Жизнь прошлым

Благодарю за поздравления.

Я не знаю, как справлять свой д/р без моей Таньки: ни приготовить, ни стол накрыть, ни рюмкой чокнуться не с кем. Меня же, кроме как по интернету, никто не поздравит. Да, я сам умею готовить, могу, наконец, купить готовую жратву в магазине, но ничего в горло не лезет в одиночке, когда я ем перед компьютером или телеком. Потерянные за год 50 кг не случайны, и это не только монжеро. Хотя если думать, почему я один, то это представляется мне вполне адекватной платой за высокомерие, тщетно скрываемое вежливостью, и колючий снобизм. Кстати, собираюсь написать о том, что наказание нас жизнью почти всегда справедливо и заслужено, но это другая тема.

Мои дни рождения не просто устраивала Танька, они именно для нее носили характер легитимного праздника (если вы понимаете, о чем я), памятные даты, мне вообще-то безразличные, для нее имели сакральный смысл. Но я, пытаясь вспомнить хоть что-то из этих дат, все равно упираюсь в образ своей Нюши, и что с этим делать, пока не решил.

Моя самая близкая подружка написала мне тут, что я всех заебал своими писаниями о Таньке, мол, она ее любила, но уже нет сил сочувствовать и вообще погружаться. Мои тексты о ней — издевательство над читателями, которым неловко не отметиться лайком, но характерно, что все последние публикации вообще не имеют комментов, что и показывает, как я всех утомил.

Я с ней согласен, но ничего не могу и не хочу менять, и, хотя соврал бы, сказав, что не завишу от реакций, но это тот случай, когда у меня, кажется, нет другого выхода. Помимо того, что мне надо затыкать пустоту своей жизни, а у меня теперь нет иных занятий, кроме писания, но писать о политике чаще я не могу, я же не новости обсуждаю, мне нужна перспектива для обобщения. Есть, конечно, бассейн и упражнения с тяжестями, но времени слишком много, а потратить его не так просто.

Вечность назад как-то мы сидели у Пригова дома (он меня – помню — встретил в купальном махровом халате, одетом прямо на плавки, и с веником в руках: убирал квартиру к моему приходу), и Пригов мне объяснял, почему днем пишет стихи, а ночью рисует. Обычно просто шариковой ручкой. У меня есть его рисунки. Я это как-то прокомментировал, а он мне ответил: что телевизор не смотрит, а как-то убивать время надо. Мы же все невротики и рабы непрестанной деятельности, Таньку это во мне бесконечно раздражало, от меня, наверное, никогда не исходили волны покоя, о котором она мечтала, один перманентный поиск растраты переполнявшей меня энергии.

И вот теперь одним из способов занять себя стали писания, воспоминания, какие-то заметки о ней самой. Думаю, ей это тоже вряд ли понравилось бы, она была тихая, скромная, но в своей вроде как слабости — непреклонная, впрочем, мы все наибольшую силу проявляем, защищая свои слабости. А моя главная слабость сегодня – зависимость от нее. Ее нет, я это усвоил, более того, если то место, которым я был прикреплен к ней, это как бы рана, то рана безусловно заживает, затягивается ряской, но главное не меняется – моя зависимость от возможности вызвать ее образ и жить с ним контрабандой, пока он в работе, в письме, пусть это даже неполная страничка. Мне нужна она, и мне нужно причинять себе боль, изводить себя, доводить почти до того, что у людей более искренних на выражение чувств именуется истерикой, и как от этого отказаться, я пока не вижу.

Тут обнаружил, что не могу носить летние рубашки, которые она мне покупала или мы покупали их вместе, что куда более вероятно: просто не могу на них смотреть. Футболки беру спокойно и ничего не чувствую, как будто они стерильны. А рубашки – не могу, надо их куда-то убрать, что ли, и купить новые. Но ведь Танька всегда была здесь на страже: купил новую рубашку – выброси старую, нельзя превращать жизнь в склад. А теперь никто ничего не запрещает.

Я два года ничего не снимал. Почему-то возникла рифма между камерой и той женщиной, с которой я всего два месяца не дотянул до золотой свадьбы и которую снимал, снимал, снимал. То есть я беру камеру и что-то мне начинает мешать, будто соринка в глазу. К тому же все маршруты с поиском бездомных в центре Бостона пропитаны ею, я хожу по минному полю ее мгновенных воскрешений; каждое само по себе вроде как ерунда, мало ли что приходит на память, но все вместе похоже на страх, что ли. А мне страх в себе с детства отвратителен.

Но вот накануне своего д/р решил поехать. Резоны те же. Надо себя чем-то занять, сама прогулка по улицам вокруг Boston Common — меньше часа. Но доехать, запарковаться, вернуться обратно, обработать фотографии, потом написать к ним текст, это все тянет почти на полдня работы. Да и потом как-то стыдно, у меня простаивает очень хорошая камера, о которой я так мечтал, а она лежит и тихо ждет зябкого прикосновения чужих безразличных рук.

Что сказать – ничего не изменилось за два года моего отсутствия. Пространство вообще нас не замечает, оно позволяет войти к нему запросто через приоткрытую дверь, но само наше присутствие или тем более отсутствие никак не фиксируется. Я прошел знакомым маршрутом, снял тех, кого встретил, плюс как всегда своих бывших коллег-экскурсоводов. Единственная разница – меня никто не ждал на скамейке у центральной аллеи, там пусто, вернее, там сидят какие-то люди, но меня, кажется, никто не ждет. Это и есть пароль жизни. Вокруг курится обычная жизнь, а ты ощущаешь себя как шпион-невидимка, высадившийся в чистом поле, идешь, не оставляя следов, и думаешь о прошлом, которое и есть жизнь.

В России на мой д/р почти всегда была жара, Танька была в нарядном летнем и голом, как будто праздновала наступление нового и любимого лета, она любила тепло, как змея, сбрасывающая надоевшую за зиму черствую кожу. Она смотрела лукаво и говорила: вот наступила пора, женщины начинают раздеваться, и мужчинки обнаруживают, что у них есть грудь.

Из моих воспоминаний можно построить сразу несколько жизней, в которых не будет ничего общего, или наоборот, все будет общее, кроме конца. Как у меня, когда я на мгновение останавливаюсь перед очередным homeless, прошу разрешения снять, а потом лишь нажимаю на кнопку спуска, другой рукой ища бумажный доллар в кармане.

А в самом конце снял пожилую даму в соломенной шляпке, она – не бездомная, у нее просто лицо с тщательно прорисованной прошедшей жизнью, не зря жила, как, впрочем, у многих старых людей, а интерес к чтению лиц и заставляет меня нажимать на затвор моей камеры. И увидеть прошлое.