Танцы с трупом

Для того, чтобы сделать явным огромную уязвимость позиции, наиболее распространённой среди сегодняшних оппозиционеров-эмигрантов, я расскажу одну историю. Четверть века назад выросшая из андеграунда премия Андрея Белого решила вручить награду Владимиру Сорокину. И ее функционеры, Боря Иванов и Боря Останин, попросили меня выступить на вручении премии с ее обоснованием.

Такая просьба была во многом вынужденной. Премия Андрея Белого, созданная внутри редакции самиздатского ленинградского журнала «Часы», отстаивала на самом деле традиционные, неоклассические и почвеннические тенденции Ленинградской неофициальной культуры, и московский концептуализм был для них чуждым и как бы ошибочным ответвлением. И вручение премии, в период, когда андеграунд уже давно приказал долго жить, сначала Рубинштейну, а теперь Сорокину имела неловкую цель залатать эту дыру, сделав вид, что ее не было, и премия изначально имела широкие горизонты. Но и обосновать смысл сделанного в литературе Сорокиным им было трудно, у них не было соответствующего языка.

О чем я сказал. У Сорокина есть ранний рассказ «Санькина любовь», где герой на фоне воспроизведений густых штампов деревенской советской литературы совершает на кладбище некрофильский акт с умершей девушкой, о чем потом поет под гармошку около дома: «Я свою любимую из могилы вырою, положу, помою, поебу, зарою».

Я построил свое объяснение доминирующего приема Сорокина на этом сюжете, только его любимой была советская литература, которую концептуализм вроде как сам и похоронил; но, как оказалось, жить без нее не может. Поэтому периодически выкапывает ее из могилы, в которую сам и положил, с отвращением, но и страстью ебет, а потом опять зарывает, потому что деконструкция советской литературы и была собственно основным приемом концептуализма.

Понятно, что этот некрофильский акт с трупом советской литературы был доминирующим приемом не только для Сорокина, но и вообще для московского концептуализма. Как бы ни старался тот же Пригов найти замену совку как объекту деконструкции, с поиском новой искренности или женской темы, деконструкция советского была его фирменным и узнаваемым приемом. И, конечно, это угнетало концептуалистов в период, когда совок уже кончился, хотя тому же Сорокину в большей мере удалось заменить советскую культуру как объект деконструкции на русскую. Но это все равно боковой эпизод, потому что в общественном сознании они оставались могильщиками совка.

Я это вспомнил, потому что сегодняшние политические эмигранты, как московские концептуалисты много лет назад, возятся с телом путинского режима как концептуалисты с телом советской литературы. Они полностью зациклены на Путине и его диктатуре, они постоянно с ней борются, теперь на расстоянии, что еще менее осмысленно, потому что находятся вне контекста актуальности и опасности. А такая операция как деконструкция неотделима от ответственности и опасности за ее проведение, в противном случае превращаясь в способ дразнить хищника в клетке: да он будет продолжать сердиться, но ответить тебе не может.

Понятно, почему это происходит. Эмигранты-либералы находятся в ущербном ценностном пространстве, фундированном войной путинского режима против Украины, и критики Путина находятся в слабой позиции, так как этнически, культурно лингвистически принадлежат тому же тело, которое осуждают. Но иной позиции как ура-проукраинской они не могут найти и по причине того, что за другую им просто не будут платить. Когда прямо в виде грантов, если это большое медиа вроде Дождя или Медузы, когда в виде лайков своей аудитории, в которой русскоязычные украинцы если не составляют отчетливое большинство (хотя очень часто составляют), но точно доминируют.

И это противоречие красноречиво. Они ненавидят путинский режим, но продолжают с ним танцы, потому что только, пока вертят его тело, они обретают те смыслы, которые ждет от них их аудитория. Да, они могли бы усложнять свою позиция, рефлексируя по поводу собственной ответственности за созревание авторитарно-тоталитарного режима в России, к чему они почти все приложили руку, служа либо самому режиму, либо его бенефициарам, владевших так называемыми либеральными СМИ в России до войны. Они могли бы включать в ракурс рассмотрения критику либеральной демократии, в европейском и тем более американском разливе, ответственной за правый поворот, приход к власти Трампа и других правых автократов, но это ценится по совершенно другому прейскуранту, нежели оголтелая критика Путина.

Однако противоречие это с ним останется — их деятельность — танцы с телом того, кого они ненавидят, критикуют, дезавуируют, но без кого вся из деятельность лишается последних отголосков смысла, если он вообще есть. Не мне судить о том, что я не принимаю и считаю малодушием. Но проблема останется: я свою любимую из могилы вырою.