Поездка без Таньки

Я не первый раз, уезжаю из дома без своей Таньки, прошлым летом я ездил с Мишей Шейнкером в Усть-Нарву к Ольке Будашевской, а теперь мы той же компанией отправляется сначала в Армению, где живет моя сводная сестра Юля, в потом в Грузию. Плюс я ездил в прошлом году в Нью-Йорк, чтобы легализовать Танькино свидетельство о смерти в консульстве и заказать свежий российский паспорт, хотя на родине не был с 2013 года и вряд ли в ближайшее время попаду.

Я не помню, переживал ли я в прошлый раз, что еду, типа, путешествовать без своей Таньки, честно говоря, не помню, но в этот раз мне почему-то труднее, будто я отправляюсь не в поездку в Европу, а совершаю какое-то предательство. Я все время думаю о ней, и не легко, не с грустью, а с каким-то надрывом: не знаю, зачем, чемодан решил собираться на ее постели, возможно, чтобы чемодан мне не мешал, но с таким же успехом я мог положить его на один из диванов или на полу в гостиной, где чаше всего ем и смотрю ютуб на своем смарт-тв. Но еда теперь у меня занимает всего несколько минут не потому, что я тороплюсь, а потому что ем так мало, что времени на это почти не нужно.

Со смерти своей Таньки я похудел более, чем на 45 кг, одно время это мне даже нравилось, так как появились вроде как кубики на прессе, правда, их надо было ощупывать, ибо кожа из-за сильного похудения покрыта сеточкой морщин, и даже если я втягиваю или напрягаю пресс, морщины полностью не уходят. Но в принципе — да, такой почти сушенный геракл, потому что мышцы с плеч и груди не совсем пропали, и у меня, скорее, даже спортивный вид, чем изможденный. Хотя и изможденный тоже.

У меня все рассчитано, я вернусь через три недели и куплю себе щенка, красно-белого американского голого терьера, которого я выбрал за беспомощный взгляд, потому что он должен заменить мне Таньку. Я даже придумал ему подпольное имя — Нюшка, но он мальчик, как ему все это подойдет, я не знаю. И как я справлюсь со своим новым жильцом, пока не знаю, и честно — очень боюсь.

Но более всего я боюсь какой-то версии обиды Таньки: как она может на меня обидеться, если ее нет, вот в ее комнате лежат два айпэда и ее макбук про, которые я собираюсь подарить своим друзьям. И этого-то мне как раз хочется, чтобы ее вещи, ей ненужные, ей мною подаренные, дали пусть небольшую радость, но тем, кого она любила, а я вообще общаюсь только с теми, кто был ей дорог.

И то, что вещи не будут просто лежать, как, по сути, все ее вещи, в нескольких раздвижных шкафах и на полках комода, мне на них все равно больно смотреть, но по-разному. Иногда взгляд просто скользит, ни за что не цепляясь и не спотыкаясь, а иногда нет — дергает за ниточку, распускает пряжу истории, историю покупки вещи или реакции на неё. И это мне больно. Мне все равно больно думать о своей Таньке, и то, что я раздарю некоторые ее вещи, возможно, мне будет легче, меньше за что цепляться взгляду и воспоминаниям.

У нас было несколько немного грустных, немного огорчительных событий, о которых мы никогда не вспоминали. Потому что это были какие-то ошибки, результат неточного договора, не больше, но в памяти остались с печальным хвостом, и здесь ничего не поделаешь.

Однажды это было летом, не помню, на каком курсе, мы точно не были еще женаты, но мы попали на вечеринку в группу Юрика Ивановского из физмата Политеха, компания в которой больше всех шумел заводной и обаятельный Жорка Дорофеюк, здоровяк, с которым мы уже ездили, кстати, тоже в Грузию, но с другой стороны, со стороны побережья — в Очамчиру, где прожили пару недель.

А в этот раз во время вечеринки они сговаривались съездить с палатками на озеро Разлив, но со стороны Сестрорецка, приглашали нас. Танька загорелась, мы заморачиваться с палатками не хотели, а договорились, что приедем днем, а они нас встретят на лодке у пристани, недалеко от железнодорожной станции. Я уже не помню, кто и что напутал, мы приехали с бутылками и какой-то жратвой, но никакой лодки у пристани не было, даже с самой пристанью что-то было не так. Очевидно, плохо договорились, или они чем-то увлеклись и о нас забыли.  Короче немного грустные мы постояли на берегу, всматриваюсь в другую сторону озера, но никого не увидели и побрели домой.

Это не было что-то ужасно неприятное, так бывает — договоришься, а из договора ничего не получилось, но я помню очень легкий оттенок грусти и одиночества, нами испытанного. И все — не думаю, что мы об этом случае с Танькой часто вспоминали.

У нас была своя компания, состоящая из бывших одноклассников. И хотя шел третий или четвертый курс, мы все равно держались друг друга, так как ценили свою «тридцатку», и она нас сплачивала. Мы вместе отмечали Новые года и дни рождения, очень часто встречались на выходных, покупали Гамзу в трехлитровой — если не ошибаюсь — бутыли. Но тут наступил какой-то период, когда что-то перестало греть как раньше. Так бывает, без всяких ссор отношения выдыхаются и перестают быть такими, как раньше.

Еще год, полтора, мы закончим свои институты, поженимся, пойдем на работу, и у нас сразу появится новая своя компании, отчасти старая из одноклассников, отчасти новая, тоже из выпускников «тридцатки», но из параллельного класса. У нас оказались общие литературные интересы, и они придавали общению новое и более актуальное измерение.

