Приятного вам…

Первая неделя в Тбилиси совершенно не похожа на неделю в Ереване и окрестностях. Я буду стараться избегать лобовых сравнений, потому что они самые удобные и яркие. И именно поэтому сомнительные. Однако то избыточно серьезное с очень простым фундаментом, что оставила после себя Армения, хочется уподобить Древней Греции, у которой тоже демократия была только для своих, а рабы как бы не помещались в рамку и поэтому работали за ее пределами. Но неужели Грузия — Древний Рим, который не читки требует  актера, а полной гибели всерьез?

Нет, конечно, противопоставление Греция — Рим не работает, потому что оно качели, приподнимая одно, опускается другое, а нам это не нужно. Но почему в Армении я был как бы в гостях, ни о чем не думал, ни с чем не сравнивал, только удивлялся близости христианских идеалов. А в Грузии почти сразу ощутил себя дома, и мне от этого стало плохо: во всей этой жизни на продажу, этого туристического Рая, в который превращен старый Тбилиси с сотнями ресторанчиков, винных лавок, магазинов сувениров. И, конечно, с сотнями тысяч руссоязычных релокантов, которые одновременно дойные коровы и образцы для самоутверждения тех, кому платят на самом деле так мало, что выпить ежедневно можно, а жить с семьей проблематично. И надо показывать небогатым гостям, как дорого им стоит это гостеприимство и безграничное хлебосольство за их же счёт.

Плюс я опять не столько стал видеть свою Таньку, сколько ощущал ее опять очень близкой себе. И не только потому что несколько раз окликал свою подружку именем другой умершей женщины, но тбилисская жизнь заставляла ощущать, что она где-то совсем неподалеку. Либо у этой цветной стены из широких и узких платков, один из который она могла бы купить, или в этом ворохе недорогих серебренных украшений в лавках древней Мцхеты, и мне хотелось найти ей что-нибудь по вкусу. Хотя она почти никогда себе ничего не покупала, потому что действовал какой-то мораторий по покупку новых вещей, не нужных для старой жизни. И я опять бился как птичка в ловушке или руках, пытаясь справиться с иллюзией или ложным видением.

Мы же бывали с ней в Грузии, мы были с ней на этом празднике из сверкающего дешевым блеском солнца на оттеняющем фоне из красного вина, желтого песчаного хлеба и южных фруктов, и я не мог избавиться от искушения ощущать ее ложную близость вместо горького отсутствия.

Мы неделю прожили в Сололаки, соединявшем древность и ветхость с туристической резвостью, а потом перебрались совсем в другой район, Ваке, где нет обмана и дурмана, но нет и той Грузии, которую все ищут за легкость встречи и дешевое расставание. А если нет туристического бума, нет и праздника с легкими слезами на глазах — просто жизнь без обмана и иллюзий, но зато втридорога, как всегда, если сам платишь за себя.

Было несколько картинок, которые стоит проявить. У подъема к нашей квартире в Сололаки на второй или третий день начался ремонт дороги — не самой дороги, как таковой, а какой-то прохудившейся коммуникации, кажется из воздушного газа, и это была картина, близкая к тому, как казаки пишут письмо турецкому султану. С утра до вечера на краях вырытого котлована стояли толпы людей, в которых идентифицировать инженеров и прорабов в отличие от зевак и наблюдателей, нам было невозможно. Но точно было одно — говорили здесь в миллион раз больше, чем работали. Говорили, молчали, смотрели в эту прорех на человечестве и чесали репу, но не работали. Мы так и не поняли, не  увидели конца этой эпопеи, мы переехали в другой район раньше, чем вынуждены были по пару разу в день проходить мимо, с удивлением рассматривая склад разнокалиберных труб и лица озабоченных мужчин, не решающихся броситьс в бурный поток и начать все-таки работать, а не думать над загадкой жизни.

Была еще одна малохольная подсказка: официанты в многочисленных ресторанах, понимая, что перед ними то или иное обличье русского человека, подав заказанную еду и вино, постоянно желали нам «приятного». Желали прилагательного с опущенным существительным, аппетит выпал, как перо из вставочки, этого слова я не слышал ни разу, зато нас провожал на трапезу эпитет чего-то хорошего и нарядного, ставшее просто приятным. «Приятного» говорил наш вестовой и ведущий в закрома грузинской кухни, и он, кажется, гордился этим сокращением, как остроумной шуткой. «Приятного» напутствовал он нас, и мы действительно отправлялись в путешествие по кисельным рекам и медовым берегам грузинского застолья, и ощущали, что только что пообщались не с Грузией как таковой, а вот с таким безлошадным ее образом из одного оставшегося прилагательного, без чего-либо более существенное, чем это обрезание.

И все же, несмотря на более, возможно, красочную и яркую изнанку грузинской жизни по сравнению со сдержанной армянской прямотой, мы возвращались как бы отчасти домой после сложного разговора в армянском варианте общения, оттенявшего наше несовпадение и наш восторг вместо грузинских объятий и гирлянды высокопарных слов. Грузия — возвращение домой, где нет никого из близких, все умерли или уехали, а Грузия продолжает стоять на берегу и со слезой в глазах махать нам приветственно платочком. Встречая нас прошлых, попавших в безвозвратно потерянное детство: и больно, и грустно, и все равно громогласно — мы входим в прошлую воду, в которую вроде бы невозможно входить дважды, но праздник длится, пока в кошельке звенят монеты, и все заняты своими ролями, от которых, возможно, устали, но других все равно нет. И уже никогда не будет.