Девочка в пижаме

Я вспомнил один эпизод из нашей с Танькой жизни, о котором не упоминал. Я наткнулся на него, так как постоянно перебираю прошедшую жизнь, как будто что-то ищу, как мы ищем, если что-то забыли или потеряли, и все трогаем, щупаем, перебираем — оно не оно?

Это было еще в школе, во время выпускных экзаменов, первым в июне был экзамен по литературе, а потом Танька заболела. Свалилась, как у неё бывает, сразу с огромной температурой под сорок, и от экзаменов ее в результате освободили. Оценки поставили как они были в итоге в журнале, но я об этом и не об этом.

Не помню, в какой из дней, наверное, после следующего или последнего экзамена решили пойти ее навестить, навестить больную одноклассницу. Наша школа была напротив метро Василеостровская, на углу Среднего и Седьмой линии, а Танька жила на углу Среднего и Второй. Третий-четвертый дом от угла. Пять минут идти. Я у неё ни разу не был, не был еще знаком ни с ее мамой, Зой Павловной, ни с папой, Александром Михайловичем.

Я вообще не помню, кто был инициатором похода к ней домой, точно не я, потому что мы с ней как раз почему-то поссорились. Я уже не помню причину, знаю, что я оказывал знаки внимания и Таньке, и ее ближайшей подружке Наташке Хоменок. И если я ссорился с одной, то тут же переключался на другую.

Мы, возможно, уже целовались, но никак не больше. Правда, у нас Танькой были телефоны, и вечерами мы подолгу разговаривали, Танька сидела на батарее в ванной, подложив под попу полотенце. а Наташка жила в Александровской в большом двухэтажном финском доме с круглой железной печкой, подванивающей душным теплом, и телефона у неё не было, и это ей здорово мешало и в конце концов помешало.

Короче большой шумной компанией одноклассников мы звоним в Танькину квартиру и толпой заходим, в коридор, потом большую комнату. Подробностей я не помню, Танька вышла в пижаме с замотанным горлом, не думаю, что мы с ней сказали друг другу даже пару слов, тем более, если были в ссоре. Но даже если нет, какие разговоры в присутствии пятнадцати-двадцати одноклассников, отношения даже у подростков —  дело тихое и вкрадчивое, свидетелей не любит.

Но потом вся эта история была описана. Не мной, я еще ничего тогда не писал, но наш одноклассник, Вовка Лалин, самый продвинутый и в математике, и в физике, высокий, темно русый, стеснительный, даже зажатый, что девочек всегда напрягает, Таньку в пижаме и с шарфом на шее описал в своей поэме. Наверное, он был в неё влюблен, мне он об этом не говорил, она тоже, но он написал большую поэму, почти роман в стихах, который больше напоминал письмо Татьяны к Онегину, даром, что Татьяна была Ларина, а он — Лалин. Но в поэме был какой-то страшно возвышенный и изысканно приподнятый образ больной очаровательной девочки, понятно, стихи были по-юношески эмоциональные и высокопарные, к ней он почему-то обращался на «вы», а девочкам, которые его окружали, нравились не высокопарные, а циничные мальчики. Но все равно — Танька стала героиней поэмы. И ей, возможно, это льстило, внимание умных мальчиков, но высокий стиль точно уже не пользовался популярностью, хотя я и не знал, что нравится девочкам, а зато точно знал — кто.

Я и не думал ревновать, у меня вообще этого не было, я ни за кого никогда не боролся, да и зачем, я не видел, чем Танька отличается от Наташки, кроме того, что у одной был телефон, а у другой не был. Обе были одинаково влюблены, одна блондинка, другая брюнетка, все во всех подробностях между собой обсуждали; Танька мне говорила, что Наташка с ней советовалась, так как я вроде предлагал ей прыгать с крыши. Такого я не помню и вообще не понимаю, зачем мне прыгать с крыши с Наташкой, я – не романтик, мне нравилось с ней болтать, смеяться, вышучивать, нравилось, что она теряет от меня голову, как и Танька, но никаких серьезных чувств у меня еще не было. Так, подростковые игры. Потом Наташка, страшно напуганная как-то ее позвала и сказала: не может ли она быть беременной, у нее моча красного цвета?  Но забеременеть от меня у неё вряд ли получилось бы, у нас с ней никогда, ни до, ни после ничего даже отдаленно не было из того, что способствует рождению детей. Даже какого цвета у неё трусы, я не знал, потому что никогда не видел. Но ее переживания были настолько сильные, что она думала от этого можно залететь.

А буквально еще через неделю экзамены кончились, вообще кончилась наша школьная жизнь, нам страшно не хотелось друг с другом расставаться, но когда мы поехали кататься на пароходе ночью во время тогда только первый раз объявленных Алых парусов, я целовался с Наташкой, а моя Танька с Сашкой Бардиным, еще одним ее воздыхателем. И нашим близком приятелем. Я прекрасно понимал, что Танька мне так мстит, подростковая игра в любовь.

Потом мне Танька рассказывала, что плакала недели напролет и не поехала на наш пикник на даче Ленки Хохули, потому что не могла смотреть на меня и Наташку. С Бардиным у неё ничего не получилось, так бывает.