Вот так, перебирая подробности, можно разобраться в разных периодах нашей жизни. Потому что и эта вторая, если считать нашу компанию одноклассников первой, она тоже была поначалу очень для нас важной, все приезжали к нам, потому что у нас была своя квартира, у нас ночевали, спали на полу на одеялах. У нас была собака Джима, черный терьер, которую мы завели почти сразу после того, как какой-то маньяк набросился на мою Таньку в парадной.

Но и эта компания просуществовала всего несколько лет. На смену ей пришли знакомые из литературной среды, сначала я познакомился с шестидесятниками, не хочется называть известные имена, общался с ними. Но все-таки это было другое. Другое отношение к советскому. Не такое непримиримое, как у нас. А потом уже андеграунд, десятилетия подпольной жизни с самиздатскими журналами, эмигрантскими постреволюционными изданиями, новым политическим и литературным тамиздатом, свежим слоем чтения, литературными вечерами, клубом 81.

Но я помню Таньку, потому что все, о чем я сейчас вспоминаю, я вспоминаю, потому что помню и хочу вспоминать свою Таньку, чтобы она жила со мной и делила хотя бы память, прикосновением к ней и присутствием в ней.

И я помню еще один грустный разговор, когда наша и вторая компания из одноклассников и ребят из параллельного класса, нам очень близких и дорогих, вдруг тоже начала трескаться, начались какие-то выяснения отношений, и так получилось, что мы стали больше общаться с новыми знакомыми по андеграунду. Больше, чем с Аликом и Хулиганом, так звали этих наших друзей из параллельного класса тридцатки.

И как в случае с поездкой на пристань в Сестрорецке, где нас должны была встретить компанию Юрика Ивановского, но не встретила и это оказалось немного грустным. Когда начала разваливаться наша вторая компания, уже литературная, помню, как Таньке тоже стало грустно и она спросила: вот мы опять теряем друзей, ты уверен, что найдешь новых? И я уверенно отвечал, что, конечно, уверен, что у нас уже не первый случай, когда одна компания чем-то устаревает, и мы находим новую. Вот мы дружим с Витькой Кривулиным, Борей Останиным, Кириллом Бутыриным — ты считаешь, спросила она, что это полноценная замена тому, что было? Я не знаю, сказал я, в чем-то с Аликом и Хулиганом было легче, чем с Кривулиным и Останиным, а в чем-то… Ну, если тебя ничего нем беспокоит, сказала она, тебе виднее.

Но видней как раз было ей, Таньке, она своим женским чутьем ощутила, что я, теряя друзей, нахожу уже других, но не на таком уровне, на котором дружат в детстве и юности, это совсем другая дружба, с другим послевкусием. И Танька была права, так как увидела тенденцию, которая привела нас в эмиграцию, где вообще друзей уже не было. То есть было несколько знакомых по Гарварду, я, в основном без Таньки, встречался со Светой Бойм или ходил к Уильяму Тоду Третьему, но это была уже совсем не такая дружба и даже вообще не дружба, а такое профессиональное приятельское общение. А потом и оно прекратилась, Света умерла от рака, Тодд вышел на пенсию, у нас никто не появился, разве что спустя годы — Маша Виденяпина, как привет из прошлого. Потому что с не было легко и уютно, ибо она была из московского андеграунда, и, значит, интересы и вкусы были схожие.

Но в той тенденции, которая обозначила мне Танька много-много лет назад, когда стала рушится наша вторая компания из одноклассников и друзей из параллельного класса, и Танька своим вопросом, а мы с тобой не окажемся в конце концов одни, была права.

Мы остались совсем одни, ездили раз в год к Маше Виденяпинрй во Флориду, иногда она приезжала к нам. Да, в общем, и все. А я все-таки же не ощущал никакой тревоги: мне было достаточно моей Таньки, она заменяла мне всех и все. И заменяла так, знаете, как фанерка заменяет выбитое окно, да, она не окно, но ветер не дует, не холодно, все в порядке, просто если окно — дружба, то замена ее — замена и все. И когда она ушла, когда ушла моя Танька, которую я не спас и не удержал, я и остался в том самом одиночестве, о котором она меня предупреждала тысячу лет назад. Потому что обо всем надо думать вовремя. Надо думать, что можешь остаться один, один вообще на этом свете, плюс несколько близких друзей, но за океаном.

И вот теперь я собираюсь с ними встретится, в Европе, в Армении и Грузии, где мы с Танькой не бывали, разве что на черноморском побережье. И я готовлюсь, сегодня-завтра собрав чемодан, улететь через этот океан, а дома оставить мою Таньку, которой нет. Я это знаю, знаю, что ее нет и никогда не будет. Но я живу в квартире, в которой мы жили вместе и нам было хорошо, и я не чувствовал никакого одиночества: потому что у меня была ежедневная работа и Танька. И Танька осталась, правда, только в воспоминаниях. Я на ее постели собираю чемодан, уже запихнул два пакета с одеждой и еще два пакета памперсов, потому что мне нужны именно памперсы, мне так сделали операцию, что я должен раз в день (иногда чаще) менять памперсы, если не хочу ходить в мокром. Поэтому два пакета с собой. И память, память о моей Таньке, ее не положишь в чемодан, не завернешь в пакет, ее не оживляют вещи, которые я хочу раздарить, да некому.

Но как я буду дальше жить, когда вернусь? У меня появится собака, которую я хочу назвать также как звал свою Таньку, потому что ее мне никто заменить не может. Я даже не пытаюсь, но помню, как она беспокоилась, что мы останемся одни. Беспокоилась, потому что знала, с кем имеет дело, с каким неуступчивым и непримирим человеком, которого она всегда прощала или просто терпела, но другие-то не обязаны. И вот так я и буду жить, в одной квартире со своей Танькой, которой нет и никогда больше не будет.