом - нищета.

Свобода действительно опьяняла. То есть страх что-то говорить или писать просто отсутствовал. По дурости, наверное. Помню, едем мы с Витей Кривулиным в такси (он один из немногих, кто удержался на вполне пристойной работе редактора в медицинском издательстве, плюс репетиторствовал и был побогаче остальных). Короче, едем в такси и говорим о чем-то: не знаю, над советской властью смеемся. И в какой-то момент ощущаем, что какая-то уж слишком звенящая тишина вокруг. То есть таксист слушал, слушал и загрустил от ужаса. Или неприязни. И тогдашняя жена Вити, Наташа Ковалёва, сказала примиряюще: что у вас за дурацкая привычка советскую власть на людях ругать, тактичней надо быть, совсем человека засмущали.

Ещё из забавных случаем помню, как тащусь на троллейбусе в свою библиотеку в общежитии завода "Красный выборжец" и читаю книжку. Книжка - обёрнутый в газету -  том "Архипелага". Я уткнулся в книжку, никого вокруг не видя. Троллейбус (а вы помните его особый запах?) проезжает мимо Литейного, 4, я по инерции поднимаю голову и смотрю на здание, в которое, очень может быть, меня рано или поздно заберут. Но мысль эта совершенно лишена трагических коннотаций: заберут и заберут, бывает и хуже.

Но подняв голову, я краем глаза вижу, что сосед по сидению в виде коричневой сардельки тоже через плечо заглядывает, косит лошадиным глазом Пастернака в мою книжку, по инерции поднимает глаза поглазеть на чекистское подворье. Наши взгляды пересекается и он, качая головой говорит: а ведь это какая-то извращенная ирония, простите, анекдот: ехать мимо Литейного, 4 и читать "Архипелаг ГУЛАГ". На часах год так 1979-80 (в 1980 меня уже уволили). Забавно, но никакого страха: не побежит же сосед звать дружков Путина арестовывать антисоветчика? Да и сказал сосед свою тираду с интонацией лёгкого восхищения ситуацией и одобрения ее (так мне показалось). Я кивнул головой, вежливо улыбнулся и продолжил чтение. 

Я ехал работать библиотекарем на полставки, получая в месяц 40 рублей. Для меня это были большие деньги. Цена свободы. 

Я помню, как меня удивил тот же Витя Кривулин, когда сказал, что вторая культура себя изжила, он не считает себя неофициальным поэтом, он как бы просто поэт. Поверх барьеров. Я его не понял тогда, да и не очень понравилось мне услышанное. Но разница была огромной: я только опустился на дно, я кайфовал от обилия свободного времени и уймы интересного народа, населявшего питерский андеграунд. А Витя жил так второй десяток лет, как и многие другие, и устал, устали многие до раздражения на себя и судьбу. Нет, продаться были не готовы: продавались (и в достаточном количестве) другие, уже сидевшие на крючке. Но чистой радости от жизни на социальном дне (пусть и с ортопедической культурной подушкой) уже было меньше.

На этой усталости возник Клуб-81 (очень компромиссное явление). И альманах "Круг" (я, так как был молодой и борзый, отказался цензурировать свой текст, и с удовольствием очутился за бортом). Но многие согласились, и это согласие было ещё одним синонимом усталости.

Так что да - поколение дворников и сторожей - люди удивительные, такие редкоземельные металлы. Сама система общения, заменявшая все - была ни с чем несравнимой. Как ни с чем несравнимой на самом деле была и среда, и самое удивительное в ней было то, что люди с недюжинными дарованиями работали бесплатно. Как написал в эссе о Джоне Доне один критик: он писал стихи не в стол, а дабы прочесть их вечером друзьям. Но что дальше: прочёл друзьям, дальше-то что? А дальше прятал в стол (или, как Боря Кудряков, закапывал в только ему известных ямах в пригороде вместо с кучей консервов на всякий пожарный). Или издал тиражом в 6-8 экземпляров, как я, когда в издательстве Мити Волчека у меня вышло "трёхтомное собрание сочинений".

Сегодня андеграунд мифологизирован, так как перестройка - по разным причинам - выбрала на роли культурных героев представителей именно андеграунда, в основном, московского, Пригов, Рубинштейн, Гройс, Илья Кабаков, Эрик Булатов, Ваня Чуйков.

Питеру перестройка вышла боком, мачехой. Лучшие не востребованы до сих пор. Характерно, что из ленинградского подполья вышли музыканты и художники, в основном, так сказать, дети: Митьки, Цой, Гребенщиков (он был постарше  по возрасту, но дети - по статусу, и популярность с душком попсы), Курехин, куда менее мне интересный Тимур Новиков.

Но так или иначе возник миф, что андеграунд - это такая территория свободы и чистого воздуха, в котором что-то счастливо кипит и готовится, как в реторте, чтобы в нужный момент вдруг явиться публике готовым гением и культурным героем.

Но это получилось у избранных судьбой. А истощилась, поменялась надежда на вялое безразличие и бессилие - у многих.

При этом советский андеграунд, ленинградское и московское неофициальное искусство (пардон за медный звук кантаты) могло состояться только в особый момент советского застоя, когда почти все ничего не имели и ничего не знали. И сажали уже не всех. Бедными были многие, и даже богатые были бедными, так как официально бедными оставались.

Но все равно этот творческий взлет неразделим с самой поразительной ситуацией: люди работали без денег. Им не нужно было платить, они творили личную утопию, творчество было полностью лишено монетизации. Но стоило отвернуться от групповой психотерапии к окружающей реальности, как эта последняя напоминала тебе: дружок, ты, конечно, можешь писать и думать то да се, что твой левой ноге угодно, но тебя все равно никто не услышит.

Если обернуться, то советский андеграунд, советское неофициальное искусство - это такой Детройт: трущобы, не пригодные к жизни, а под скулой бьется голубая жилка жизни, по замыслу привычных катастрофических обстоятельств. Длинный, как кишка, коридор коммунальной квартиры, а на обоях в потрепанный цветочек - драгоценные   тени. Тени остались, что ещё?