Вот я описываю то, что очень хорошо вижу, я помню Таньку в девятом и десятом классе, она мне нравилась, но не так, чтобы очень, но я все равно вижу ее отчетливее, чем себя. Этот мальчик, от которого девочки теряли голову, мне совершенно непонятен. Потом все встанет на место, на четвертом, кажется, курсе я начал писать, да, я все время очень много читал, меня любил наш учитель литературы Герман Николаевич Ионин, хотя я устроил с ним публичный спор по поводу статьи Ленина о партийной литературе, у меня хватало наглости сказать, что партийной хорошая литература не бывает. И он с досадой сказал мне, что я — безответственный.

Но все равно я ничего в этом мальчике не понимаю, да, за словом в карман не лез, был не по возрасту начитанный, очень самоуверенный, но что в нем искали и находили девочки, это мне совершенно непонятно. Ведь ничего еще не было, кроме апломба. Ироничный, беспощадно и больно ироничный, ни к чему не относился серьезно, или мне это только кажется.

Затем пришла пора вступительных экзаменов, Танька, если по уму, должна была и хотела поступать на филфак, на английское отделение, так как у неё английский был хороший, а все эта физика-математика была неинтересна, но она поплелась за нами с Юриком Ивановским в Политех. Но я в это время встречался с Наташкой, хотя в какой-то момент (не помню и уже никогда не вспомню) с ней мы тоже поссорились. Я ждал, что она позвонит, мы объяснимся, не ехать же мне в Александровку. Но она решила показать характер, потом всю жизнь не могла себе этого простить, пару недель пролетели, и я позвонил Таньке.

Уже наступил сентябрь. Она только что приехала из колхоза, вымылась с наслаждением горячей водой, начала чистить перешли, и вдруг я звоню и предлагаю встретиться, как ни в чем не бывало. И мы договорились встретиться у метро на канале Грибоедова, напротив, дома Книги, встретились и пошли по набережной в сторону Невы. Вот и все. Я помню, как дул ветер, довольно прохладно, ранняя осень, я держал ее за локоть и сделал свой выбор.

Потом прошла целая жизнь, я ее уже описал, повторяться не буду, Наташка Хоменок давно умерла, перед этим отдала свою квартиру какой-то религиозной секте. Но мы уже почти не виделись. Умер и ее муж Юрка. И младшая сестра Валечка. Потом началась путинская эпоха, все наши друзья, в том числе по андеграунду стали путинистами, нам стало одиноко в нашем городе, и мы решили поехать в Америку, где уже жили мои родители и в Гарварде учился наш сын.

И вот перед отъездом Танька начала перебирать бумаги и решила уничтожить все свои девичьи дневники, которые вела, пока мы учились в школе, институте, потом поженились, стали жить вместе, а она все писала и писала. А перед отъездом решила их сжечь. Или не сжечь, но уничтожить, каждую страницу разрывала на несколько кусков и выбрасывала. Моего совета она не спрашивала, она поставила меня перед фактом, я бы, конечно, посоветовал ей ничего не уничтожать. Но она говорила, что не хочет, чтобы кто-то когда-либо читал написанное ею и понимал, до какой степени она была дурочкой. Влюблённой дурочкой.

Но если бы она меня спросила, то я бы сказал, что именно такой она мне больше всего нравилась. И если я на ней потом женился, то именно потому, что она первая сказала мне, что любит меня, а я ничего не сказал в ответ, может быть, поцеловал или как-то пошутил, потому что я всегда шутил и не хотел о таких вещах говорить в пафосных словах. А значит, и вообще не говорил. Но ее преданность на самом деле невероятно ценил, и видел потом долгие годы, как через неё — молодую женщину, потом просто женщину и даже женщину в возрасте просвечивает та самая девочка в пижаме и с замотанным горлом, которые вышла к нам, своим одноклассникам, пришедшим ее проведать после последнего экзамена. Потом она расскажет, что ее попросили и своей рукой она всем заполняла школьные аттестаты, своим круглым девичьим почерком без ошибок и исправлений. И я могу полезть в ящик у меня за спиной и найти этот аттестат, новенький, как будто вчера заполненный ее почерком.

А когда она сказала, что уничтожила свои девичьи дневники, я расстроился и спросил о поэме Лалина, где он описал свое впечатление от девочки в пижаме, но я не помню, что она ответила: разорвала вместе с другими бумагами или оставила, и эта поэма где-то лежит на наших антресолях квартиры на Бабушкина.

Но для меня она никогда не была дурочкой, напротив, чем больше шла, текла и бежала вперёд жизнь, тем чаще я останавливался, оборачивался и видел девочку, которая рассказала мне о своей любви на танцах в физкультурном зале на четвертом этаже нашей тридцатой школы под громыхание музыки через колонки. И меня никогда не удивляло, что она мне это сказала, я всегда как само собой разумеющееся воспринимал что у девушек и женщин, не всех, наверное, не было возможности проверить, кружится голова, если я им просто смотрю внимательно в глаза. И тогда меня это не удивляло и даже не занимало, а теперь я совсем не понимаю, что такое они видели в этом нахальном самоуверенном мальчишке, который ничего еще в жизни не добился, а держал себя так, как будто знает о себе то, чего не знал никто и он в том числе.

И мне горько, что она уничтожила своей дневник, что стала стесняться своих чувств, что если я даже приеду когда-нибудь и полезу на антресоли нашей квартиры на Бабушкина, то ничего, совсем ничего не найду. А как бы я хотел прочитать, что думала о мне и себе эта девочка шестнадцати лет, которую я вижу просвечивающей через всю нашу жизнь, и как мне больно, что ее больше нет и никогда не будет, а я буду один и никакой влюбленной дурочки рядом. Разве что поэма Лалина где-то там еще лежит.